РОМАНОВЫ.

«Всея Великия и Малыя России самодержец».

Во время войны с Речью Посполитой Алексей Михайлович лично отправился в район боевых действий и во главе победоносных войск в 1654 году въехал в освобождённый от поляков Смоленск, а в следующем — в Вильно, поверженную столицу Литвы. В походах он возмужал и превратился из юноши в солидного мужчину, настоящего московского царя. Парсуны — изображения реальных лиц в иконописной манере, но с индивидуальными портретными чертами — донесли до нас облик Алексея, который совпадает и дополняется описанием государя в пору его зрелости, оставленным жившим в Москве племянником царского врача Яковом Рейтенфельсом:

«Росту Алексей, впрочем, среднего, с несколько полным телом и лицом, бел и румян, цвет волос у него средний между чёрным и рыжим, глаза голубые, походка важная и выражение лица таково, что в нём видна строгость и милость, вследствие чего он обыкновенно внушает всем надежду, а страха — никому и нисколько. Нрава же он самого выдержанного и поистине приличествующего столь великому государю: всегда серьёзен, великодушен, милостив, целомудрен, набожен и весьма сведущ в искусстве управления, а также в совершенстве знает выгоды и планы чужеземцев. При этом он немало времени посвящает чтению книг (насколько это возможно при отсутствии у них литературы) и изучению наук, касающихся природы и политики. Большую часть дня он уделяет совещанию о государственных делах, немалую также размышлению о вопросах веры и богослужения, часто вставая даже по ночам для воздавания Богу хвалы по псалтыри царя Давида. Довольно редко выезжает он на охоту в поместья, т. е. загородные дворцы. Посты он соблюдает строже, чем кто-либо, а пост сорокадневный, перед Пасхой, он строжайше соблюдает, добровольно воздерживаясь от употребления даже вина и рыбы. От всяких напитков, а в особенности водки, он так воздержан, что не допускает беседовать с собою того, кто выпил этой водки. В военном деле он сведущ и неустрашим, однако предпочитает милостиво пользоваться победами, нежели учить врагов миру жестокими мерами. Особенно он явил себя достойным славы великодушия во время войны с ливонцами, когда он обложил стены Риги осадою. Он занимается и благотворительностью и щедро оделяет нищих, коим не только почти ежедневно, собрав их толпу около себя, подаёт обильную милостыню, а накануне Рождества Христова посещает заключённых в темницах и раздаёт им деньги. Иностранцам, состоящим за жалованье на военной службе либо приехавшим в Московию для исполнения какой-либо иной царской службы, он щедро дарит как бы в залог своей милости платья, коней и иные подарки, а также предоставляет им, движимый всё тою же добротою души, более свободы, нежели прежде, в сношениях с мосхами (здесь — населением Московии.-//.К.). Это — государь доблестнейший и справедливейший, равного имеют немногие христианские народы, всё же по справедливости желают иметь»[6].

Он на редкость удачно вписался в существовавший в народном сознании идеальный образ праведного и благочестивого «великого государя царя» — кроткого, благообразного, милосердного, богобоязненного. Такой государь должен был вести себя «благолепно» на людях и во дворце, искренне заботиться о подвластных ему — не только по долгу службы, а подобно доброму, но строгому отцу, полновластному хозяину в своём доме.

Алексей Михайлович умел держать себя величественно — в соответствии с московским придворным обычаем. В январе 1665 года он предстал перед послами нидерландских Генеральных штатов:

«Царь сидел почти в углу зала на небольшом троне, к которому ведут три посеребрённые четырёхугольные ступеньки. Прежде ступеньки были большие и круглые, на них становились, подходя к царской руке, но теперь царь слишком великий, чтобы кто-нибудь мог так близко подходить к нему… На нём был, по их обычаю, кафтан, а сверху другой с рукавами, всё жесткое от золота и драгоценных камней, и жёлтые кожаные сапожки. На всех пальцах, кроме большого и среднего, были великолепные кольца с бриллиантами, рубинами и другими камнями. На голове была шапка, из какого материала, я не мог разглядеть, так как всю её покрывали жемчуга и драгоценности; в руке он держал палочку (скипетр. — И. К.)…

По фигуре царь очень полный, так что он даже занял весь трон и сидел будто втиснутый в него. Трон и по виду, и по размеру был похож на исповедальню. Царь не шевелился, как бы перед ним ни кланялись; он даже не поводил своими ясными очами и тем более не отвечал на приветствия. У него красивая внешность, очень белое лицо, носит большую круглую бороду; волосы его чёрные или, скорее, каштановые, руки очень грубые, пухловатые и толстые».

На торжественной церемонии государь подчёркнуто сохранял достоинство — сам не произносил ни слова, обращаясь к «люторам» через думного дьяка; к присланной грамоте лишь прикоснулся (её принял тот же дьяк) — но всё-таки, не удержавшись, фыркнул от смеха, когда переводчик не сумел выговорить титул прибывшего посла.

Таким же олицетворением власти он представал и перед своими подданными. «Царь был в золотой короне, наверху которой — крест из бриллиантов. Вокруг шеи — воротник сплошь из драгоценных камней, полагаю, в 60 тысяч рублей; говорят, что его мантия из золотой парчи весит два пуда, т. е. 80 фунтов. В правой руке он держал скипетр, не менее ценный. Под звуки пения он поднялся на помост, покрытый коврами», — описал Алексея Михайловича разглядевший его в Вербное воскресенье того же года выпускник Лейденского университета, дворянин, член посольства Генеральных штатов, будущий бургомистр Амстердама и друг Петра 1 Николаас Витсен.

Царь искренне и глубоко верил в своё предназначение — быть милостивым и справедливым отцом-самодержцем, поборником православия. От всех подданных Алексей Михайлович требовал выполнения определённых «чином» (социальным статусом) обязанностей, беспрекословной «службы» «со всяким сердцем». «И мы вас не покинем, мы тебе и с детьми и со внучаты по Бозе родители, аще пребудете в заповедех Господних, и всем беспомощным и бедным по Бозе помощники; на то нас Бог уставил, чтобы беспомощным помогать», — писал он 21 ноября 1653 года боярину князю Никите Ивановичу Одоевскому.

Таким же он старался быть и наедине с собой. «Часто с самою искреннею набожностию бывает в церквах за священными службами; нередко и ночью, по примеру Давида, вставши с постели и простершись на полу, продолжает до самого рассвета свои молитвы к Богу о помиловании или о заступлении, либо в похвалу ему. И что особенно странно, при его величай-шей власти над народом, приученным его господами к полному рабству, он никогда не покушался ни на чьё состояние, ни на жизнь, ни на честь. Потому что хоть он иногда и предаётся гневу, как и все замечательные люди, одарённые живостью чувства, однако ж никогда не позволяет себе увлекаться дальше пинков и тузов», — отметил благочестие царя строгий католик барон Августин фон Мейерберг, посланник австрийского императора Леопольда.

«Ежегодно в Великую пятницу он посещает ночью все тюрьмы, разговаривает с колодниками, выкупает некоторых, посаженных за долги, и по произволу прощает нескольких преступников» — таким запомнился царь его врачу англичанину Самюэлю Коллинсу. Медик также отметил набожность государя: «Он всегда во время богослужения бывает в церкви, когда здоров, а когда болен, служение происходит в его комнате; в пост он посещает всенощные, стоит по пяти или шести часов сряду, кладёт иногда по тысяче земных поклонов, а в большие праздники по полутора тысяч. Великим постом он обедает только по три раза в неделю, а именно в четверг, субботу и воскресенье, в остальные же дни ест по куску чёрного хлеба с солью, по солёному грибу или огурцу и пьёт по стакану полпива. Рыбу он ест только два раза в Великий пост и соблюдает все семь недель поста, кроме Масленицы или недели очищения, когда позволено есть яйца и молоко. Кроме постов, он ничего мясного не ест по понедельникам, средам и пятницам; одним словом, ни один монах не превзойдёт его в строгости постничества».

Помянутые выше «пинки и тузы» составляли оборотную сторону «отеческого» правления самодержца по отношению ко всем подданным-«детям». «Да извещаю тебе, што тем утешаюся, што столников безпрестани купаю ежеутр в пруде. Иордань хорошо сделана, человека по четыре и по пяти и по двенадцати человек, за то: кто не поспеет к моему смотру, так того и купаю, да после купанья жалую, зову их ежеден. У меня те купалщики ядят вдоволь, а иные говорят: “мы де нароком не поспеем, так де и нас выкупают да и за стол посадят”; многие нароком не поспевают», — писал довольный царь своему другу с детских лет Афанасию Матюшкину. За нарушение дисциплины надо было обязательно наказать — вот и купались придворные в ледяной воде. А потом как не помиловать — и они же приглашались к царскому столу. Выходило и строго, и от души — по-отечески и без всякого нудного формального разбирательства.

Но тот же Алексей Михайлович лично возглавлял государственную машину и стал первым самодержцем-«бюрократом» в нашей истории. Государи XVI века бумаг в руки не брали — это считалось «невместным» для их сана. А царь Алексей постоянно «работал с документами» в кабинете за столом, читал доклады послов и воевод, не ленился проверять ведомости дворцового хозяйства и вёл учёт собственных расходов: «156 (1648. — И. К.) году ноября 1 число в понеделник дано 200 человеком 20 рублёв по гривне человеку». Он первым стал подписывать бумаги, сам правил и писал грамоты: «…писах сие писмо все многогрешный царь Алексей рукою своею». Из-под его пера выходили десятки писем и сотни резолюций — с похвалой или «осудом». «Так пишут дураки, а не воеводы», — бросил царь в адрес нерадивого администратора, приславшего невнятный доклад.

Он умел быть и строгим, «…и как к тебе, против сего нашего великого государя указу, ратные люди соберутся, и ты б по-тому же чинил над мятежниками радетелной промысл и был на Соловецком острове безотступно, чтоб их мятеж искоренить вскоре;…и буде ты учнёш над мятежниками чинить нерадетелной промысл, и тебе за то быть от нас великого государя в смертной казни без всякия пощады», — требовал он от воеводы Ивана Мещеринова подавить сопротивление соловецких монахов, не желавших принимать реформы Никона.

Дела отнимали всё больше времени, и у царя вошло в привычку решать их прямо во время церковной службы. Приходилось работать и за полночь. «Царь по ночам осматривает протоколы своих дьяков. Он проверяет, какие решения состоялись и на какие челобитные не дано ответа», — свидетельствует современник. Алексей Михайлович лично участвовал в трёх военных походах 1654–1656 годов, но полководческого таланта не проявил — он занимался прежде всего организацией армии и её снабжением. Чтобы контролировать свой аппарат, царь основал Счётный приказ для финансовых проверок и собственную канцелярию — Приказ тайных дел, сотрудники которого отправлялись за границу в составе посольств и в действующую армию; «и те подьячие над послы и над воеводами подсматривают и царю, приехав, сказывают».

При отсутствии развитого бюрократического аппарата Алексей Михайлович не мог обойтись без знати и думных людей, обладавших огромным опытом управления, передаваемым по наследству Существовала традиция одобрения патриархом важнейших государственных решений; существовала официальная формулировка: «По благословению святейшего патриарха царь указал и бояре приговорили». Но круг этих людей постепенно менялся — это были представители старых служилых фамилий, но теперь уже не только из числа «великих родов». Московские государи женились не на иностранных принцессах, а на девушках из семей своих подданных, возвышая тем самым то один, то другой дворянский род: Стрешневых, Милославских, Нарышкиных. Другой путь в «верхи» пролегал через близость к особе царя, службу в государевой «комнате» — от дежурства у двери в царские покои, исполнения должности ухабничего, чьей обязанностью было поддерживать государя во время движения саней, до выноса царского ночного горшка.

Со временем эти люди занимали места в Боярской думе, становились «ближними людьми». Они возглавляли важнейшие приказы, принимали подаваемые во время царских выходов челобитные. Государь мог принять ворох просьб, но не разобрать все или вообще положить «на окно», что означало отказ от рассмотрения по существу Здесь и начиналось влияние «ближних людей», которые могли обратить монаршее внимание на конкретную челобитную, рассмотреть её сами или доложить государю о деле в нужном свете. С другой стороны, комнатная служба делала их более зависимыми от царских милостей. «Вспомяни, окаянный, кем взыскан? от кого пожалован? на кого надеешься? где деться? куда бежать? кого не слушаешь? пред кем лукавствуешь? Самого Христа явно облыгаешь и дела его теряешь!» — выговаривал Алексей Михайлович боярину Г. Г. Ромодановскому.

В XVII веке в число бояр постепенно проникали представители неродовитого дворянства, выдвигавшиеся благодаря службе и царской милости. Так, при Алексее боярами стали Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин и Артамон Сергеевич Матвеев.

Первый родился в семье псковского дворянина; был в «полковой службе», участвовал в русско-польской (1654–1667) и русско-шведской (1656–1658) войнах, в 1656 году подписал договор о дружбе и союзе с Курляндией, в 1658-м вёл со шведами переговоры, завершившиеся подписанием перемирия. В 1667 году он заключил Андрусовское перемирие с поляками, стал боярином и главой Посольского приказа. В 1671-м дипломат вышел в отставку и постригся в Крыпецком монастыре в Пскове. Ордин-Нащокин являлся убеждённым сторонником союза с Польшей для борьбы со шведами за выход к Балтийскому морю и отражения турецкой агрессии.

Второй выдвиженец, сын дьяка, воспитывался вместе с будущим царём. Он стал стрелецким головой, воевал, ездил послом к украинскому гетману Богдану Хмельницкому, принимал участие в подавлении Медного бунта. В 1671 году он сменил Ордина-Нащокина на посту главы Посольского приказа и ряда других учреждений. После царской женитьбы на его дальней родственнице и воспитаннице Наталье Нарышкиной Матвеев стал доверенным лицом государя и наиболее влиятельной фигурой при дворе. Он собрал обширную библиотеку, первым в России организовал частный театр. Но после смерти царя Артамон Сергеевич попал в опалу, был лишён чинов и земель.

В XVII веке медленно, но верно укреплялись опоры царской власти — бюрократия и новая армия. При Алексее Михайловиче на русской службе находилось 300–500 иноземцев, проживавших в Немецкой слободе. Рядовых в новые солдатские, драгунские и рейтарские полки сначала брали из добровольцев — беспоместных дворян, казаков и «вольных людей», а с 1658 года стали проводиться наборы «даточных людей» (по одному человеку со ста, пятидесяти или двадцати крестьянских дворов) в пожизненную солдатскую службу. Оружие (гладкоствольные мушкеты и карабины) в этих полках, в отличие от стрелецких частей, выдавалось государством. Полки делились на роты; появились офицерские (прапорщик, поручик, капитан, полковник) и генеральские чины. Служивых в соответствии с переведёнными на русский язык европейскими уставами — «Учением и хитростью ратного строения пехотных людей» (1647) — обучали строю и стрельбе. К 1680 году полки «нового строя» насчитывали уже 80 тысяч человек — составляли половину русской армии.

В середине столетия одновременно действовало уже около сорока приказов, а в 1690 году — 50. За вторую половину века количество дьяков и подьячих выросло более чем в пять раз — с 845 до 4646 человек. Бюрократизация шла и «снизу»: в 220 уездов Московского государства стали из Москвы присылаться воеводы, сосредоточившие в своих руках военную, административную и судебную власть. При воеводских дворах появились «приказные избы», где имелся экземпляр Уложения, хранились эталоны мер и весов, дьяками и подьячими велось делопроизводство. Развитие бюрократического аппарата, новшества в целиком зависящей от царя и его воевод сфере организации вооружённых сил, укрепление законодательной базы — всё это сосредоточивало огромную власть в руках монарха. Именно при Алексее Михайловиче прервалась традиция созыва Земских соборов — теперь они были уже не нужны. «Тишайшему» царю через сотню лет после Ивана Грозного уже не надо было казнить своих вельмож: он мог «по-отечески» палкой побить почтенного боярина и своего тестя Ивана Милославского прямо в Думе, чего даже Грозный, кажется, не делал… Не случайно 1 июля 1654 года Алексей Михайлович повелел «своё государское именованье во всяких делех писати: “Всея Великия и Малыя России самодержец”».