Риф, или Там, где разбивается счастье.

XXVIII.

Когда он вышел из комнаты, Анна продолжала стоять в той же позе, в которой он оставил ее. «Я должна поверить ему! Должна поверить!» — сказала она себе.

Только что, в минуту, когда она обнимала его за шею, она была объята ощущением полного покоя. Все духи сомнения были изгнаны, и ее любовь снова была чистой обителью, где всякая мысль и чувство могли жить в блаженной свободе. А потом, подняв лицо к Дарроу и встретив его взгляд, она как будто заглянула в руины его души. Только так она могла выразить это. Будто он и она смотрели на одно и то же с разных сторон, и сторона, которую видела она, вся была свет и жизнь, а он видел кладбище…

Она не твердо помнила сейчас, кто заговорил первый, да и что вообще было сказано. Ей только казалось, что мгновением позже она очутилась в другом конце гостиной — которая неожиданно стала столь тесной, что, даже при том расстоянии между ними, она чувствовала, будто он касается ее, — и кричала ему: «Так это поэтому она уезжает!» — и читала признание на его лице.

Значит, это он и скрывал, они скрывали: он встретил девушку в Париже и помог ей в ее стесненных обстоятельствах — одолжил денег, неуверенно предположила Анна, — и она влюбилась в него, а при новой встрече страсть неожиданно овладела ею. Откинувшись на спинку дивана, Анна читала все это на его лице.

Девушка была в отчаянном положении — перепугана, без гроша, возмущена случившимся и не знающая (с такой женщиной, как миссис Мюррет), какой новой несправедливости следует ожидать; и Дарроу, встретив ее в столь тяжелый час, пожалел, дал ей совет, был добр с ней — с фатальным, неминуемым результатом. Таковы были факты, как они увиделись Анне, по крайней мере внешняя их сторона, а в тайные лабиринты, которые могли таиться за ними, она углубляться не осмеливалась.

«Я должна поверить ему… должна поверить». Она повторяла эти слова как заклинание. В конце концов, с его стороны было естественно так поступить: до последнего защищать несчастный секрет девушки. Его жалость к ней передалась Анне, пробудив чувство более глубокое и более свойственное ей, чем муки ревности. Она жаждала из спокойствия своего блаженства протянуть ему руку сострадания… Но Оуэн? Что будет с Оуэном? Она в долгу прежде всего перед ним — она обязана защитить его не только от всего тайного, что неожиданно узнала, но и — главное! — от возможных последствий. Да, девушка должна уехать — в этом не может быть сомнения, — Дарроу сам понял это с самого начала; и при этой мысли ее внезапно охватило невероятное облегчение, словно она отказалась от иллюзорной попытки быть великодушной, на что не была способна…

Единственное, о чем она могла сейчас думать, — это о том, что Софи уезжает незамедлительно; через час ее уже не будет в доме. Как только девушка уедет, будет легче убедить Оуэна в том, что это конец их отношений; если необходимо, повлиять на девушку, чтобы она дала ему это понять. Но Анна была уверена, что этого не понадобится. Было ясно, что Софи Вайнер покидала Живр без мысли когда-нибудь снова увидеть его…

Неожиданно, когда она пыталась привести в порядок мысли, она услышала, как Оуэн зовет из-за двери: «Мама!..» — он редко называл ее так. В его голосе звучала новая нотка — нотка радостного нетерпения. Она поспешила к зеркалу, посмотреть, с каким лицом предстанет перед ним; но, прежде чем она успела привести себя в порядок, Оуэн уже был в комнате и кинулся к ней с объятиями, как школьник.

— Все хорошо! Все хорошо! И это все благодаря тебе! Я готов понести самое строгое наказание — на колени на горох, сто пятьдесят «Аве Мария»… Я обо всем договорился с ней, и теперь она отправила меня к тебе, и ты можешь называть меня каким угодно дураком. — Счастливо смеясь, он отпустил ее. — Я простою в углу до следующей недели, а потом поеду повидать ее. И она говорит, что я обязан этим тебе!

— Мне? — произнесла она первое слово, за которое смогла ухватиться, стараясь устоять в вихре его радости.

— Тебе: ты была так терпелива и так мила с ней; и еще ты сразу поняла, каким я был ослом! — Она сделала попытку улыбнуться, и это сработало — вызвало у него ответную улыбку до ушей. — Это не так трудно было заметить? Нет, я признаю, что для этого не нужно микроскопа. Но ты была такой мудрой и замечательной — ты всегда такая. Я как с ума сошел в эти последние дни, просто сошел с ума — ты и она вообще могли бы умыть руки! А вместо этого все кончилось хорошо — хорошо!

Она слегка отстранилась от него, стараясь удерживать улыбку и не позволить ему увидеть, что скрывается за ней. Действительно, теперь или никогда ей надлежит быть мудрой и замечательной!

— Я так рада, дорогой, так рада! Если только ты всегда так думал обо мне…

Она замолчала, едва понимая, что сказала, и в ужасе оттого, что собственными руками заново связала узел, который, казалось ей, был разрублен. Но она увидела, что Оуэн хочет сказать что-то еще, что-то, что сказать было трудно, но абсолютно необходимо. Он поймал ее руки, привлек к себе и, собрав лоб в капризные смеющиеся складки, крикнул:

— Слушай, если Дарроу хочет тоже назвать меня чертовым ослом, не останавливай его!

Прозвучавшее имя Дарроу вернуло острое ощущение главной опасности, напомнив о тайне, которую нужно было скрывать от Оуэна, чего бы это ни стоило ее измученным нервам.

— Знаешь, он не всегда дожидается распоряжений! — В общем, ответ получился лучше, чем она опасалась.

— Имеешь в виду, что он уже назвал меня так? — отозвался на это Оуэн радостнейшим смехом. — Что ж, тем лучше; теперь мы можем перейти к тому, что у нас на повестке дня… — Он глянул на часы. — Как ты знаешь, дорогая, она уезжает примерно через час; она и Аделаида, наверное, уже наскоро перекусывают сэндвичами. Спустишься попрощаться с ними?

— Да… конечно.

По правде говоря, пока он болтал, в ней росло понимание, что необходимо снова увидеть Софи Вайнер, пока та не уехала. Мысль эта была глубоко неприятна: Анна решила избегать случайных встреч с девушкой, пока не разберется с собственными трудностями. Но было очевидно, что, поскольку им предстояло расстаться меньше чем через час, ситуация приняла новый оборот. Софи Вайнер, по видимости пересмотрев свое решение мирно, но недвусмысленно порвать с Оуэном, вновь встала на ее пути загадочной угрозой; и в душе Анны родился смутный порыв к сопротивлению. Она почувствовала прикосновение Оуэна к руке.

— Ты идешь?

— Да… да… сейчас.

— В чем дело? У тебя такой странный вид.

— Что значит — странный?

— Не знаю: встревоженный… недоумевающий.

По его внезапно изменившемуся лицу она поняла, какой у нее, должно быть, вид.

— Разве? Ничего удивительного! Благодаря тебе у всех нас было волнующее утро.

Но он не отступал:

— Но сейчас, когда для этого нет причины, ты более взволнована. Что, черт возьми, случилось за время, пока я тебя не видел?

Он оглядел помещение, словно искал ключ к ее тревоге, и в ужасе оттого, что он может догадаться, она ответила:

— Ничего не случилось — просто я очень устала. Не попросишь ли Софи саму подняться ко мне?

Дожидаясь девушки, она старалась придумать, что сказать, когда та появится; но никогда еще она так ясно не сознавала свою неспособность иметь дело с двусмысленностью и уклончивостью. Ей не хватало суровой школы опыта, и инстинктивное презрение ко всему, что было не столь чисто и открыто, как ее душа, отвращало ее от познания неоднозначности и противоречивости других людей. Она сказала себе: «Я должна выяснить», хотя все в ней сжималось в отвращении, оттого что придется это делать таким способом…

Софи Вайнер появилась почти немедленно, одетая подорожному и с небольшим саквояжем в руках. Лицо у нее все еще было бледное и осунувшееся, но светилось, что поразило Анну. А может, ей так показалось, потому что она смотрела на нее новыми глазами: впервые видя в ней не гувернантку Эффи, не невесту Оуэна, но воплощение той неведомой угрозы, которая подспудно живет в мыслях каждой женщины о ее возлюбленном? Во всяком случае, с внезапной отчужденностью Анна заметила в ней изящество и притягательность, которых раньше не ощущала. Это была лишь вспышка примитивного инстинкта, но длилась она достаточно долго, чтобы заставить Анну устыдиться тому, какая тьма высветилась в ее сердце…

Анна жестом пригласила Софи сесть рядом с собой на диван.

— Я просила тебя подняться, потому что хотела спокойно попрощаться с тобой, — объяснила она, чувствуя, как дрожат ее губы, но стараясь говорить естественным дружеским тоном.

Девушка лишь легко улыбнулась в ответ, и Анна, в замешательстве от ее молчания, продолжала:

— Значит, вы решили не расторгать помолвку?

Софи подняла голову и взглянула удивленно. Очевидно, вопрос, так внезапно заданный, должен был звучать странно из уст столь ярой их сторонницы, как миссис Лит!

— Я думала, что вы этого желали, — сказала она.

— Что я желала? — Сердце Анны содрогнулось. — Конечно, я желаю того, что мне кажется лучшим для Оуэна… Это естественно, и ты должна понимать, что я в первую очередь исходила из этого соображения…

Софи твердо смотрела на нее:

— Полагаю, это единственное, что имело значение для вас.

Резкость ответа пробудила в Анне скрытую неприязнь.

— Это так, — сказала она жестким голосом, который поразил ее саму, когда она его услышала.

Говорила ли она когда-нибудь вот так с кем-то? Она испугалась, словно сама ее природа изменилась незаметно для нее. Она чувствовала, что девушка все еще изумленно смотрит на нее, и продолжила:

— Меня, естественно, удивило то, что ты неожиданно передумала. Когда я оставила вас одних, было ясно, что ты собиралась отложить свое решение…

— Да.

— А теперь?..

Анна ждала ответа, но его не последовало. Она не понимала поведения девушки, острую иронию ее односложной речи, явно продуманную решимость возложить бремя доказательства на собеседницу. Анна внезапно почувствовала, что в такой неприятной атмосфере вызова и недоверия разговаривать невозможно. Она умоляюще взглянула на Софи:

— Не лучше ли будет поговорить откровенно? Твоя переменчивость меня озадачивает. Вряд ли тебя это удивит. Я действительно просила тебя не разрывать с Оуэном так резко… и просила об этом, поверь, столько же ради тебя, сколько ради него: хотела, чтобы ты не торопилась и подумала над разногласиями, видно возникшими между вами. То, что ты почувствовала необходимость все взвесить, показывает, как нелегко тебе принять окончательное решение — я имею в виду принять от Оуэна больше, чем можешь дать ему. Но то, что ты передумала, заставляет меня задать вопрос, который, я думаю, ты сама задаешь себе. Есть ли какая-то причина, по которой тебе нельзя выходить за Оуэна?

Она остановилась, слегка задыхаясь и глядя на пылающее лицо Софи Вайнер.

— Причина?.. Что вы имеете в виду под причиной?

Анна, не спуская с нее серьезного взгляда, сказала:

— Ты любишь кого-то другого?

Софи посмотрела на нее с удивлением и едва заметным облегчением, затем еще раз, но уже с неописуемым упреком, и воскликнула:

— Вы могли бы и подождать!

— Подождать?

— Пока я не уеду, пока меня не будет в доме. Вы могли бы знать… догадаться… — Она снова посмотрела на Анну. — Я только хотела, чтобы он надеялся еще какое-то время, чтобы ничего не подозревал; я, разумеется, не могу выйти замуж за него.

Анна стояла не шевелясь и как бы онемев от потрясения, вызванного откровенным признанием. Она тоже дрожала, не столько от гнева, сколько от неясного сочувствия. Но это чувство было столь слито с другими, менее достойными и более темными, что она не могла найти слов, дабы выразить его, и две женщины молча смотрели друг на друга.

— Я лучше пойду, — пробормотала Софи, опустив голову.

Анна заговорила в скрытом порыве раскаяния. Девушка выглядела такой юной, такой беззащитной и одинокой! И что за мысли, должно быть, таятся в ее душе! Невозможно, чтобы они расстались на такой ноте.

— Я хочу, чтобы ты знала: никто ничего не сказал… Я сама…

Софи взглянула на нее:

— Вы имеете в виду, что мистер Дарроу не рассказал вам? Ну конечно же нет: по-вашему, я думала, это он рассказал? Вы догадались — я знала, так и будет. На вашем месте я догадалась бы раньше.

Это было сказано в бесхитростной манере, без иронии или особого выражения, но слова пронзили Анну, как меч. Да, девушка обладает интуицией, предчувствием, чего ей не дано. Она почувствовала легкую зависть к такой печально ранней мудрости.

— Мне так жаль… так жаль… — прошептала Анна.

— Так уж случилось. Я лучше пойду. Хочу попрощаться с Эффи.

— Ох… — вырвался крик у матери Эффи. — Только не это… не надо! Я чувствую… ты заставляешь меня чувствовать себя чудовищем — будто я гоню тебя прочь… — Слова рвались из глубин ее растерянного сострадания.

— Никто не гонит меня: просто я должна идти, — услышала она ответ.

Они снова замолчали; страстный порыв великодушия боролся в Анне с сомнениями и страхами. Наконец, глядя на Софи, она заговорила:

— Да, сейчас тебе нужно идти, но позже… через некоторое время, когда все это закончится… если не будет причины не выходить за Оуэна… — она помедлила, — я бы не хотела, чтобы ты думала, будто я стою между вами…

— Вы?

Софи снова покраснела, потом побледнела. Пыталась что-то сказать, но слова не шли с языка.

— Да! Я сказала неправду, что думала только об Оуэне, — продолжала Анна. — Прости — ох, прости! — о тебе тоже. Твоя жизнь — я знаю, какая трудная у тебя была жизнь; а моя… моя была так полна… Счастливые женщины понимают лучше! — Она подошла ближе и, коснувшись руки девушки, заговорила снова, изливая всю свою душу в несвязной речи: — Сейчас это ужасно… ты не видишь перед собой будущего; но, если со временем… будешь знать лучше… но ты еще так молода… и в твоем возрасте все проходит. Если нет причины, настоящей серьезной причины, почему тебе не следует выходить за Оуэна, я хочу, чтобы он надеялся, я помогу ему надеяться… если позволишь…

Чем настойчивее звучала мольба, тем сильнее она стискивала руку Софи, но не ощущала ответной дрожи; девушка оставалась глуха к ее словам, и Анна была напугана каменным молчанием ее взгляда. «Наверное, я не больше чем наполовину женщина, — думала она про себя, — поскольку не хочу, чтобы мое счастье больно задевало ее», — а вслух повторила:

— Если только ты скажешь мне, что нет причины…

Девушка не проронила ни слова, но неожиданно, как пойманная ветка, наклонилась к руке, что стискивала ее руку, и, заливаясь слезами, прильнула к ней губами. Она плакала молча, не прерываясь, бурно, словно прикосновение Анны высвободило воды некоего глубокого источника боли; затем, когда Анна, растроганная и напуганная, склонилась над ней со словом жалости, та выпрямилась и отвернулась.

— Значит, уезжаешь… навсегда… вот так? — проговорила Анна, сделала движение к ней и остановилась.

Софи тоже остановилась, избегая ее взгляда.

— Ох!.. — заплакала Анна и закрыла лицо ладонями.

Девушка пересекла комнату и снова остановилась в дверях. И бросила оттуда:

— Это было мое желание… мой выбор. Он был добр ко мне — никто никогда не был так добр, как он!

Дверная ручка повернулась, и Анна услышала удаляющиеся шаги.