Риф, или Там, где разбивается счастье.

XXXII.

От мисс Пейнтер она отправилась в свою квартиру. Служанка, присматривавшая за квартирой, была осведомлена о ее приезде и приготовила гостиную и спальню, разожгла там камин. Анна, отказавшись от ее помощи, закрылась в спальне. Она замерзла, была без сил и, сняв шляпку и пальто, опустилась на колени у камина и протянула руки к огню.

По крайней мере одно ей было ясно: она правильно поступила, последовав совету Софи Вайнер. Ехать за Оуэном было безрассудством, и первое, что надо было сделать сейчас, — это вернуться в Живр раньше его. Но единственный вечерний поезд был медленным и во Франкей прибывал не раньше полуночи, к тому же она понимала, что появление в Живре в столь поздний час вызовет удивление мадам де Шантель и приведет к нескончаемому разговору. Она уехала в Париж под предлогом поиска новой гувернантки для Эффи, и естественным было отложить свое возвращение до утра. Она хорошо знала Оуэна и была уверена, что он предпримет новую попытку увидеть мисс Вайнер, а при неудаче снова напишет ей и станет ждать ее ответа, — маловероятно, что он приедет в Живр прежде завтрашнего вечера.

Облегчение оттого, что не нужно отправляться в дорогу прямо сейчас, показало, насколько она устала. Бонна предложила чашку чая, но страх видеть кого-то рядом с собой заставил Анну отказаться от чая, а она с утра ничего не ела, кроме сэндвича в буфете на вокзале. Сил не было даже подняться, и она протянула руку, подтащила кресло, стоявшее у камина, и опустила голову на сиденье. Постепенно тепло от огня согрело кровь и тяжесть на душе сменилась мечтательным светлым настроением. Ей грезилось, что она сидит у камина в своей гостиной в Живре и рядом с ней Дарроу — в кресле, к которому она прислонилась. Он обнял ее за плечи и, отведя ее голову назад, смотрит ей в глаза и говорит: «Из всех твоих причесок эта мне нравится больше всего».

В камине упало, прогорев, полено, и она вздрогнула и выпрямилась. Душа у нее отогрелась, на губах появилась улыбка. Затем она огляделась, поняла, где находится, и блаженство ее улетучилось. Она уткнулась лицом в ладони и разрыдалась.

Минуту спустя она поняла, что уже темнеет, решительно встала и принялась разбирать чемодан, выкладывая вещи из него на туалетный столик. Свет она зажигать не стала и ходила, ощупью собирая нужное. Все казалось неизмеримо далеко от нее, а дальше всего — она сама. Словно ее сознание передалось какой-то незнакомке, чьи мысли и действия были ей безразличны…

Неожиданно раздался пронзительный звонок, и она с бьющимся сердцем застыла посредине комнаты. Звонил телефон в ее гардеробной — несомненно, Аделаида Пейнтер. Или Оуэн узнал, что она в городе? Эта мысль встревожила ее, она открыла дверь и, спотыкаясь, прошла в темноте к аппарату. Прижала к уху трубку и услышала голос Дарроу, называющий ее имя.

— Позволишь мне увидеть тебя? Я вернулся — должен был вернуться. Мисс Пейнтер сказала, что ты здесь.

Ее охватила дрожь — и страх, что он догадается об этом по ее голосу. Она не знала, что ответила ему, — просто услышала, как он переспрашивает: «Что ты сказала?» — и крикнула: «Да!» — опустила трубку и снова схватила ее, но трубка молчала. Услышал ли он ее ответ?

Она сидела в кресле и прислушивалась к тишине. Зачем она согласилась на встречу? Что скажет ему, когда он придет? Время от времени ее охватывало чувство, как в грезах, что он здесь, рядом; она закрыла глаза, упиваясь ощущением, будто его руки обнимают ее. Затем очнулась, поняла, где находится, и содрогнулась. Прошло уже довольно много времени, и наконец она сказала себе: «Он не появится».

В тот же самый миг раздался звонок в дверь, и она встала, похолодев и дрожа. «Неужели он не понимает, что встречаться нет никакого смысла?» — подумала она и сделала шаг, чтобы попросить служанку объявить, что не сможет принять его.

Открыв дверь, она увидела, что он уже стоит в гостиной. Здесь было холодно, камин не топился, резкий свет от горящих бра падал на укутанную мебель и белые чехлы на шторах. Дарроу выглядел бледным, мрачным и усталым, и она вспомнила, что в три дня он совершил путешествие из Живра в Лондон и обратно. Казалось невероятным, что все случившееся с ней уместилось в эти три дня.

— Благодарю тебя, — сказал он, когда она вошла.

— Думаю, так лучше…

Он подошел к ней и обнял. Она слабо сопротивлялась, боясь уступить, но он прижал ее к себе, не склоняясь к ней, просто крепко держал, словно нашел после долгих поисков. Она слышала его частое дыхание, которое будто вырывалось из ее груди, настолько плотно он прижимал ее; и она наконец подняла лицо, после чего и он склонил свое.

Она высвободилась и, отойдя, села на диван в другом конце комнаты. В зеркале между зачехленными шторами она видела свое помятое дорожное платье и белое лицо под растрепанными волосами.

Голос вернулся к ней, и она спросила, как он сумел быстро выехать из Лондона. Он ответил, что ухитрился — договорился; и она увидела, что он едва слушает ее.

— Мне необходимо видеть тебя, — продолжал он, сев рядом и придвинувшись ближе.

— Да, нам надо поговорить об Оуэне…

— Ах, Оуэн!..

Ее мысли снова метнулись к просьбе Софи Вайнер позволить Дарроу вернуться в Живр, дабы Оуэн мог убедиться, насколько глупы его подозрения. Нелепый совет, конечно. Она не могла просить Дарроу участвовать в подобном обмане, даже если бы обладала нечеловеческой отвагой сыграть в нем свою роль. Неожиданно ее потрясло, сколь тщетны все попытки восстановить разрушенный мир. Нет, это бесполезно; а раз бесполезно, то каждый миг, проведенный с Дарроу, — чистое мучение…

— Я пришел поговорить о себе, не об Оуэне, — услышала она его голос. — Когда ты на днях прогнала меня, я понял, что иначе и не могло быть — тогда. Но невозможно, чтобы мы с тобой расстались вот так. Если мне предстоит потерять тебя, для этого должно быть более серьезное основание.

— Более серьезное?

— Да. Более глубокое. Означающее фундаментальное расхождение между нами. Теперешнего недостаточно — несмотря ни на что. Хочу, чтобы ты поняла и имела отвагу признать это.

— Если пойму, то мне понадобится отвага!

— Да: отвага — неверное слово. У тебя есть это качество. Вот поэтому я здесь.

— Но я не понимаю, — грустно продолжала она. — Так что это бесполезно… и так жестоко… — Он было хотел что-то сказать, но она продолжала: — Никогда не пойму это — никогда!

Он взглянул на нее:

— Когда-нибудь поймешь: ты создана, чтобы все чувствовать.

— Я думала, это тот случай, когда никакого чувства не было…

— С моей стороны, подразумеваешь? — Он решительно повернулся к ней. — Да, не было, к моему стыду… Я имел в виду, что, пожив на свете еще немного, ты поймешь, какие мы все путаники и растяпы: как порой нас поражает слепота, а порой безумие — и потом, когда зрение и разум возвращаются, как нам приходится трудиться и восстанавливать постепенно, мало-помалу, то драгоценное, что мы разбили вдребезги, сами того не сознавая. Жизнь — это бесконечное собирание осколков.

Она бросила на него быстрый взгляд:

— Это то, что я чувствую: что ты должен…

Он встал, жестом прервав ее:

— Не надо — не договаривай! Люди не отказываются вот так от жизни, которую им отдают. Если не желаешь владеть моею, по крайней мере она остается мне, чтобы я распорядился ею наилучшим образом.

— Наилучшим — это я и имею в виду! Какое «наилучшим», если это обернется наихудшим для другого!

Он застонал и опять сел:

— Не знаю! Все казалось таким пустяком — неглубоким… потому я и налетел на рифы, что это было неглубоко. Я вижу всю мерзость своего поступка, как видишь ты. Но вижу немного ясней степень и пределы моей вины. Она не столь ужасна, как ты воображаешь.

Она тихо сказала:

— Я, наверное, этого никогда не пойму; но, по-моему, она любит тебя…

— Это мой позор! Что я не догадывался об этом, не исчез немедленно. Ты говоришь, что никогда не поймешь; но почему бы тебе не понять? Разве это предмет для гордости — знать так мало о том, что задевает тайные струны души? Если бы ты знала немного больше, я мог бы рассказать, не оскорбляя твоих чувств, как случаются такие вещи, и, возможно, ты выслушала бы, не осуждая меня.

— Я не осуждаю.

У нее голова кружилась от внутренней борьбы. Страстно хотелось крикнуть: «Я понимаю! Поняла, как только ты появился!» Ибо в груди ее горело чувство, столь отдельное от ее романтических мыслей о нем и говорившее о раздоре между телом и душой. Она вспомнила прочитанное где-то, что в Древнем Риме рабам было запрещено одеваться приметно, дабы они не отличали друг друга, не сознавали своего множества и своей силы. Вот так она впервые осознала инстинкты и желания, что, безгласные и незамеченные, бродили по смутным путям души и сейчас звали друг друга на мятеж.

— Ох, не знаю, что и думать! — вырвалось у нее. — Ты говоришь: не знал, что она тебя любит. Но теперь ты это знаешь. Разве это не подсказывает тебе способ, как можно склеить осколки?

— Ты серьезно считаешь, что для этого нужно жениться на одной женщине, когда любишь другую?

— Ох, не знаю… не знаю… — Сознание своей слабости заставило ее попытаться не слушать его доводы.

— Прекрасно знаешь! Мы часто говорили о подобных вещах: о чудовищности бесполезных жертв. Я готов, если нужно, искупить свою вину, но не таким способом, — сказал он и резко добавил: — Об этом я сразу должен тебя предупредить…

Она не нашлась что ответить.

В тишине квартиры раздался звонок в дверь, и, мгновенно вскочив, она воскликнула:

— Оуэн!

— Разве Оуэн в Париже?

Она вполголоса быстро объяснила, что узнала от Софи Вайнер.

— Мне уйти?

— Да… нет… — Она направилась к двери в столовую с неопределенным намерением незаметно выпустить его, но повернула обратно. — Это может быть Аделаида.

Они услышали, как открылась входная дверь, и секунду спустя в комнату вошел Оуэн. Он был бледен, в возбужденном взгляде, когда он увидел Дарроу, вспыхнуло удивление. Едва кивнув ему, он подошел в мачехе с преувеличенно веселым видом:

— До чего же ты скрытная! Я случайно встретил всезнающую Аделаиду и услышал от нее, что ты внезапно и тайно примчалась в Париж. — Он стоял между Анной и Дарроу, напряженный, недоумевающий, опасно настороженный.

— Я приехала встретить Дарроу, — пояснила Анна. — Ему продлили отпуск — он собирается возвратиться со мной.

Слова, казалось, вылетели сами собой, помимо ее воли, и все же она испытала огромное чувство свободы, проговаривая их.

Напряжение на лице Оуэна сменилось невероятным удивлением. Он посмотрел на Дарроу.

— Чистейшая удача… коллега, у которого заболела жена… я сразу повернул обратно, — услышала она его невозмутимое объяснение.

Его самообладание помогло ей успокоиться, и она улыбнулась Оуэну.

— Мы возвращаемся вместе завтра утром, — сказала она, беря его под руку.