РОМАНОВЫ.

Смерть в Ропше.

Политика Петра III, его «стремительное желание завести новое» (по замечанию повзрослевшего наследника Павла) и сам повседневный стиль жизни монарха вызывали неизбежное отторжение у бюрократических структур, двора и гвардии — тех самых сил, которые являлись основной его опорой в самодержавной системе.

Книга приказов 1762 года по Семёновскому полку свидетельствует, что с первых дней царствования Пётр III повёл наступление на гвардейские вольности. 1 января он приказал военным новые мундиры «иметь недлинные и неширокие, и рукава б у тех были уские с малинкими обшлагами, так как пред сим во всей армии имелись». Офицерам было велено носить «белые волосяные банты», белые штиблеты и салютовать эспонтонами, а солдатам — новые шляпы «против опробованных». На вахтпарадах царь следил, чтобы у офицеров «воротники у кафтанов вплоть пришиты были», а солдат учил «держать ружья опустя вдоль руки на правом плече круче». Недовольный выправкой гвардейцев, Пётр приказал офицерам лично обучать каждого солдата «в своих покоях» и маршировать по «расписанию темпов». Он распорядился и о том, чтобы «солдатские жёны вина не выносили». Все эти указания были получены от императора за первые две недели 1762 года.

В марте было приказано завершить переобмундирование; при этом сукно офицерам велено покупать «от себя», а за но-вые аксельбанты вычитать из жалованья. «Постройка» новых мундиров продолжалась до июня и обошлась, например, Преображенскому полку в 69 тысяч рублей, которые так и не были выплачены служивыми даже к концу года. Новая офицерская форма «со всем прибором» тянула на огромную для небогатого дворянина сумму — 130 рублей. Уже после переворота командование просило избавить от вычетов за мундир всех, у кого было меньше двухсот душ. Но ведь кроме парадного или «богатого» мундира офицеров обязали сделать себе и обычные «вицмундиры».

Полковые бумаги говорят, что вслед за введением новых штатов и формы в полках начался «полковой строй» — частые учения по только что отпечатанному уставу. Премудростям новой «экзерциции» пришлось обучаться и восемнадцатилетнему рядовому-преображенцу Гавриле Державину (он и на склоне лет помнил, «как он платил флигельману за ученье некоторую сумму денег»), и его командиру — опытному придворному Никите Трубецкому. Одно за другим следовали замечания: о ношении шпаг, сделанных только «по образцу»; о немедленном «выбелении» древков у алебард и даже о запрещении накладных усов — сей признак доблести велено было отращивать естественным образом.

Гвардейских гуляк приказано было отлавливать специальному караулу, поставленному у самого популярного кабака «Звезда», увековеченного в стихах служившего в те времена в Семёновском полку поэта В. И. Майкова:

Против Семёновских слобод последней роты.

Стоял воздвигнут дом с широкими вороты,

До коего с Тычка не близкая езда;

То был питейный дом называнием «Звезда»…

Там много зрелося расквашенных носов,

Один был в синяках, другой без волосов,

А третий оттирал свои замерзлы губы,

Четвертый исчислял, не все ль пропали зубы.

От поражения сторонних кулаков.

Такое покушение на «русский дух» вместе с ужесточением дисциплины и дорогостоящим переодеванием не добавляло императору гвардейских симпатий. Но дело было не только в муштре. Штелин совершенно определённо сообщал о планах Петра преобразовать гвардейские части, которые «блокируют резиденцию, неспособны ни к какому труду, ни к военной экзерциции и всегда опасны для правительства».

Уже в марте император распустил елизаветинскую Лейб-компанию. В мае командир Преображенского полка Н. Ю. Трубецкой распорядился выпустить в армию всех «неспособных, малорослых, собою гнусных», а также «недостаточных» солдат и унтер-офицеров. Военная коллегия повелела начать пополнение полка солдатами из армейских полков и гарнизонных частей; первая партия в сотню человек из Астраханского гарнизона уже была вытребована в столицу. Одновременно развернулась вербовка в «голштинские» войска, и к моменту переворота в Ораниенбауме содержались первые 224 новобранца из «малороссиян». Пётр III форсированно создавал не просто ещё одну гвардейскую часть, а принципиально новый десятитысячный корпус, который со временем должен был неизбежно заменить «старые» полки.

Девятого июня царь отказался от звания полковника трёх пехотных полков гвардии; новыми полковниками стали Н. Ю. Трубецкой, А. И. Шувалов и К. Г. Разумовский. Отменены были даже обычные символы императорского внимания — «именинные и крестинные деньги», которые теперь было приказано причислять к жалованью. Подобные акции могли только усилить недовольство в полках. Но государь ничего не замечал. Он облегчил задачу своим противникам тем, что отбыл 12 июня в любимый Ораниенбаум, забрав с собой наиболее надёжных своих приверженцев. Последний, отданный 25 июня царский приказ об отправке сводного отряда гвардейцев на заморскую войну оказался как нельзя кстати организаторам заговора; к тому же гвардейцам не на что было выступать, и полковое начальство 26 июня срочно просило выдать десять тысяч рублей.

В Ораниенбауме Императорский совет принял — уже без возражений — последние решения о срочном сборе средств на войну, немедленной «здаче королевства Прусского» немецкой администрации, создании «походной канцелярии». 27 июня на его последнем заседании был утверждён список царского «поезда» из 150 карет, фур и кибиток для следования до курляндской Митавы и далее в действующую армию. Но выступить в поход уже не пришлось.

Утром 28 июня Пётр III не подозревал, что его власть уже не распространяется за пределы резиденции. Он ещё успел провести «экзерцицию» своих войск и пожаловать тысячу душ М. Л. Измайлову и мызы в Лифляндии бригадирам Дельвигу и Цеймарну. Только при отъезде в Петергоф он получил первое известие об исчезновении супруги. Несколько часов ушло на совещания и рассылку уже бесполезных распоряжений в армейские и гвардейские полки. Даже предложенное Гольцем бегство к действующей армии было невозможным. Приказ о присылке из ямских слобод пятидесяти лошадей дошёл по назначению уже тогда, когда его никто не собирался исполнять.

Императора могли спасти либо бросок в Кронштадтскую крепость, либо следование совету опытного Миниха: «явиться перед народом и гвардией, указать им на своё происхождение и право, спросить о причине их неудовольствия и обещать всякое удовлетворение». Но на последнее Пётр не был способен, а на первое решился только к ночи. Однако к тому времени прибывший в Кронштадт адмирал Талызин уже привёл моряков и гарнизон крепости к присяге Екатерине и выдал каждому по «порционной чарке». Приплывший со свитой Пётр III после двух попыток высадиться вынужден был отправиться обратно. Хроника событий изложена в записках Я. Штелина:

«28-Го июня назначен был у государыни обед в Монплезире (в Петергофе). В два часа приехал туда Пётр и нашёл дворец пустым: Екатерина ещё в пять часов утра, втайне от своих приближённых, отправилась в Петербург. Из свиты Петра князь Н. Ю. Трубецкой, граф М. Л. Воронцов и граф А. И. Шувалов едут туда же за известиями. В 3 часа государь и прибывшие с ним едут к каналу за дворцом и узнают от причалившего фейерверкера (поруч. Бернгорста) о начавшемся в Петербурге, с утра, волнении в Преображенском полку. По слуху, что возмущением руководит там гетман К. Г. Разумовский, посылают за А. Г. Разумовским в Гостилицы. Решено ехать в Кронштат, как скоро получатся известия из Петербурга. Разсылаются в разные стороны указы, которые тут же и пишутся, особенно Волковым с писарями; посланные с ними не возвращаются. Пётр, несмотря на представления приближённых, посылает в Ораниенбаум за голштинскими войсками в намерении защищаться. В 8 часов вечера прибыли эти войска. В 10 часов вечера же, по возвращении из Кронштата отправленнаго утром князя Барятинскаго, решаются плыть туда; голштинские полки отсылаются назад в Ораниенбаум. В 1-м часу ночи галера и яхта приблизились к Кронштатскому рейду, но им велят удалиться с угрозою стрелять. После тщетных попыток войти в гавань они поспешно отъезжают обратно к Ораниенбауму, но яхта опережает императорское судно и уходит в Петергоф. В 3 часа ночи государь возвращается в Ораниенбаум и идёт сначала в малый дворец, а потом перебирается в большой, распустив гарнизон, по просьбе дам. В Петергофе ходят страшные слухи о том, что делается в Петербурге, где такие же слухи об Ораниенбауме. В 5 часов утра 29-го числа в Петергоф приходит из столицы гусарский отряд под начальством поручика Алексея Орлова; до полудня прибывают оттуда же полки один за другим и располагаются вокруг дворца. Гусары спешат в Ораниенбаум и там занимают все входы и выходы. В 11 часов в Петергоф прибыла императрица верхом в гвардейском мундире и с ней одетая таким же образом княгиня Дашкова; Екатерину войско принимает восторженно, с криками ура и пушечною пальбою. Г. Г. Орлов и генерал-майор Измайлов отправлены в Ораниенбаум за императором. В 1-м часу они привезли его и высадили в дворцовом флигеле. На всё ему предложенное он изъявил согласие. Около вечера он отправлен в Ропшу, а императрица в 9 часов выехала из Петергофа и в следующий день около полудня имела торжественный въезд в столицу»[36].

К семи утра в Петергоф и Ораниенбаум вошли передовые части войск, вечером 28 июня отправившихся во главе с Екатериной в поход на резиденцию «бывшего императора». Несколько часов спустя Пётр подписал отречение от престола, копию которого его супруга отправила в Сенат, за что получила оттуда благодарность «с крайним восхищением» от имени всего общества; подлинник же до сих пор не найден. По донесению Гольца, император отрёкся «при условии, что он сохранит свою свободу и управление своими немецкими владениями»; но даже сам дипломат не был уверен в достоверности этих сведений. Что же касается «своеручного» отречения, то где и когда Пётр подписал его и почему оно было обнародовано только после его смерти, непонятно. Однако уже к вечеру того же дня свергнутый император был отправлен под конвоем к месту последнего заключения — в пригородную «мызу» Ропшу.

Официальная версия последних событий в жизни Петра III изложена в манифесте его жены:

«Божиею милостию мы, Екатерина Вторая, императрица и самодержица всероссийская, и прочая, и прочая, и прочая.

Объявляем чрез сие всем верным подданным. В седьмый день после принятия нашего престола всероссийского получили мы известие, что бывший император Пётр Третий, обыкновенным и прежде часто случавшимся ему припадком гемороидическим впал в прежестокую колику. Чего ради, не презирая долгу нашего христианского и заповеди святой, которою мы одолжены к соблюдению жизни ближнего своего, тот час повелели отправить к нему всё, что потребно было к предупреждению следств из того приключения опасных в здравии его, и к скорому вспоможению врачеванием. Но к крайнему нашему прискорбию и смущению сердца, вчерашнего вечера получили мы другое, что он волею Всевышнего Бога скончался»[37].

Трагическая судьба пленника сразу же вызвала немало вопросов и версий относительно обстоятельств его смерти и степени участия в ней самой Екатерины и её окружения. Уже современники отвергали официальную причину и дату смерти Петра: пастор А. Бюшинг, датский дипломат А. Шумахер, немецкий барон А. Ф. Ассебург (со слов Н. И. Панина) и ювелир И. Позье независимо друг от друга называли днём его кончины 3 июля, Штелин — 5 июля. Разошлись во мнениях и историки. Большинство придерживается официальной даты. Однако недавно обнаруженные в библиотеке Зимнего дворца документы караула Ропши могут считаться свидетельством того, что к 5 июля Пётр был уже мёртв: для облачения тела понадобилось тайно и срочно доставить из Ораниенбаума его голштинский мундир.

Что же касается организации «прежестокой колики», то как бы ни хотелось иным авторам видеть в происшествии только «пьяную нежданную драку» с последующим раскаянием, поверить в это трудно. Однако и сейчас мы можем только гадать, произошла ли гибель монарха с молчаливого согласия его супруги или без него — или, напротив, явилась результатом действий заговорщиков, желавших обезопасить себя и связать руки императрице.

Приходится согласиться с мнением прусского посла Гольца, 10 августа доложившего в Берлин: «Невозможно найти подтверждение тому, что она лично отдала приказ об убийстве», — но подчеркнувшего, что эта смерть слишком выгодна тем, «кто управляет государством сегодня». В числе этих лиц находились не только Орловы, но и Н. И. Панин. Теперь он не только занимался воспитанием наследника, но и заседал в Сенате, приступил к делам внешнеполитическим и стал чем-то вроде шефа службы безопасности: именно Никита Иванович отправлял в Ропшу Петра, ведал охраной другого царственного узника — Ивана Антоновича — и возглавлял целый ряд следственных комиссий по политическим делам.

Своевременно появился манифест от 6 июля, предварявший сообщение о смерти императора. Составители документа собрали всевозможные претензии в адрес свергнутого государя: «расточение» казны, «потрясение» православия, «ниспровержение» порядка, «пренебрежение» законами, приведение страны «в совершенное порабощение» — и даже абсолютно лживые обвинения в «принятии иноверного закона» и намерении «истребить» жену и сына-наследника. В официальном российском учебнике истории, вышедшем в самом конце столетия и переиздававшемся в течение четверти века, указывалось, что Пётр III естественным образом «скончался в июле 1762 года». В других подобных сочинениях щекотливость ситуации компенсировалась изяществом стиля: добрый государь, «слыша, что народ не доверяет его поступкам, добровольно отрёкся от престола и вскоре затем скончался в Ропше».

Пётр III был похоронен без всяких почестей в Александро-Невской лавре, поскольку так и не был коронован и формально не мог быть погребён в императорской усыпальнице — Петропавловском соборе.

Оставаться бы ему в родной Голштинии — и судьба «простака» сложилась бы иначе. Он вполне вписался бы в ряд подобных эксцентричных владетелей карликовых княжеств в пору ancient regime: чудил в меру и развлекался, ссорился с соседями и подданными, но без большого ущерба по причине ограниченных возможностей. Но для политического механизма самодержавия внук Петра I оказался непригоден — «эпоха дворцовых переворотов» ломала и более сильные фигуры. Однако по иронии судьбы свергнутый и убитый герцог оставил династии своё имя: его потомки отныне официально числились Романовыми-Гольштейн-Гоггорпскими; герб маленького герцогства вошёл в состав родового герба Романовых и Большой герб Российской империи.

Осталась и другая память о свергнутом императоре, которую сам Пётр III едва ли одобрил бы: его имя стали принимать российские самозванцы. Образ безвинно изгнанного государя начал самостоятельное существование и доставил Екатерине II куда больше хлопот, чем его прототип. Самым знаменитым из нескольких десятков «императоров» стал донской казак Емельян Пугачёв, почти на равных сражавшийся с Екатериной II в 1773–1774 годах.