Риф, или Там, где разбивается счастье.

XXXIX.

Наутро Анна проснулась с унизительным воспоминанием о предыдущем вечере.

Дарроу был прав, говоря, что их жертва никому не пойдет на пользу; и все же она, кажется, смутно понимала, что существуют вещи, не подлежащие испытанию по этому критерию. Она, во всяком случае, должна была — этого требовала гордость, и его, и ее собственная, — воздержаться от повторения подобных сцен; и усвоила, что это не в ее силах, пока они вместе. Однако, стоило ему предоставить ей возможность освободиться, все ее рассуждения улетучились и остался только слепой страх потерять его; и она увидела, что они двое глубинно и неразрешимо связаны, как деревья, чьи корни переплелись. Она долго раздумывала над своим положением, смутно сознавая, что для освобождения необходимо прибегнуть к внешней помощи. И постепенно решение, кто может ей помочь, созрело. Только Софи Вайнер могла спасти ее — только Софи Вайнер могла вернуть ей потерянный покой. Она отыщет ее и скажет, что рассталась с Дарроу, и потом пути назад не будет, и ей волей-неволей придется идти вперед одной.

Любое оправдание действия было как своего рода болеутоляющее, и она отправила служанку к чете Фарлоу с запиской, в которой просила узнать, не примет ли ее мисс Вайнер. Служанка долго не возвращалась, а когда наконец появилась, то принесла клочок бумаги с адресом и устное послание, что мисс Вайнер уехала два дня назад и находится сейчас у своей сестры в отеле поблизости от площади Звезды. Служанка добавила, что миссис Фарлоу под тем предлогом, будто планы мисс Вайнер все время меняются, сперва не хотела выдавать эти сведения; и Анна предположила, что девушка переехала из дома друзей и попросила их никому не сообщать новый адрес, дабы ее не нашел Оуэн. «Она полна веры в себя, а я нет», — размышляла Анна, и эта мысль послужила новым стимулом для действия.

Дарроу объявил, что заглянет к ней вскоре после ланча, а утро было уже в самом разгаре, так что Анна, все еще сомневаясь в своей стойкости, решила немедленно поехать по адресу, который дала миссис Фарлоу. По дороге она пыталась припомнить, что слышала о сестре Софи Вайнер, но, кроме восторженного рассказа девушки о том, какая прелесть эта неведомая Лаура, могла вспомнить лишь некие смутные намеки миссис Фарлоу на ее артистические способности и матримониальные неурядицы. Дарроу упоминал о ней, но лишь однажды и очень скупо — та, мол, проявляет, видимо, очень малый интерес к благополучию Софи и во всяком случае географически слишком далека от нее, чтобы оказывать какую-то практическую поддержку; и Анна размышляла, какое стечение обстоятельств свело сейчас сестер. Миссис Фарлоу говорила о ней как о знаменитости (в какой области, Анна не могла вспомнить); но у миссис Фарлоу знаменитостей был легион, а имя на клочке бумаги — миссис Мактарви-Бёрч — ни в малейшей мере не ассоциировалось у Анны со славой.

Ожидая в грязном вестибюле отеля «Чикаго», Анна ясно представила себе, что скажет Софи, — казалось, та уже стоит перед ней, — и душа ее упала с высоты своей смелости, когда долго отсутствовавший портье наконец вернулся с сообщением, что мисс Вайнер больше не проживает в отеле. Сомневаясь, что правильно его поняла, Анна спросила, не имеет ли тот в виду, что молодая дама отсутствует в данный момент; но портье ответил, что та съехала накануне. Иных сведений у него не было, и, поколебавшись секунду, Анна отправила его обратно, узнать, не сможет ли миссис Мактарви-Бёрч принять ее. Она подумала, что Софи, возможно, взяла с сестры слово не выдавать ее тайну, как и с миссис Фарлоу, и что личное обращение к миссис Бёрч способно дать не столь отрицательный результат.

После долгого тревожного ожидания портье возвратился с утвердительным ответом; и ветхий запинающийся лифт повез ее мимо двух запущенных лестничных площадок на третью.

Там провожатый направил ее по извилистому коридору, пропитанному запахом прибывшего морем багажа, и наконец она оказалась перед дверью, из-за которой до нее одновременно донеслись сильная вонь табачного дыма и звуки приглушенной перебранки. Она постучалась, и спор внутри затих; через минуту дверь распахнулась, и появился красивый молодой человек со встрепанными волосами и в помятой одежде, из чего она заключила, что он только что долго валялся на диване, это подтверждали и разбросанные придавленные подушки. Диван и рояль с корзиной увядших роз на нем, жестяная коробка с печеньем и опустошенный поднос, на котором приносили завтрак, заполняли почти все пространство узкой гостиной; в оставшемся свободном углу сидел, со смиренным видом изучая подкладку своей шляпы, еще один мужчина, низенький и смуглый.

Анна нерешительно застыла на пороге, но, когда она назвала имя миссис Бёрч, молодой человек вежливо пригласил ее войти, одновременно бросив нетерпеливый взгляд на молчаливого наблюдателя в углу.

Тот, подняв глаза, круглые и навыкате, остановил взгляд не на молодом человеке, а на Анне, и несколько мгновений изучал ее так же внимательно, как до этого внутренность шляпы. Она чувствовала, что ее пристально рассматривают, все подмечая и оценивая; и когда он наконец поднялся и направился к двери, казалось, вывод был сделан положительней, чем он по какой-то причине надеялся. На пороге он встретился взглядом с молодым человеком, обменявшись итогом визуальной разведки, столь же исчерпывающей, сколь мгновенной; и эта короткая сценка странным образом так много сказала Анне, что она не удивилась, когда молодой человек, подтолкнув к ней кресло, по-компанейски предложил ей сигарету. На ее вежливый отказ он заметил, что сам он закурит, если она не возражает; и пока он в поисках спичек шарил в широких карманах и за фотографиями и письмами, заполнявшими узкую каминную полку, она рискнула еще раз осведомиться о миссис Бёрч.

— Одну минутку, — улыбнулся он, — думаю, у нее массажист.

Он говорил на гладком английском, лишенном национального характера, который, как и взгляд его глаз с длинными ресницами, и чарующая, всегда готовая появиться улыбка, предполагал долгую учебу всем искусствам выгоды. Наконец, обнаружив спички на полу рядом с диваном, он закурил сигарету, откинулся на подушки и на слова Анны, что, к своему огорчению, ей приходится беспокоить миссис Бёрч, ответил, мол, ничего страшного, та всегда заставляет всех ждать.

В облаках дыма от все новых сигарет они какое-то время продолжали болтать на нейтральные темы, но, когда наконец Анна снова намекнула на желательность увидеть миссис Бёрч, он вылез из своего угла дивана, легко пожимая плечами и бормоча: «Совершенно безнадежна», и неспешно удалился в соседнюю комнату.

Анна еще продолжала спрашивать себя, давно ли и при каком стечении обстоятельств много раз бывавшая замужем Лаура приобрела партнера, наделенного столь выдающейся способностью чаровать, когда молодой человек вернулся и объявил:

— Она говорит, вы можете зайти, если вас не смутит видеть ее в постели.

Он посторонился, пропуская Анну, и она оказалась в затененной неприбранной надушенной комнате с единственным окном, задернутым розовыми шторами, и пышноволосая блондинка с голой шеей улыбалась ей с розовой кровати в обширных следах пудры, осыпавшейся с пуховки.

— Вы же не против? Он обходится мне так ужасно дорого, что я не могу позволить себе отослать его, — объяснила миссис Бёрч, простирая унизанную кольцами руку к Анне, не уверенной, кого та имеет в виду, своего массажиста или мужа.

Не успела Анна ответить, как розовая ширь судорожно зашевелилась и нечто похожее на еще одну пуховку рванулось к Анне с лаем, напоминающим треск пробок, вылетающих из лилипутских бутылок шампанского.

— Если вы только дадите ему карамельку!.. — резко подавшись вперед, одышливо крикнула миссис Бёрч. — Там, в коробке на туалетном столике… это единственное, что может его успокоить… — И когда Анна бросила агрессору лакомство, а тот скрылся с ним под покрывалом, его хозяйка со смехом упала на подушки. — Не правда ли, прелесть? Князь подарил мне его на днях в Ницце… но он просто несносен, — призналась она, лучезарно улыбаясь гостье.

Изумленной Анне она, в розовой полутени полога, напоминала странную литографическую копию Софи Вайнер или, скорее, то, какой Софи могла бы стать с годами, несмотря на всю пудру. Лаура была крупнее сестры, с более светлыми волосами, более грубыми чертами лица, однако в ее взгляде и движениях было нечто, что тревожно напоминало самое чистое и самое привлекательное в Софи; и, протянув полную руку через кровать, она будто отдернула тусклую завесу с туманных далей семейной истории.

— Присаживайтесь, если найдете место, — радушно посоветовала она и добавила, когда Анна присела на краешек стула, на спинке которого висела разнообразная одежда: — Пение отнимает у меня столько времени, что погулять некогда, растрясти жирок — это самое худшее в жизни певицы.

Анна поддакнула и проговорила:

— Надеюсь, мой визит не доставил вам неудобства. Я сказала мистеру Бёрчу…

— Какому-какому мистеру? — переспросила лежащая красотка. — Ах, Джимми! — с легким смешком воскликнула она, словно поясняя больше себе, чем Анне.

А та нетерпеливо продолжала:

— Из слов миссис Фарлоу я поняла, что ваша сестра у вас, и я отважилась прийти, потому что хотела спросить, когда смогу застать ее.

Миссис Мактарви-Бёрч откинула голову и уставилась на нее долгим взглядом.

— Уж не желаете ли вы сказать, что тот идиот внизу не объяснил вам? Софи съехала вчера вечером.

— Вчера вечером? — повторила Анна.

Внезапный ужас охватил ее. Неужели девица провела всех их и уехала с Оуэном? Это было немыслимо, однако так поразило ее, что она не могла удержаться от признания:

— Портье сказал мне, но я подумала, что он, может быть, ошибается. Миссис Фарлоу считала, что я найду ее здесь.

— Это случилось так внезапно, не думаю, что она успела сообщить Фарлоу. Получила телеграмму от миссис Мюррет только вчера и просто побросала вещи в чемодан и помчалась…

— Миссис Мюррет?

— Ну да. Софи уехала в Индию с миссис Мюррет; они должны встретиться в Бриндизи, — со спокойной улыбкой сказала сестра Софи.

Анна сидела, словно оцепенев, глядя на неубранную комнату, розовую постель и ничем не примечательное лицо среди подушек.

— Они страшно поссорились прошлой весной — полагаю, вам известно об этом, — продолжала миссис Мактарви-Бёрч, — но я сказала Софи, лучше проглотить обиду, пока старушка не возражает… Мне, как актрисе, конечно, некогда заниматься ею…

— Конечно, — машинально кивнула Анна.

Озадаченная, погруженная в мучительные раздумья, она насилу сознавала, что миссис Бёрч продолжает объяснения:

— Естественно, я не вполне одобряла ее возвращение к этой мегере. Высказала ей все, что думала… Сказала, что она сваляла огромного дурака, отказавшись от места у вас. Но Софи неугомонная — всегда такая была… взбрело ей в голову, что лучше она отправится в путешествие…

Анна встала, подыскивая слова для прощания. Звук отодвигаемого стула пробудил в белой собачонке затаенную злобу, и та снова закатила истерику, заглушив дальнейшие признания хозяйки. В поднявшемся шуме Анна попрощалась жестом, и миссис Бёрч, которой удалось на мгновение накрыть любимчика подушкой, выкрикнула:

— Заходите еще! С удовольствием спою для вас.

Анна пробормотала слово благодарности и повернулась к двери. Отворив ее, она услышала позади крик хозяйки:

— Джимми! Ты слышишь меня? Джимми Бранс! — И затем, поскольку тот не отзывался: — Скажите ему, пусть вызовет для вас лифт!