Риф, или Там, где разбивается счастье.

XXVII.

Дарроу не знал, как долго он просидел, погрузившись в воспоминания, когда в дверь постучалась Анна. Усилие, понадобившееся, чтобы подняться и напустить на лицо должное выражение, внушило ему ложное чувство, что он вполне владеет собой. Он сказал себе: «Нужно принимать какое-то решение…» — и это на волосок подняло его над бурей в душе.

Она вошла легкой поступью, и он мгновенно уловил, что случилось что-то непредвиденное и обнадеживающее.

— Она была у меня. Нашла меня на террасе. У нас была долгая беседа, и она все объяснила. Мне кажется, будто я никогда не знала ее!

Ее голос был таким растроганным и нежным, что его первоначальные опасения улетучились.

— Она объяснила?..

— Ведь это естественно, не правда ли, что она слегка обиделась за проверку, которую ей учинили? Нет, не твою… я не это имею в виду! Но сопротивление мадам де Шантель… и то, что она послала за Аделаидой Пейнтер… Софи теперь думает, досада на то, что ее так обсуждают и проверяют, могла сказаться на ее отношении к Оуэну, так что он стал воображать себе всякие безумные вещи… Я понимаю все, что она должна была ощущать, и согласна с ней, что лучше ей ненадолго уехать. Она заставила меня, — подвела итог Анна, — почувствовать себя ужасно толстокожей и тупой.

— Это ты толстокожая?

— Да. Словно обращалась с ней, как с милой безделушкой, которую прислали сюда «на пробу», посмотреть, как она будет выглядеть рядом с другими. — И добавила с неожиданным пылом: — Я рада, что она это почувствовала!

Она как будто ждала, что Дарроу поддержит ее или задаст какой-то вопрос, и он наконец нашел в себе силы спросить:

— Значит, ты думаешь, что разрыв неокончательный?

— Надеюсь, неокончательный… никогда так не надеялась! Я поговорила и с Оуэном, когда ушла от нее, и думаю, он понимает, что должен отпустить ее, не требуя никакого положительного обещания. Она возбуждена… он должен дать ей успокоиться…

Она снова замолчала, и Дарроу сказал:

— Наверняка ты можешь объяснить ему это.

— Она мне поможет… она, конечно, собирается увидеться с ним до отъезда. Кстати, уезжает она прямо сейчас, с Аделаидой Пейнтер на машине во Франкей, чтобы успеть на экспресс в час дня, — и та, конечно, ничего не знает о причине, ей просто сказали, что Софи вызвали к себе Фарлоу.

Дарроу молча показал, что все понимает, и она продолжала:

— Оуэн особенно озабочен тем, чтобы ни Аделаида, ни его бабушка ни в коем случае не заподозрили того, что произошло. Необходимость оградить Софи поможет ему себя контролировать. Он приходит в себя, бедный мальчик; ему уже стыдно за свою несдержанность. Он просил меня сказать это тебе; несомненно, он сам тебе все расскажет.

Дарроу протестующе поднял руку:

— О, что до этого — тут не о чем вообще разговаривать.

— И вообще думать? — Спросила она, просветлев. — Обещай, что даже думать об этом не будешь… обещай, что не будешь суров с ним!

— Почему ты считаешь, что нужно просить меня быть к нему снисходительным?

Она секунду поколебалась, отведя глаза, прежде чем ответить. Потом снова посмотрела на него и проговорила:

— Возможно, потому, что это нужно мне самой.

— Тебе?

— Я хочу сказать, потому, что лучше понимаю, как человек может мучить себя всякими фантазиями.

По мере того как Дарроу слушал ее, напряжение начало его отпускать. Ее внимательные глаза, такие серьезные и все же такие милые, были как глубокое озеро, в которое хотелось погрузиться и спрятаться от жесткого блеска его беды. Чем больше это экстатическое чувство охватывало его, тем труднее становилось следить за ее словами и думать над ответом; но могло ли что-то иметь значение, кроме звуков ее голоса, которые не умолкали, мягко касаясь его измученного мозга?

— Разве тебе не знакомо, — продолжала она, — чувство блаженства, когда просыпаешься в своей спокойной комнате после приснившегося кошмара и медленно вспоминаешь его уже без всякого страха? Это сейчас происходит со мной. Вот поэтому я понимаю Оуэна… — Она не договорила, и он почувствовал ее прикосновение к руке. — Потому что мне тоже снился кошмар!

И он понял ее, пробормотал:

— Тебе?

— Прости меня! И позволь, я расскажу!.. Это поможет тебе понять Оуэна… Были кое-какие вещи… мелкие знаки… и однажды я начала приглядываться к ним: твое нежелание говорить о ней… ее сдержанность с тобой… какая-то скованность, которой мы прежде никогда в ней не замечали…

Она засмеялась над ним, и, удерживая обе ее руки в своей, он исхитрился сказать:

— Теперь ты понимаешь почему?

— О, понимаю, конечно понимаю; и хочу, чтобы ты смеялся надо мной… вместе со мной! Потому что были и другие вещи… еще более бредовые… Было даже… вчера вечером на террасе… ее розовая накидка…

— Ее розовая накидка? — откровенно удивился он на сей раз, и она, увидев его удивление, покраснела.

— Ты забыл про накидку? Даму в розовой накидке, с которой Оуэн видел тебя на спектакле в Париже? Да… да… я с ума сходила!.. Хорошо смеяться сейчас! Но тебе следует знать, что я ревнива… до нелепости ревнива… хочу заранее предупредить…

Он отпустил ее руки, и она, прильнув к нему, обвила его шею с нечастым у нее покорным видом.

— Не знаю почему, но я чувствую себя еще счастливей после этих моих глупостей!

Ее губы были раскрыты в беззвучном смехе, на щеках дрожала тень трепещущих ресниц. Он взглянул на нее сквозь туман боли и увидел, как вся ее покорная ему красота приблизилась к его губам, словно чаша; но едва он наклонился к ней, между ними как бы упала тьма, ее ладони соскользнули с его плеч, и она резко отстранилась от него.

— Но значит, это она была с тобой?! — воскликнула Анна; и снова, когда он воззрился на нее: — Не отрицай! Только пойди и посмотри на свои глаза в зеркало!

Он стоял, потеряв дар речи, а она настаивала:

— Не отрицай! Что мне остается воображать, если ты скажешь «нет»? Неужели не видишь, все без исключения кричит об этом? Оуэн видит это — только что видел снова! Когда я сказала ему, что Софи смягчилась и встретится с ним, он ответил: «Это опять Дарроу постарался?».

Дарроу молча встретил ее натиск. Он мог бы возражать, отшучиваться и отрицать, как обычно; он был даже не уверен, что этот прием в настоящую минуту не достиг бы цели, если бы не устремленный на него ее пронизывающий взгляд. Но он сознавал, что случилось с его лицом, как будто послушался Анну и взглянул на себя в зеркало. Он знал, что больше не сможет скрывать от нее то, что отражалось в нем, пока не сумеет стереть пылающую память о только что пережитом. В зеркале перед ним, глядя прямо ему в глаза и отпечатавшись во всем его облике, стоял неоспоримый факт страсти Софи Вайнер и поступка, которым она подтвердила ее.

Анна вновь заговорила, торопливо, лихорадочно, и его душа сжалась от муки, звучавшей в ее голосе:

— Говори же, наконец, — ты должен что-то сказать! Я не прошу говорить что-то во вред девушке; но ты должен понимать, что твое молчание вредит ей больше, чем ответ на мои вопросы. Мне остается только думать о ней самое худшее… она бы сама это поняла, будь она здесь. Разве ты можешь навредить ей больше, нежели вынудив меня ненавидеть ее — вынудив подозревать, что она договорилась с тобой обмануть нас?

— Нет, только не это! — услышал Дарроу собственный голос прежде, чем осознал, что собирался сказать. — Да, я видел ее в Париже… — Помолчал и продолжил: — Но обязался уважать причину, по которой она не хотела, чтобы об этом стало известно.

Анна побледнела:

— Так это она была в театре тем вечером?

— Да, я был однажды с ней в театре.

— Почему она просила тебя не говорить об этом?

— Она не хотела, чтобы знали, что я встретил ее.

— Почему не хотела?

— Она поссорилась с миссис Мюррет и внезапно уехала в Париж, и не хотела, чтобы об этом услышали Фарлоу. Я встретил ее случайно, и она попросила, чтобы я не говорил, что видел ее.

— Из-за той ссоры? Потому, что стыдилась своего поведения?

— О нет. Ей нечего было стыдиться. Но Фарлоу подыскали ей место, и она не хотела, чтобы они узнали, как неожиданно ей пришлось уехать и как дурно миссис Мюррет вела себя с ней. Она была в ужасном положении — миссис Мюррет даже удержала ее месячное содержание. Она понимала, что Фарлоу будут очень огорчены, и хотела иметь время, чтобы подготовить их.

Дарроу слышал свой голос будто со стороны. Его объяснение звучало достаточно правдоподобно, и ему вообразилось, что взгляд Анны стал яснее. Она немного помолчала, словно желая удостовериться, не добавит ли он чего-нибудь еще, затем сказала:

— Но Фарлоу знали об этом; они сами сказали мне, когда посылали ее ко мне.

Он вспыхнул, как будто она поставила ему намеренную ловушку.

— Они могут знать сейчас, но не знали тогда…

— Это не причина до сих пор делать тайну из того, что она тебя встречала.

— Это единственная причина, которую я могу привести тебе.

— Тогда я пойду и спрошу ее сама. — Она двинулась к двери.

— Анна! — Он было пошел за ней, но остановился. — Не делай этого!

— Почему?

— Это не похоже на тебя… это неблагородно…

Она стояла перед ним прямая и бледная, но за жестким выражением ее лица он видел бурю сомнения и муки.

— Не хочу поступать неблагородно, не хочу выпытывать ее секреты. Но и так оставлять все нельзя. Не лучше ли все-таки пойти к ней? Уверена, она поймет… объяснит… Она, вероятно, скрывает сущий пустяк — что-то, что может шокировать Фарлоу, но в чем я не вижу ничего страшного… — Она замолчала, ища глазами его лицо. — Любовная история, наверное… только и всего? Ты встретил ее в театре, и она была там с кем-то… она перепугалась и просила тебя соврать что-нибудь? Эта бедная молодежь, которая вынуждена общаться с нами, как машины… если б ты знал, как мне их жалко!

— Если тебе ее жалко, так почему не отпустить ее?

Она внимательно посмотрела на него:

— Отпустить… навсегда, ты имеешь в виду? Это лучшее, что ты можешь предложить для нее?

— Пусть все идет своим чередом. В конце концов, это касается только ее и Оуэна.

— А ты и я — и Эффи, если Оуэн женится на ней и я оставлю своего ребенка с ними! Неужели не видишь: то, чего ты просишь, невозможно? Мы все втянуты в это безумие.

Дарроу отвернулся со стоном:

— Отпусти ее… о, отпусти.

— Значит, все-таки есть что-то… что-то действительно плохое? Она все-таки была с кем-то, когда ты ее встретил? Была с кем-то… — Она не договорила, и он увидел, как она борется с новой мыслью. — Если это так, тогда конечно… О, разве не понимаешь, — отчаянно воззвала она к нему, — что я должна выяснить правду и что тебе уже поздно скрывать ее дальше? Не бойся, что я выдам тебя… никогда, никогда не дам ни единой душе заподозрить. Но я должна знать правду, и, конечно, для Софи будет лучше, если я узнаю ее от тебя.

Дарроу помолчал секунду, потом медленно проговорил:

— То, что ты воображаешь себе, чистое безумие. Она была в театре со мной.

— С тобой? — Она содрогнулась, но мгновенно овладела собой и смотрела ему в лицо прямо и неподвижно, словно раненое животное за миг до того, как почувствует рану. — Почему вы оба сделали из этого тайну?

— Я говорил тебе, что идея была не моя. — Он лихорадочно придумывал ответ. — Она могла бояться, что Оуэн…

— Но это не причина просить тебя сказать мне, что ты едва знаешь ее… что ты не видел ее много лет. — Она внезапно замолчала, и краска залила ее лицо. — Даже если у нее были другие причины, у тебя была только одна причина повиноваться ей…

Повисла тишина — тишина, в которой комната словно вдруг огласилась голосами. Взгляд Дарроу скользнул к окну, и он заметил, что после сильного ветра, бушевавшего два дня, верхушки лип во дворе остались почти совсем без листвы. Анна отошла к камину, положила локти на каминную доску и уткнулась в них лбом. Пока она стояла так, ему с новой остротой увиделись мелкие подробности ее облика, которые он часто ласкал глазами: разветвление голубых вен на тыльной стороне кистей, теплая тень волос, лежащая на ее ухе, и цвет самих волос, тускло-черных с рыжеватым оттенком в глубине, какими бывают крылья некоторых птиц. Он почувствовал, что бесполезно что-нибудь говорить.

Наконец она подняла голову и сказала:

— Я не буду еще раз встречаться с ней до ее отъезда.

Он ничего не ответил, и, обернувшись к нему, она добавила:

— Полагаю, она поэтому уезжает? Потому, что любит и не откажется от тебя?

Дарроу молчал. Ничтожность банального отрицания была настолько очевидна, что, даже если бы он смог отсрочить разоблачение, он не мог отсрочить его надолго. Глубже других его страхов был ужас позора.

— Она отказалась от меня, — проговорил он наконец.