Риф, или Там, где разбивается счастье.

XVII.

Тем вечером за обедом скудный монолог мадам де Шантель звучал над пропастью молчания. Оуэн пребывал в той же меланхоличной задумчивости, в которой Дарроу оставил его за роялем; и даже лицо Анны открывало бдительному взору ее друга, возможно, не озабоченность собственным будущим, но смутное предчувствие предстоящей бури.

Она улыбалась, принимала участие в разговоре, ее глаза останавливались на Дарроу с обычным глубоким доверием; но под внешним спокойствием его напряженное внимание улавливало скрытое волнение.

Он был достаточно хладнокровен, чтобы говорить себе, мол, это, бесспорно, следствие причин, которые впрямую его не касаются. Ему было известно, что вскоре будет поднят вопрос о женитьбе Оуэна, и резкая перемена настроения молодого человека говорила, что, вероятно, он и был источником разлитого в воздухе беспокойства. Может, Анна днем занималась тем, что подготавливала мадам де Шантель к приближающемуся объявлению о женитьбе внука? Но взгляд на ничем не омраченное чело пожилой дамы подсказал, что объяснение молчаливости Оуэна и беспокойства его мачехи должно искать в чем-то еще. Возможно, Анна нашла основание изменить свою позицию в этом вопросе и поставила Оуэна в известность об изменении. Но опять-таки это опровергалось тем фактом, что во время охоты юный Лит был крайне экспансивен и что с момента своего позднего, перед самым обедом, возвращения у него не было, как точно знал Дарроу, возможности поговорить с глазу на глаз со своей мачехой.

Это сужало область догадок; и блуждания Дарроу привели его назад, к выводу, что, возможно, он придает слишком большое значение тому, в каком расположении духа находится парень, которого он едва знает и который, как ему говорили, склонен к внезапным переменам настроения. Что до воображаемого смятения Анны, его можно объяснить просто тем, что она решила на следующий день бороться за Оуэна и, возможно, предвидела ожидающие ее трудности. Но Дарроу понимал, что слишком глубоко погряз в собственных дилеммах, чтобы судить о душевном состоянии окружающих. В конце концов, могло быть и так, что перемены, которые он ощущал в ходе общения, объясняются его собственным беспокойством.

Во всяком случае, к такому заключению он пришел, когда, вскоре после того, как обе дамы покинули гостиную, он пожелал Оуэну покойной ночи и отправился к себе. Со времени быстрого разговора с самим собой, последовавшего за тем, как он впервые увидел Софи Вайнер, он знал, что возникнут и другие вопросы, помимо возникшего сразу. По крайней мере, что касается первого вопроса, то, пусть не без труда, он его разрешил. Сделал все возможное, чтобы успокоить девушку, и она явно поверила в искренность его намерения. Нашел насколько мог пристойное завершение инцидента, который, очевидно, не имел бы последствия; но все время понимал, что, вернув мисс Вайнер душевное спокойствие, он выполнил свой долг лишь частично и эта часть находится в противоречии с остальной частью. Первым делом нужно было убедить девушку, что он надежно хранит их тайну; но далеко не так легко было совместить это с равно настоятельной обязанностью поддерживать ответственное отношение Анны к своему ребенку. Дарроу не очень боялся случайного разоблачения. И он, и Софи Вайнер слишком многое поставили на карту, чтобы позволить себе неосторожность. Страх, который он испытывал, был иного свойства и имел более глубокий источник. Он хотел сделать все, что мог, для девушки, но то, что пришлось убеждать Анну поручить Эффи ее заботам, было ему особенно противно. Его собственные мысли о Софи Вайнер были слишком смешанные и неопределенные, чтобы не чувствовать риск подобного эксперимента, и тем не менее он оказался в невыносимом положении, вынужденный убеждать в этом женщину, которую жаждал защитить больше, чем кого-либо другого…

До поздней ночи его мысли метались в нерешительности. Его гордость была унижена несоответствием между тем, чем была для него Софи Вайнер, и тем, что он думал о ней. Это несоответствие, которое временами как будто упрощало инцидент, теперь обернулось наиболее раздражающим осложнением. Неприкрашенная правда на деле состояла в том, что он почти вообще не думал о ней ни прежде, ни сейчас и что основывал свое мнение о ней на скудных воспоминаниях об их приключении.

Ничтожество всей той истории, по крайней мере его участия в ней, дошло до него с унизительной ясностью. Он предпочел бы чувствовать, что, по крайней мере в то время, поставил на кон нечто большее и в результате понес более ощутимую потерю. Но очевидный факт состоял в том, что он не поставил ни цента, отчего с тех пор и накопился непомерный долг. Во всяком случае, ломая голову над ситуацией, в которой оказался, он понял, что ради Анны — а заодно собственного душевного спокойствия — должен найти способ позаботиться о будущем Софи Вайнер без того, чтобы оставлять ее в Живре, когда отправится с женой к месту новой службы.

Ночные размышления не помогли ему решить эту проблему, но во всяком случае ясно показали, что нельзя терять время. Первым делом необходимо было найти возможность еще раз, и уже спокойней, поговорить с мисс Вайнер, и он решил предпринять такую попытку пораньше с утра.

Насколько он мог судить, утром перед уроками Эффи резвилась в парке, и, предполагая, что ее воспитательница будет с ней, на следующее утро он отправился на террасу, откуда спустился в парк и принялся гулять по дорожкам.

Утро было тихое и неяркое. Солнечные лучи приглушенно блестели, как золотые нити в серой кисее, и буковые аллеи уходили вдаль, сливаясь в голубом тумане леса и неба. Это был один из тех эфемерных дней, когда привычные формы вещей как бы растворяются в рассеянном мерцании.

Вскоре тишину нарушил радостный лай, и Дарроу, идя на звук, обогнал Эффи, которая летела по длинной аллее впереди своих собак. Позади нее он увидел мисс Вайнер, сидевшую возле окруженного каменным бордюром пруда, у которого он и Анна останавливались во время их первой прогулки к реке.

Девушка пошла ему навстречу, почти радостно отвечая на его приветствие. Едва взглянув на нее, он заметил, что к ней вновь вернулось самообладание, и перемена во внешности показала, насколько сильны были ее страхи. В первый раз он вновь увидел неброскую грациозность, прельстившую его взор в Париже; но теперь она виделась ему как на живописном портрете.

— Присядем на минутку? — спросил он, когда Эффи побежала дальше.

Девушка ответила, не глядя на него:

— К сожалению, на это нет времени: мы должны вернуться к урокам в половине десятого.

— Но еще только десять минут десятого. Давайте хотя бы немного пройдемся в сторону реки.

Она посмотрела вперед вдоль длинной аллеи, потом назад в направлении дома.

— Если желаете, — ответила она тихо, вспыхнув по обыкновению; но вместо того, чтобы пойти вперед, свернула на узкую тропинку, незаметно вьющуюся среди деревьев.

Дарроу был поражен и несколько обеспокоен тем, как изменился ее взгляд и тон. Был в них неопределенный призыв то ли о помощи, то ли о снисхождении, он не мог этого сказать. Затем ему пришло в голову, что, быть может, она неверно истолковала его столь очевидное преследование.

— Я вышел, чтобы найти вас, поскольку наш вчерашний разговор получился таким скомканным. Я хотел услышать о вас больше — о ваших планах и надеждах. Все это время меня удивляло, почему вы так окончательно отказались от мысли о театре.

В ее лице мгновенно усилилось недоверие.

— Нужно было как-то жить, — просто ответила она.

— Я прекрасно понимаю, что вам здесь должно нравиться — до поры до времени. — Его взгляд блуждал в извивах тропы под золотым сводом. — Здесь восхитительно — вы не могли бы найти лучшего места. Меня лишь немного удивляет ваш окончательный отказ от мысли о другом будущем.

Она помолчала, прежде чем ответить:

— Думаю, я стала менее беспокойной, чем когда-то.

— Естественно, вы и должны были стать менее беспокойной здесь, чем у миссис Мюррет; и все же почему-то не представляю, чтобы вы навсегда посвятили себя воспитанию молодого поколения.

— Чему же именно я, по-вашему, должна посвятить себя? Вы сами довольно настойчиво предостерегали меня от артистической карьеры, — заметила она без раздражения, как будто они обсуждали судьбу третьего лица, к которому оба благоволили.

Дарроу подумал, прежде чем ответить:

— Если предостерегал, то потому, что вы так решительно отказались от моей помощи на первых порах.

Она резко остановилась и повернулась к нему:

— И думаете, что сейчас соглашусь?

Кровь бросилась в лицо Дарроу. Он не мог понять такую ее позицию — если она в самом деле сознательно заняла ее и разница в тоне не просто отражала невольную смену настроения. К своему стыду, он в очередной раз понял, сколь поверхностным было его суждение о ней. Он сказал себе: «Если когда-нибудь нужно будет протянуть ей руку помощи, я должен понять, как не обидеть ее сейчас», и собственная нечуткость поразила его не меньше банальной бестолковости. Но, имея конкретную цель, он мог лишь торопиться к ней напролом.

— Надеюсь, вы хотя бы выслушаете мои соображения. У нас обоих было время с тех пор, чтобы подумать… — Он замолчал, беспомощно застряв на сочетании «с тех пор»: как он ни подбирал слова, обязательно натыкался на какие-нибудь, напоминавшие об их прошлом.

Она шла рядом с ним, опустив глаза в землю.

— Должна ли я так понимать — со всей определенностью, — что вы повторяете свое предложение? — спросила она.

— От всей души! Если только позволите мне…

Она подняла руку, словно прерывая его.

— Это чрезвычайно любезно с вашей стороны… верю, что вами движут дружеские чувства… но я не очень понимаю, почему, видя, как вы говорите, что я так хорошо здесь устроена, вы должны больше беспокоиться о моем будущем, чем в то время, когда я действительно была в довольно отчаянном положении, не зная, куда мне деваться?

— О нет, не больше!

— Если вы вообще беспокоитесь обо мне, то, во всяком случае, этому должны быть другие причины… Более того, это может быть, — продолжала она с обескураживающей, как случалось иногда, проницательностью, — только по одной из двух причин: либо вы чувствуете себя обязанным помогать мне, либо по каким-то соображениям думаете, будто долг требует от вас рассказать миссис Лит, что вам известно обо мне.

Дарроу остановился как вкопанный. Позади раздался зов Эффи, и, услышав голос ребенка, Софи живо повернула голову, как человек, который всегда настороже. Выражение ее глаз было настолько неуловимым, что он не мог сказать, отличалось ли оно от профессиональной сосредоточенности на ученице.

Эффи проскакала мимо них, и Дарроу принял вызов Софи.

— То, что вы предположили относительно миссис Лит, едва ли стоит ответа. Что до причин моего желания помогать вам, это в большой степени зависит от слов, которые выбираешь, дабы определить довольно неопределенные вещи. Я действительно хочу помочь вам, но это желание объясняется не… какой-то прошлой добротой с вашей стороны, а просто моим интересом к вам. Почему не сказать, что наша дружба дает мне право быть посредником в том, что, по моему убеждению, будет вам во благо?

Она сделала несколько неуверенных шагов и снова остановилась. Дарроу заметил, что она побледнела и под глазами ее легли тени.

— Вы давно знаете миссис Лит? — спросила она неожиданно.

Он помедлил, чувствуя приближающуюся опасность.

— Давно… да.

— Она говорила, что вы были друзьями… близкими друзьями.

— Да, — признался он, — мы были близкими друзьями.

— Тогда вы, естественно, вправе сказать ей, что, по вашему мнению, я неподходящий человек для Эффи. — Он попытался было возразить, но она лишь отмахнулась. — Я не говорю, что это вам понравится. Не понравится. И естественной альтернативой было бы попытаться убедить меня, что мне будет лучше в другом месте, нежели здесь. Но предположим, это у вас не получится и вы увидите, что я полна решимости остаться? Тогда вы можете подумать, что ваш долг все рассказать миссис Лит.

Она с холодной ясностью изложила перед ним дело и закончила со смешком:

— На вашем месте я бы так подумала.

— Я не чувствовал бы себя вправе рассказывать у вас за спиной, если бы думал, что вы не подходите для этого места, однако, конечно, чувствовал бы себя вправе, — помолчав, договорил он, — сказать вам, если бы думал, что это место не подходит для вас.

— И это вы сейчас пытаетесь сказать мне?

— Да. Но не по тем причинам, как вы воображаете.

— Тогда, если не трудно, что это за причины?

— Я уже говорил, советуя вам не отбрасывать мысли о театре. Вы слишком разносторонни, слишком талантливы, вы слишком яркая личность, чтобы в вашем возрасте совать голову в хомут учительства.

— И это вы рассказали миссис Лит? — выпалила она, будто ждала момента, чтобы подловить его.

Его тронула простота подобной стратегии.

— Я, в сущности, ничего ей не рассказал, — ответил он.

— И что, в сущности, значит это «ничего»? Вы с ней разговаривали обо мне, когда я вчера зашла в гостиную.

Кровь бросилась в лицо Дарроу.

— Я просто сказал ей, что раз или два видел вас у миссис Мюррет.

— А не то, что видели с тех пор?

— А не то, что видел вас с тех пор…

— И она верит вам — полностью верит?

Он запротестовал, и румянец, заливший его щеки, откликнулся румянцем девушки.

— О, пожалуйста, простите! Не хотела спрашивать об этом. — Она остановилась и снова бросила быстрый взгляд назад и вперед. Затем протянула руку. — В таком случае благодарю… И позвольте вас успокоить: я не очень долго пробуду воспитательницей Эффи.

Услышав это, Дарроу постарался скрыть облегчение во взгляде и с дружеским интересом схватил ее руку:

— Значит, вы действительно согласны со мной? И дадите мне возможность все обговорить с вами?

Она со слабой улыбкой покачала головой:

— Я не думаю о сцене. Я получила другое предложение, только и всего.

Новое облегчение вряд ли было меньше прежнего. В конце концов, его личная ответственность завершалась с ее отъездом из Живра.

— Вы мне расскажете, что за предложение… не так ли?

Улыбка мелькнула на ее губах.

— О, вы скоро услышите об этом… а теперь мне надо поймать Эффи и тащить ее в классную комнату.

Она прошла несколько ярдов и, снова остановившись, повернулась к нему.

— Я была гадкой… и не вполне честной с вами, — неожиданно призналась она.

— Не вполне честной? — повторил он, вновь пораженный.

— Я имею в виду — притворялась, что не доверяю вам. Это снова на меня нашло, когда мы разговаривали сейчас, в душе я всегда знала, что могу…

Она покраснела еще гуще и на краткий миг впилась в него взглядом напоминающим и молящим. И на тот же миг прошлое всколыхнулось в нем, приведя в замешательство; затем завеса разделила их.

— Ой, Эффи здесь! — воскликнула она.

Он обернулся и увидел подбегавшего ребенка, который тащил за руку Оуэна Лита. Даже сквозь трепет утихающего волнения Дарроу сразу увидел перемену, произведенную приближением молодого человека. На секунду Софи Вайнер густо покраснела, затем щеки ее побледнели, как белые лепестки. Однако она не лишилась отчаянной смелости, с которой обычно встречала какую-нибудь неожиданность. Возможно, никто, менее изучивший ее лицо, чем Дарроу, не заметил бы натянутости ее улыбки, которую она от него обратила к Оуэну Литу, или того, что ее туманно-серые глаза посерьезнели и стали блестяще-темными. Но нашего наблюдателя поразило не столько это, сколько аналогичная перемена, произошедшая в Оуэне. Тот в момент, когда они увидели его, смеялся и беззаботно болтал с Эффи; но, когда его взгляд упал на мисс Вайнер, выражение его лица изменилось столь же внезапно, как у нее.

Перемена, на взгляд Дарроу, была не столь определенной, но, возможно, по этой причине поразила его как более значительная. Только вот… что она означала? На лице Оуэна, как и на лице Софи Вайнер, отражались не столько эмоции, сколько самый порождающий их характер. В моменты волнения его нечеткие неправильные черты становились как бы текучими, расплываясь и собираясь, как тени облаков на воде. В этой быстрой игре теней Дарроу не мог уловить какого-то конкретного чувства — просто понял, что молодой человек безмерно удивлен тем, что увидел его с мисс Вайнер, и что степень его удивления превышает все, доселе испытанное.

Первой мыслью Дарроу было: Оуэна, если он заподозрил, что разговор не был результатом случайной встречи, могло поразить, что поклонник мачехи в такой час ведет приватную беседу с гувернанткой ее дочери. Мысль эта вызвала такое беспокойство, что, когда все трое повернули назад к дому, он едва не сказал Оуэну: «Я вышел поискать твою мать». Но в данных обстоятельствах побоялся, что даже столь простая фраза может показаться неуклюжей попыткой оправдаться; и он молча шагал рядом с мисс Вайнер. Вскоре его поразило, что Оуэн Лит и Софи тоже молчат; и это придало новое направление его мыслям. Молчание может иметь не меньше оттенков, чем речь; и молчание, окутывавшее Дарроу и двух его спутников, казалось его обостренному вниманию пронизанным пересекающимися нитями связи. Сначала он почувствовал только те, что сосредоточивались в центре его тревожного сознания; затем ему пришло на ум, что равно активное общение происходит и вне его. Более того, некий безмолвный и быстрый обмен происходил между молодым Литом и Софи Вайнер; но о его предмете и направлении Дарроу, когда они подошли к дому, только начал догадываться…