РОМАНОВЫ.

Глава четвёртая ПРОЕКТ «РЕГУЛЯРНОЕ ГОСУДАРСТВО».

Становление реформатора.

Едва ли кто будет спорить с тем, что реформы Петра Великого означали для России смену эпох — конец Средневековья и начало Нового времени со всеми признаками модернизации — промышленным развитием, утверждением России в роли великой европейской державы, появлением современной светской культуры. Однако споры о значении его преобразований не случайно продолжаются уже более двухсот лет. Они были не только масштабными, но и противоречивыми. Да и таким ли уж безоглядным явился разрыв с прошлым?

Всё начиналось как обычно — в палатах царского дворца, где последний сын Алексея Михайловича познакомился с букварём и «потешными» книжками с картинками, играл с деревянными конями и пушечками, стрелял из игрушечного лука. В десять лет мальчик оказался на престоле Московского государства и сразу же испытал страшное потрясение — на его глазах прямо во дворце стрельцы расправлялись со знатнейшими боярами, в том числе с его родственниками. С тех пор стрельцы, их русские кафтаны и бороды да и сама Москва стали для царя символом косной и жестокой старины, которую любой ценой надо преодолеть.

Произошло это не сразу. В 1680-х годах Пётр оставался всего лишь декоративным младшим царём, участвовавшим в парадных церемониях. Секретарь шведского посольства Кемпфер описал высочайшую аудиенцию в 1683 году (Петру тогда было 11 лет): «В приёмной палате, обитой турецкими коврами, на двух серебряных креслах под святыми иконами сидели оба царя в полном царском одеянии, сиявшем драгоценными каменьями. Старший брат, надвинув шапку на глаза, опустив глаза в землю, никого не видя, сидел почти неподвижно; младший смотрел на всех; лицо у него открытое, красивое; молодая кровь играла в нём, как только обращались к нему с речью. Удивительная красота его поражала всех предстоявших, а живость его приводила в замешательство степенных сановников московских. Когда посланник подал верящую грамоту и оба царя должны были встать в одно время, чтобы спросить о королевском здоровье, младший, Пётр, не дал времени дядькам приподнять себя и брата, как требовалось этикетом, стремительно вскочил с своего места, сам приподнял царскую шапку и заговорил скороговоркой обычный привет: “Его королевское величество, брат наш Карлус Свейский, по здорову ль?”» А ещё были долгие церковные службы, крестные ходы, именины, поездки по монастырям, едва ли доставлявшие мальчишке удовольствие, — в будущем он с явным отвращением относился к скучным официальным церемониям.

Вместе с матерью и её роднёй Нарышкиными Пётр был отодвинут на «задворки» — в подмосковное Преображенское. Конечно, его учили — читать, писать, зубрить тексты богослужебных книг, давали некоторые сведения по истории и географии. Царь умел и любил петь на клиросе, но, пожалуй, знал тогда меньше, чем его сёстры-царевны. До конца жизни он не умел грамотно и аккуратно писать (автор этих строк может утверждать, что не встречал в бумагах XVIII века почерка более неразборчивого, чем тот, которым государь делал заметки в своих записных книжках) и признавался, что правилами арифметики овладел лишь в 15 лет.

Властная сестра и её окружение не были заинтересованы в приобщении брата-соперника к государственным делам и не готовили его в государи. Можно полагать, что они даже не без злорадства смотрели на мальчика, которого увлекали военные игрушки и воспитывали не чинные бояре, а «улица». Пётр до конца жизни не отличался изысканностью манер, приводя в смущение утончённых наблюдателей.

«Стол был лишь на восемь кувертов, но умудрились положить двенадцать. Царь сидел во главе стола в ночном колпаке и без шейного платка, мы все ели в стороне от стола, на расстоянии полуфута; два солдата гвардии носили каждый своё блюдо, на котором не было положительно ничего, но по краям стояли глиняные тарелки с бульоном и куском мяса; каждый выбрал одну из этих мисок, по другую сторону от своей тарелки, так что расстояние до стола стало ещё больше, настолько, что для того, чтобы зачерпнуть бульону, надо было вытянуть руку, словно при фехтовании. Если, съев бульон, вы хотите ещё, вы без церемоний залезаете в миску соседа, как поступил его величество с миской своего канцлера. Адмирал галерного флота, сидевший напротив царя, не испытывал аппетита и развлекался тем, что грыз ногти. Вдруг пришёл какой-то человек и не поставил прямо, а бросил на стол шесть бутылок вина, как будто играл в биты. Царь взял одну и налил каждому из сотрапезников по стакану. Канцлер, рядом с которым меня посадили, заметив, что я ем мясо без соли, ибо единственная солонка стояла на другом конце стола, учтиво сказал мне: “Сударь, если вы хотите соли, надо её взять”. Чтобы не выглядеть неловким, я протянул руку перед носом у царя и взял соли на всю свою трапезу. Почти все миски опрокинулись на скатерть, как и вино, ибо бутылки были плохо закупорены. Когда посуду убрали, скатерть была вся в жире и вине.

Подали вторую перемену… Перемена состояла лишь из одного блюда: две телячьих вырезки и четыре цыплёнка. Его величество, заметив цыплёнка покрупнее, взял его рукой, провёл им у себя под носом и, сделав мне знак, что цыплёнок хороший, оказал мне милость, бросив его мне на тарелку. Блюдо всё время скользило с одного конца стола на другой, не встречая препятствий, ибо блюдо было только одно, а скатерть, покрытая жиром, облегчала его движение. Прибыл десерт: тарелка с тремя печеньями, какие делают в Спа. Наконец, все встали из-за стола, и царь, подойдя к окну, нашёл там пару жирных и ржавых нагарных щипцов, коими воспользовался, чтобы почистить себе ногти»[8].

Такова была обстановка будничного обеда Петра и его сподвижников 22 июня 1717 года в бельгийском городке Спа, увиденная глазами случайного гостя, каноника Льежского собора де ла Нэ. Почтенный священник был так потрясён простотой царского обихода, что только после обеда «осознал, что поел скоромного в пятницу»! С другой стороны, брюссельская газета «Релясьон Веритабль» 27 мая того же года поместила сообщение о том, что «царь… принимает ванну раз в день» — для тогдашней Европы и даже для Франции, где только что закончилось правление «короля-солнце» Людовика XIV, это, должно быть, выглядело настоящей сенсацией.

Но зато наперекор строгим нравам московского двора Пётр увлёкся военными играми, строительством судов, дружил с ремесленниками и военными из Немецкой слободы — в общем, интересовался совсем не царскими занятиями. То, что Пётр держался на равных с кораблестроителями, матросами, шкиперами, мастеровыми, в дальнейшем поражало современников и стало основой мифа о демократичном царе — плотнике и солдате. Вдали от дворца он завёл друзей-сверстников — своих будущих генералов, дипломатов и администраторов. Здесь из «потешных» солдат, набранных из спальников, конюхов, дворян, сокольников, выросли гвардейские Преображенский и Семёновский полки — элита будущей петровской армии.

Общение с миром Немецкой слободы вызвало у одарённого подростка желание учиться, овладеть непривычным для России мастерством. Гуляя вместе с голландским моряком Францем Тиммерманом в Измайлове, он заинтересовался старым ботиком, на котором можно было плавать против ветра. Спустя три с лишним десятка лет в предисловии к Морскому уставу (1720) Пётр не удержался от воспоминаний: «…на Яузе при мне лавировал, что мне паче удивительно и зело любо стало. Потом когда я часто употреблял с ним и бот не всегда хорошо ворочался, но более упирался в берега, я спросил для чего так, он сказал, что уска вода, тогда я перевёз его на Просяной пруд». Потом было Плещеево озеро у Переславля-Залесского, а летом 1693 года — Архангельск и впервые увиденные настоящие морские корабли голландцев и англичан… На яхте «Святой Пётр» он присоединился к торговому каравану и далеко провожал его в море. С того времени мальчишеские игры стали незаметно перерастать в дело, жизнь Петра наполнилась постоянной учёбой и трудами ради великой цели — блага Отечества и подданных, как он его понимал.

Как полагалось, подросшему царю приискали жену — ею стала красавица Евдокия Лопухина, по отзыву Б. И. Куракина, «принцесса лицом изрядная, токмо ума посреднего и нравом несходная к своему супругу». В 1690 году родился сын Алексей. Но напрасно «женишка Дунька» отправляла письма мужу-«лапушке» и ожидала ответа. Петра куда больше интересовали военные игры и морское дело, а по женской части теремная барышня не могла конкурировать с очаровательной немкой, дочерью виноторговца Анной Моне.

Вот только политика и рутина управления до поры не привлекали молодого государя. Переворот 1689 года, утвердивший власть Петра I, был, вопреки обычным представлениям, не победой молодого реформатора над косным боярством, а скорее консервативной реакцией на западническую и «латинофильскую» политику правительства Софьи. Не случайно его поддержал патриарх Иоаким, уже через несколько дней после победы Петра потребовавший высылки из России всех иноземцев. В своём завещании Иоаким умолял царя разорить «еретические» храмы и не допускать «общения в содружестве творити» с иноверцами. Но царь не оправдал надежд церковного руководства, и Церковь была вынуждена смириться с падением своей роли в политической жизни страны.

После победы над Софьей Пётр являлся скорее символом власти, чем реальным правителем, и занимался прежде всего любимыми «марсовыми и нептуновыми потехами». Все высшие посты были заняты его сторонниками и родственниками Т. Н. Стрешневым, И. Б. Троекуровым, Л. К. Нарышкиным, Б. А. Голицыным и др.; прошло немало лет, прежде чем царь привёл к власти свою «команду» и на рубеже веков приступил к решительным преобразованиям. В 1691–1694 годах он почти не участвовал в управлении — проводил манёвры «потешных» войск, строил корабли на Плещеевом озере. Боевым крещением Петра стали Азовские походы (1695, 1696) против турок, в процессе которых участвовали первые военные корабли, а результатами стали выход в крохотное Азовское море и полученный опыт строительства порта Таганрога. Сам царь именно с этих событий отсчитывал время своей «службы» государству.

Пётр официально сохранил двоецарствие и обещал номинальному соправителю уважать его, как отца. Имя Ивана во всех документах ставилось на первое место. Сам же «старший» государь делами не интересовался — он лишь выполнял церемониальные обязанности, а остальное время посвящал постам и молитвам. Он скончался в январе 1696 года, немного не дожив до тридцати лет, и был погребён с торжественными почестями в Архангельском соборе. Династический кризис разрешился, но обозначилось и сопротивление новациям и проводившему их Петру, принципиально отвергавшему образ благочестивого русского царя.

В 1697 году с целью укрепления союза европейских стран против «салтана турского, хана крымского и всех бусурманских орд» в Москве готовилось Великое посольство. Среди волонтёров, ехавших за границу обучаться морской науке, под именем Петра Михайлова скрывался сам государь. Он хотел своими глазами увидеть приоткрывшийся ему в московской Немецкой слободе западный мир — деловой размах, океанскую торговлю, процветание наук и искусств.

Молодой царь и его окружение, не скованные рамками посольского этикета, могли знакомиться с разными сторонами жизни западноевропейского общества. Они общались с коронованными особами, министрами — и мастеровыми, торговцами, моряками, епископами, актрисами. Пётр с одинаковым интересом работал на верфи, посещал мануфактуры, монетные дворы, театры и больницы, повышал свою квалификацию в качестве кораблестроителя и артиллериста, сидел в портовых кабаках, наблюдал за публичными казнями и вскрытием покойников в анатомическом театре.

«Спальня, убранная голубой отделкой, и голубая кровать, обитая внутри светло-жёлтым шёлком, вся измарана и ободрана. Японский карниз кровати сломан. Индийское шёлковое стёганое одеяло и постельное бельё запятнаны и загрязнены.

Туалетный столик, обитый шёлком, сломан и изрезан. Стенной орехового дерева столик и рундук сломаны. Медная кочерга, пара щипцов, железная решётка, лопатка — частью сломаны, частью утрачены. Палевая кровать разломана на куски…» — в таком состоянии находился после пребывания царя особняк адмирала Бенбоу в английском Дептфорде, в парке с поломанными деревьями и истоптанным газоном. Но после неумеренного «веселья» Пётр вёл переговоры, наблюдал морские манёвры, обозревал Оксфордский университет, заглянул в парламент: «Царь московский, не видавший ещё до тех пор собрания парламента, находился на крыше здания и смотрел на церемонию через небольшое окно».

Письма Петра, передающие его впечатления от калейдоскопа событий и достопримечательностей, предельно скупы и сообщают только о делах и передвижениях: «Здесь, слава Богу, всё здорово, и работаем на Индейском дворе»; «Покупки, которые принадлежат к морскому каравану, от господина генерал-комисария искуплены, также и ружьё, которое принадлежит к конным и пешим полкам, искупают же. Что станет впредь чиниться, писать буду. Из Амстрадама, декабря в 1 день»; «…о железных мастерах многажды говорил Вишену» (тому самому бургомистру Амстердама Николаасу Витсену, который в 1666 году побывал в Москве в составе посольства Генеральных штатов); «мы третьего дни, слава Богу, возвратились из Англии все здорово и на будущей недели, Богу изволшу, поедем отсель в Вену. Piter».

Где-то здесь, в центре деловой, динамично развивавшейся Европы, Пётр решил внедрить в России западноевропейский стиль жизни, как можно скорее перенять всё необходимое наперекор традициям старого уклада. При этом московский царь воспринял западный мир как сложную машину, набор технических приёмов и форм, которые надо было как можно скорее использовать дома.

К тому времени в интеллектуальных кругах Европы уже утвердилась благодаря сочинениям мыслителей XVII — начала XVIII века Гуго Гроция, Томаса Гоббса, Самуэля Пуфендорфа, Джона Локка идея нового светского государства, естественно-го права как совокупности принципов, прав и ценностей, продиктованных природой человека и в силу этого независимых от конкретных социальных условий и государства, разрушавшая традиционное средневековое представление о божественном происхождении власти. Эта идея легла в основу теории «общественного договора», согласно которой государство возникло в процессе сознательного творчества свободных людей и явилось результатом договора: они добровольно передали органам власти часть своей свободы взамен на обязательство обеспечивать их безопасность, права и собственность.

Переосмысление сущности государства неизбежно заставляло задуматься о наиболее действенных способах управления с целью достижения «общего блага». В XVII столетии утвердился камерализм — учение об управлении государством, во многом предвосхитившее современную науку администрирования, охватывавшее важнейшие сферы жизни общества — финансы, государственное хозяйство, полицию (не просто органы охраны порядка, а единую систему государственного контроля и управления жизнью общества). Такое управление предполагало наличие отраслевых учреждений с чётко регламентированной компетенцией каждого и распространением их власти на всю территорию страны и все категории населения. Устройство этих учреждений и деятельность каждого отдельного чиновника должны были быть единообразными и строго регламентированными. Таким образом, вся система государственного управления представляла бы собой рационально организованный механизм, эффективность работы которого обеспечивалась законами и строгим контролем. При этом, поскольку целью государства объявлялось «общее благо», служить ему обязаны были не только чиновники, но вообще все подданные, чья жизнь от рождения до гроба тоже должна была подвергаться регламентации. Для этого требовалось создать новые законы, регулирующие не только общественную, но и частную жизнь подданных, не отменяя при этом сословных рамок, поскольку той эпохе была чужда идея равенства прав. В этой концепции не было места человеку как обладающей определёнными правами личности — он воспринимался лишь как составная часть государства, его слуга, обязанный трудиться на «общее благо».

Эти мысли пришлись по душе рационально мыслившему царю-мастеровому, главной заботой которого было могущество государства — движущей силы общественного прогресса, залога благосостояния подданных. Правда, из трудов европейских мыслителей логически вытекало, что и высшая власть должна нести ответственность за ненадлежащее исполнение условий «общественного договора», а отсюда недалеко было до мысли о том, что в случае злоупотребления властью договор с правителем может быть расторгнут.

Но Пётр философом не был, а подобные перспективы для России вполне справедливо не принимал во внимание: иных «форм правления» русские мужики себе не представляли. Поэтому русский царь вполне мог, как рассказывает один из исторических анекдотов, без оглядки на последствия для себя одобрять деятельность английского парламента: «Весело слышать то, когда сыны отечества королю говорят явно правду, сему-то у англичан учиться должно». Он и сам готов был слушать правду, оставаясь при этом самодержцем, перед которым все подданные равны. Простота обихода, демократизм в общении с людьми самого разного положения, даже пренебрежение традицией лишь сильнее оттеняли его право наставлять их «яко детей» и требовать беспрекословного послушания.

«Пётр Великий, беседуя в токарной с Брюсом и Остерманом, с жаром говорил им: “Говорят чужестранцы, что я повелеваю рабами, как невольниками. Я повелеваю подданными, повинующимися моим указам. Сии указы содержат в себе добро, а не вред государству. Англинская вольность здесь не у места, как к стене горох. Надлежит знать народ, как оным управлять. Усматривающий вред и придумывающий добро говорить может прямо мне без боязни. Свидетели тому — вы. Полезное слушать рад я и от последняго подданного; руки, ноги, язык не скованы. Доступ до меня свободен — лишь бы не отягощали меня только бездельством и не отнимали бы времени напрасно, которого всякий час мне дорог. Недоброхоты и злодеи мои и отечеству не могут быть довольны; узда им — закон. Тот свободен, кто не творит зла и послушен добру”»[9].

Пётр провозглашал принципы «разума» и «порядка», по которым должны строиться политика государства и жизнь его обитателей, но не представлял себе иного способа установления этого порядка, нежели по его воле. Он, природный, разумный и просвещённый государь, знает, что нужно народу; недовольные и ослушники есть «злодеи мои и отечеству». Не случайно он почитал Ивана Грозного: «Сей государь есть мой предшественник и образец; я всегда представлял его себе образцом моего правления в гражданских и воинских делах, но не успел ещё в том столь далеко, как он».

Свою ответственность царь понимал иначе, чем создатели теории «общественного договора»: он считал, что должен быть примером для подданных, и до конца жизни демонстрировал служение интересам государства, при исполнении воинского долга пройдя все ступени служебной лестницы от простого бомбардира до генерала и вице-адмирала с соответствующим жалованьем, получая которое говорил окружавшим: «Сии деньги — собственные мои. Я их заслужил и употреблять могу по произволу. Но с государственными доходами поступать надлежит осторожно: об них должен я дать отчёт Богу».

Этому служению он подчинил и личную жизнь, не щадя ни себя, ни близких и требуя того же от других. Когда в 1716 году царь в Копенгагене не смог повидать поутру своего союзника — датского короля Фредерика IV (тот проводил время с любовницей), он сделал царственному «брату» замечание, а услышав в ответ, что он и сам имеет «метресс», возразил: «Мои шлюхи мне ничего не стоят. Но та, что содержите вы, обходится вам в тысячи риксталеров, которые вы могли бы потратить с гораздо большей пользой».

Юношеские впечатления от заморской «вольности» у Петра остались надолго, но могли он понять основы качественно иного мироустройства, социальной структуры, отношений власти и подданных? Едва ли… И всё же он пошёл на разрыв с «московской» традицией и утверждал новую культуру, основанную на иной знаковой системе. Образцом объявлялось не восточное благочестие, а культурный уклад Западной Европы; бороду надо было менять на парик, русский язык — на немецкий. Не случайно впоследствии царь приказал поставить аллегорические статуи «каменных девок» в петербургском Летнем саду — античная мифология («еллинская ересь») стала официальным средством эстетического воспитания. Царь был глубоко убеждён в своём праве вводить любые новшества и «перемены обычаев». Вспомним и о том, что к московской старине у него был личный счёт.

Восстание стрельцов в 1698 году заставило Петра прервать заграничное турне и поспешить в Россию. По его приказу в Преображенском были построены 14 пыточных камер, где два приказных дьяка и восемь подьячих параллельно вели допросы и происходили пытки. 30 сентября на Красной площади Пётр принял участие в первой массовой казни участников Стрелецкого бунта. Государь при огромном стечении народа взялся лично рубить головы приговорённым; причём его свита была обязана принять участие; избежать его смогли лишь иностранцы, отговорившиеся боязнью снискать ненависть русского народа. С сентября 1698 года по февраль 1699-го были казнены 1182 стрельца — почти треть привлечённых к следствию; более шестисот человек отправлены в ссылку в Сибирь, ещё две тысячи переведены из столицы в провинциальные полки.

Реформы набирали темп: уже на следующий день после прибытия из-за границы царь лично резал бороды потрясённым боярам, потом стал укорачивать рукава и приказал «всем служилым, приказным и торговым людям» носить иноземное платье. Указами вводилось новое летосчисление — от Рождества Христова — вместо старого, от Сотворения мира. Началось формирование новой армии по иноземным образцам. Реформа 1699 года лишила воевод судебной власти над горожанами, которые получили право выбирать свои органы — «бурмистерские избы» (правда, за милость надо было платить двойные подати). Началась подготовка нового свода законов.

Впоследствии Пётр через полицейские органы приказывал собираться на ассамблеи и лично обучал придворных хорошим манерам: «Не разувся, с сапогами и башмаками, не ложиться на постели». Он вносил изменения в алфавит, редактировал первую газету «Ведомости», покупал за границей статуи и картины, приказывал кормить и поить посетителей Кунсткамеры и раздавать даром нераспроданные учебные книги — лишь бы читали. Использовались и более привычные средства — грозные указы и суровые наказания, от которых школяры укрывались в монастырях и даже убегали в Сибирь.

Петровские реформы заложили тот фундамент, без которого не мог бы впоследствии появиться тип европейски образованного интеллигентного человека и гражданина — главное культурное достижение XVIII века. Началась работа по изучению природных богатств страны; в путь отправились экспедиции Даниеля Мессершмидта в Сибирь и Витуса Беринга на Камчатку. Государство финансировало экспедиции и школы. В 1724 году Пётр утвердил проект создания Академии наук, которая должна была совмещать функции учёного сообщества, университета и гимназии. Академия наук, Кунсткамера, типографии были казёнными учреждениями. За границу посылались «пенсионеры» для изучения не только кораблестроения и навигации, но и «изящных искусств»; в их числе были будущие крупнейшие художники петровского времени Иван Никитин и Андрей Матвеев, архитекторы Пётр Еропкин и Иван Коробов. На смену церковной литературе пришли отечественные и переводные учебники по математике, механике, географии, фортификации; руководства по составлению писем («письмовники») и приобретению светских навыков («Юности честное зерцало»). В круг чтения людей той эпохи вошли сочинения античных авторов Квинта Курция, Юлия Цезаря, Иосифа Флавия и занимательно-авантюрные повести о храбрых, благородных и галантных героях («Гистория о российском матросе Василии Кориотском», «О Александре российском дворянине»).