Риф, или Там, где разбивается счастье.
XXIX.
Первой ее мыслью было: «Он тоже уезжает через несколько часов — не обязательно снова видеться с ним до отъезда…» В этот момент необходимость смотреть Дарроу в лицо, слышать его речь казалась ей самым невыносимым из всего, что можно было вообразить. Затем, с волной нового чувства, пришло желание немедленно встретиться с ним лицом к лицу и вырвать у него… она сама не знала что: откровенное признание, опровержение, оправдание — что угодно, что даст выход потоку ее подавляемой боли.
Она сказала Оуэну, что устала, и это было достаточным основанием, чтобы остаться наверху, когда к дому подъехал автомобиль и увез мисс Пейнтер с Софи Вайнер, и чтобы передать мадам де Шантель, что сойдет вниз только после ланча. Отослав горничную с этим сообщением, она легла на диван и вперилась перед собой во тьму…
Она и прежде бывала несчастной, и видения былых невзгод голодными призраками витали вокруг ее свежей боли: ей вспоминались девичьи разочарования, неудачный брак, потерянные годы, последовавшие за смертью мужа; но все это были печали оттого, что жизнь ей недодала. Казалось, ее ничто не связывает с той призрачной жертвой, ее, распятую на раскаленной дыбе непоправимого. Прежде она страдала — да, но светло, умозрительно, мечтательно-грустно; сейчас же она мучилась, как должно мучиться раненое животное, слепо, яростно, с единственной животной жаждой, чтобы эта ужасная боль прекратилась…
В дверь постучалась горничная; она уткнулась лицом в диван и не ответила. Стук повторился, и сила привычки наконец заставила ее поднять голову, принять равнодушный вид и протянуть руку за запиской, которую ей принесли. Прочитав просьбу Дарроу: «Можно мне видеть тебя?» — она тут же сказала тонким и невыразительным голосом:
— Попросите мистера Дарроу подняться ко мне.
Горничная справилась, не желает ли она, чтобы ее сначала причесали, и она ответила, что это ни к чему; но, едва дверь за горничной закрылась, инстинктивное чувство гордости подняло ее на ноги, она посмотрелась в зеркало над каминной полкой и пригладила волосы. Глаза ее горели, лицо выглядело усталым и осунувшимся; кроме этого, она не увидела никаких изменений в своей внешности и поразилась, что в такой момент ее тело живет своей жизнью, независимой от бури в душе, будто принадлежало статуе или живописному портрету.
Горничная снова отворила дверь и впустила Дарроу, тот на миг задержался на пороге, словно ожидая, что Анна заговорит. Он был невероятно бледен, но не выглядел пристыженным или неуверенным, и она сказала себе с извращенным трепетом признания: «Он так же горд, как я».
— Ты хотел видеть меня? — спросила она.
— Естественно, — ответил он мрачно.
— Не надо! Это ни к чему. Я все знаю. Что бы ты ни сказал, это ничему не поможет.
Он побледнел еще больше, в его глазах, решительно устремленных на нее, стояло страдание.
— Ты решаешь за меня?
— Решаю что?
— Что больше не о чем говорить. — Он подождал, ответит ли она, а затем продолжил: — Я даже не знаю, что ты имеешь в виду под «всем».
— Не понимаю, о чем еще говорить! Я знаю достаточно. Я молила ее все опровергнуть, и она не смогла… Что мы с тобой можем сказать друг другу?
Она разрыдалась. Животная мука — протест против боли!
Дарроу, все так же с высоко поднятой головой и твердым взглядом, сказал:
— Как желаешь, так и будет, и все же не стоит тебе бояться.
— Бояться?
— Разобраться до конца — посмотреть в лицо фактам.
— Это тебе нужно посмотреть в лицо фактам — не мне!
— Я только одного прошу, взглянуть на это прямо — но с тобой. — Он помолчал, затем спросил: — Не хочешь повторить, что мисс Вайнер рассказала тебе?
— О, она поступила благородно — в высшей степени!
Анна ощутила просто физическую боль. Она осознала, как девушка должна была любить его, чтобы проявить такое благородство, — какие воспоминания, наверное, связывали их!
— Уйди, пожалуйста, уйди! Это слишком ужасно. Почему я должна видеть тебя? — проговорила она через силу, заслонив ладонями глаза.
Так, ничего не видя, она ждала, когда раздадутся его шаги, откроется и закроется дверь, как несколько часов назад открылась и закрылась за Софи Вайнер. Но ни звука не было, ни движения; Дарроу тоже ждал. Анна задрожала от негодования: его присутствие оскорбляло ее горе, унижало ее гордость. Странно, что он ждал, чтобы она сказала ему это!
— Ты хочешь, чтобы я покинул Живр? — наконец проговорил он. Она не ответила, и он продолжил: — Я, конечно, сделаю, как ты пожелаешь, но, если я уеду сейчас, я не увижу тебя снова?
Его голос был тверд: его гордость не уступала ее гордости.
Она не выдержала:
— Ты должен понимать, что это бесполезно…
— Я мог бы напомнить тебе, что ты прогоняешь меня, не выслушав…
— Не выслушав? Я выслушала вас обоих!
— …Но не буду, — продолжал он, — напоминать тебе об этом, ни о чем и ни о ком, кроме Оуэна.
— Оуэна?
— Да. Если мы сможем как-то избавить его от…
Она уронила руки и обратила на него испуганный взгляд. Казалось, она вечность не думала об Оуэне!
— Ты, конечно же, понимаешь, что если прогонишь меня сейчас…
— Да, понимаю, — перебила она его, и оба надолго замолчали. Наконец она проговорила, очень тихо: — Я не хочу, чтобы кто-нибудь еще страдал так же, как я…
— Оуэн знает, что я собирался уезжать завтра, — продолжал Дарроу. — Любая внезапная перемена планов может заставить его подумать…
О, она понимала его неумолимую логику: этот ужас обступал ее со всех сторон! Казалось возможным сдерживать отчаяние и спокойно смотреть в лицо Дарроу, пока ее поддерживала вера в то, что это их последний час вместе, что после того, как он выйдет из комнаты, пройдет и страх увидеть его снова, страх ощутить его близость, почувствовать на себе его взгляд, услышать его голос, и страх всего его влияния, лишающего ее воли. Но мужество покинуло ее при мысли о совместных с ним действиях ради защиты Оуэна, о том, чтобы ради Оуэна поддерживать с ним отношения, изображать согласие и счастье. Жить рядом с Дарроу в притворной близости и гармонии еще двадцать четыре часа казалось ей трудней, чем жить без него до конца дней. Силы оставили ее, и она бросилась на диван, пряча рыдания в подушках, в которых так часто прятала лицо, сияющее счастьем.
— Анна… — близко прозвучал его голос. — Позволь поговорить с тобой спокойно. Не приличествует нам бояться.
Ей оскорбительно было слышать ласковые слова, но призыв быть отважной заставил ее сердце воспрянуть.
— Мне нечего сказать в свою защиту, — продолжал он. — Факты весьма прискорбны; но я хочу, чтобы ты по крайней мере знала, каковы они на самом деле. Прежде всего я хочу, чтобы ты знала правду о мисс Вайнер…
При имени соперницы Анна побагровела, подняла голову и повернулась к нему:
— К чему мне знать о ней больше того, что она рассказала мне? Не желаю больше слышать ее имени!
— Вот потому, что ты так относишься к ней, я и прошу тебя — во имя простого милосердия, — позволь представить тебе факты такими, как они есть, а не какими ты, возможно, представляешь их себе.
— Я сказала тебе, что не думаю о ней как-то осуждающе. Я вообще не хочу о ней думать!
— Поэтому я и говорю, что ты боишься.
— Боюсь?
— Да. Ты часто говорила, что больше всего хочешь посмотреть на жизнь такой, как она есть, на человеческие проблемы без страха и лицемерия; а это не всегда приятная вещь. — Он замолчал, затем заговорил снова: — Не думай, что я собираюсь оправдываться! Я не намерен преуменьшать свою вину. И вообще говорить о себе. Даже если бы и говорил, то, наверное, не смог бы добиться, чтобы ты меня поняла, — я сам не понимаю, когда оглядываюсь назад. Быть справедливой ко мне — это твое право; все, чего я прошу, — это быть великодушной к мисс Вайнер…
Она встала, вся дрожа:
— Ты волен быть сколь угодно великодушным к ней!
— Да, ты дала мне ясно понять: я волен делать что угодно. Но я и вполовину не могу помочь ей так, как поможет ей твое понимание.
— Не можешь помочь? Ты можешь жениться на ней!
С застывшим лицом он сказал:
— Худшей судьбы ты не могла ей пожелать!
— Наверняка этого она и ожидала… на это надеялась… — Он промолчал, и она воскликнула: — Иначе как ее понимать? Как понимать тебя? Это слишком ужасно! По пути сюда… ко мне… — Она почувствовала, как рыдания подступают к горлу, и остановилась.
— Так оно и произошло, — признался он.
Она изумленно смотрела на него.
— Я ехал к тебе… после неоднократных отсрочек и откладываний с твоей стороны. В последний раз ты повернула меня назад единственным словом — и без объяснения. Я ждал от тебя письма, но напрасно. Говорю это не для того, чтобы оправдать себя. Просто пытаюсь объяснить. Я чувствовал обиду, горечь, недоумевал. Думал, ты хочешь со мной расстаться. И неожиданно на моем пути оказался человек, которому требовалось сочувствие, помощь. Клянусь, так все и начиналось. Затем мгновение помутнения… вспышка безумия… как такие вещи происходят. С тех пор мы ни разу не виделись…
Анна холодно взглянула на него:
— Твой рассказ достаточно ее характеризует.
— Да, если подходить к ней с общепринятой меркой — что, как ты всегда заявляешь, тебе чуждо.
— С общепринятой меркой? К девице, которая… — Резкая вспышка почти физического отвращения не дала ей договорить. Неожиданно она воскликнула: — Я все время считала ее авантюристкой!
— Все время?
— Я не имею в виду все время… но после твоего приезда…
— Она не авантюристка.
— Хочешь сказать, она делает вид, что действует в соответствии с новыми теориями? С той чушью, которую всякие отвратительные женщины несут с трибун?
— Не думаю, что она претендует на какую-то теорию…
— У нее нет даже такого оправдания?
— Ее оправдание в том, что она одинока, несчастна — в страданиях и унижениях, которые женщина вроде тебя даже не может представить. Ей было нечего вспомнить, кроме равнодушия и недоброго отношения к себе, — и ничего не ждало впереди, кроме тревоги. Она видела, что я жалею ее, и это тронуло ее душу. Она придала этому слишком большое значение — чрезмерное. Мне следовало увидеть опасность, но увы. И в этом мне нет оправдания.
Анна слушала его, безмолвно страдая. Каждое его слово высвечивало гибельным светом их прошлое. Он приехал к ней с ясным лицом и чистой совестью — приехал после такого! Если его надежность фальшива — это ужасно; если она означает, что он забыл о случившемся, то еще хуже. Ей хотелось осушить слезы, ничего не видеть, ничего не слышать, отгородиться от мира, в котором возможны такие вещи; и в то же время ее мучило желание узнать больше, понять лучше, чувствовать себя несведущей и неискушенной в вещах, которые составляют человеческий опыт. Что он имел в виду под «мгновенным помутнением», под «вспышкой безумия»? Как с людьми случаются подобные приключения, как они завершают их без видимых следов катастрофы? Она с отвращением представила себе внезапный постыдный адюльтер, — казалось, никогда уже ее мысли не будут чисты, как прежде…
— Клянусь, — услышала она голос Дарроу, — это был просто случайный эпизод, и не больше.
Она дивилась его самообладанию, его уверенности, точному знанию, что говорить. Несомненно, мужчинам часто приходится прибегать к подобным объяснениям — у них наготове отговорки. Свинцовая усталость навалилась на нее. Из огненного и мучительного мира она перешла в бесцветный холодный мир, где все окружающее казалось одинаково безразличным и далеким. На мгновение она просто перестала что-либо чувствовать.
Она осознала, что Дарроу ждет, когда она заговорит, и сделала усилие представить себе смысл того, что он только что сказал; но в голове был туман, как в тусклом зеркале. В конце концов она выдавила:
— Я не вполне понимаю, что ты сказал.
— Да, не понимаешь, — ответил он с неожиданной горечью; и в его устах обвинение в непонимании звучало как оскорбление.
— И не желаю понимать такие вещи!
Он ответил почти грубо:
— Не бойся… ты никогда не… — И несколько мгновений они смотрели друг на друга как враги.
— Имеешь в виду, что мне этого не дано — что я слишком бесчувственна?
— Нет, ты слишком возвышенная… слишком утонченная… слишком далека от подобных вещей.
Он замолчал, словно осознав тщетность попытки что-то объяснить ей, и снова они какое-то время смотрели друг на друга, но уже не как враги — так ей казалось, — а как люди, говорящие на разных языках и забывшие немногие известные им общие слова.
Молчание нарушил Дарроу:
— Будет лучше со всех точек зрения, если я останусь до завтра; но мне нет нужды докучать тебе; нет нужды нам снова встречаться наедине. Я лишь хочу быть уверен, что знаю твои пожелания. — Он говорил коротко и негромко, словно подводил итог деловой встречи.
Анна рассеянно взглянула на него:
— Мои пожелания?
— Что до Оуэна…
Тут она заговорила:
— Они не должны никогда больше видеться!
— Маловероятно, что они увидятся. Я имел в виду, это от тебя зависит — избавить его от…
— Он никогда не узнает, — ответила она твердо.
После новой паузы Дарроу сказал:
— А теперь — прощай!
При этих словах она, казалось, в первый раз поняла, куда быстролетные мгновения привели их. Негодование и возмущение утихли, все ее чувства сменились простым зрительным ощущением, что вот он здесь, перед ней, протяни руку — и коснешься, а в следующий миг место, где он стоит, будет пусто.
Ее охватила смертельная слабость, малодушный порыв крикнуть ему, чтобы он остался, желание броситься ему на грудь и искать в его объятиях избавления от невыносимой муки, которую он ей причинил. Потом видение вызвало другую мысль: «Никогда мне не узнать того, что знает эта девушка…» — и очнувшаяся гордость отбросила ее на острое жало страдания.
— Прощай! — сказала она в ужасе от того, что он может прочесть на ее лице, и стояла неподвижно, с высоко поднятой головой, пока он шел к двери и выходил.
