РОМАНОВЫ.

«Регулярство» по-русски.

Масштаб преобразований был огромен. Но такой же масштабной была и личность молодого царя. По единодушному мнению современников, Пётр 1 обладал неуёмной энергией, «необыкновенной любознательностью», целеустремленностью и практическим расчётом, умел разбираться в людях. Не многим правителям удавалось собрать вокруг себя столько на всё способных помощников. Двухметрового роста, жилистый и выносливый, хотя и часто болевший, государь не знал и не желал покоя. Он вставал в пять часов утра, работал по 14 часов в сутки. Не любя формальностей, он указывал приближённым не употреблять в деловых бумагах полагающегося обращения «премилостивейший великий государь царь Пётр Алексеевич»: «На подписях, пожалуй, пишите просто, так же в письмах, без “великого”». Речь царя была образной и живой — многие его формулировки и резолюции воспринимаются как афоризмы: «Деньги суть артериею войны»; «Знатное дворянство по годности считать»; «Бояться пульки — не итить в салдаты, или кому деньги дороже чести — тот оставь службу».

Большую часть жизни Пётр провёл в поездках, останавливаясь не в особняках, а в крестьянских избах и походном шатре; мог с одинаковым аппетитом закусить и за королевским столом, и в придорожном трактире. Солдат Никита Кашин описал повседневный обиход царя:

«В летнее и осеннее время по… улицам ходит пешком, летом в кафтане, на голове картуз чёрный бархатный, а в осень в сюртуке суконном серонемецком, в шапке белой овчинной калмыцкой на выворот; и ежели идущи противу его величества, сняв шапку или шляпу, поклонится и, не останавливался, пройдёт, а ежели остановится, то тотчас прийдёт к тебе и возьмёт за кафтан и спросит: “Что ты?” И ответ получит от идущего, что для его чести остановился, то рукою по голове ударит и при том скажет: “Не останавливайся, иди, куда идёшь!”…

Кушал его величество очень мало и жаловал, чтоб было горячее, и кухня была во дворце об стену его столовой, и в стене было окошко, из которого подавали кушанье, а церемониальных столов во дворце не было. И после обеда отъезжал на яхту, поставленную у дворца на Неве почивать, и караул стоял около яхты, чтоб никто не ездил; а после почиванья для прогуливания ездил на Петербургский остров, ходил на Гостином дворе, торговал товары, но не преминет и кренделей купить и квасу выпить, всё смотрел, чтоб порядочно было. В великих трудах и в путешествиях не имел скуки, не охраняя своего здоровья, но ревнуя своей России, чтоб её сделать славною и непобедимою от прочих наций. И не можно того думать, чтоб великий и неустрашимый герой боялся так малой гадины — тараканов; и наперёд его едущего кулиеры бежали и где надлежит быть станции, осматривали, нет ли в избе тараканов, и по крайней возможности таких изб обыскать не можно, то по дорогам ставили избы нарочные для охранения от сей гадины»[10].

Пётр не любил дворцовых залов и официальных приёмов — во время визита в Париж он отказался от роскошных апартаментов в Лувре и едва прикоснулся к королевскому угощению, попросив хлеба, репы и пару стаканов пива, — зато жадно стремился узнать что-нибудь полезное: «В 30 день перед полуднем его царское величество был в арсеналах и в королевских домах, и где льют медные всякие статуи, и в Аптекарском огороде, и в других огородах, и в Аптекарском доме, где смотрел анатомических вещей». Представление о том, какая обстановка ему нравилась, могут дать скромные комнаты сохранившегося Летнего дворца и остатки Зимнего дворца (в стенах нынешнего Эрмитажного театра), похожие на жилища солидных амстердамских бюргеров. Он и в живописи предпочитал голландскую школу и только скульптуры для дворцов и садов отбирал античные или итальянские. Впрочем, в произведениях искусства Пётр видел прежде всего предметы декора или наглядные пособия, что не мешало ему приобретать картины и статуи во время длительных путешествий по Европе. «Голландские» вкусы Петра отразились и на облике его любимого детища — Петербурга, с самого начала строившегося «регулярным» городом, в котором на смену узким улицам, сбегавшимся к кремлю или соборной площади, пришла военная чёткость линий широких проспектов и каналов. Он участвовал в разработке архитектурных планов новой столицы, сам руководил застройкой, вникал во все мелочи, включая установку скамеек и посадку деревьев.

Ежедневно из-под его пера выходило около десятка указов. Отдыхать он не умел — вместо этого менял занятие. Пётр, первый в отечественной истории царь-«технарь», гордился тем, что владел десятком профессий; он был не только матросом и плотником, но и артиллеристом, капитаном, инженером-кораблестроителем — в начале XVIII века не было специальностей с более высоким техническим уровнем, чем эти. Он мог работать токарем, часовщиком, каменщиком и даже врачом. Царь носил с собой набор зубоврачебных инструментов и любил пускать их в дело, чем вызывал ужас у своего окружения. К отвлечённым же знаниям вроде философии или богословия он был равнодушен — до той поры, пока это не касалось государственных интересов.

Разносторонняя образованность и горячая любовь к Отечеству сочетались в нём с жестокостью и пренебрежением к человеческой личности. Ни в чём не терпевший непрофессионализма, Пётр мог указать палачам на погрешности в их работе («ноздри вынуты малознатно») или порадовать флорентийского герцога экзотическим подарком — шестью привезёнными из тундры «самоедами» (ненцами) «подурнее рожищем». Он умел утешать друзей в их несчастьях — и не считался с человеческими потерями в своих начинаниях.

Русский царь личным примером учил соблюдать светские приличия — и рубить головы восставшим стрельцам, а в гневе был способен даже на убийство. Во время нервных припадков «лицо его было чрезвычайно бледно, искажено и уродливо; он делал различные странные гримасы и движения головою, ртом, руками, плечами, кистями рук и ступнями».

Колоссальное напряжение Пётр снимал, расслабляясь в своей «компании», куда входили русские и иностранцы, люди разного звания и положения: бояре и выходцы из рядовых служилых родов, военные, корабельные мастера, священники. В 1697 году царских приближённых насчитывалось уже свыше ста человек, среди которых были его ближайшие сподвижники А. Д. Меншиков, Ф. Я. Лефорт, Ф. А. Головин, Я. В. Брюс, Ф. М. Апраксин, Б. А. Голицын, Ф. Ю. Ромодановский, представители старой знати Т. Н. Стрешнев, И. А. Мусин-Пушкин, М. П. Гагарин, Ф. И. Троекуров, И. И. Бутурлин, Ю. Ф. Шаховской и незнатные «приятели». Из них составилась шуточная иерархия, получившая название «Всепьянейший, всешутейший и сумасброднейший собор», где сам Пётр занимал должность протодьякона под неприличным именем Пахом Пихай-хуй. Современники по-разному объясняли смысл существования этой странной «коллегии»: одни считали, что царь спаивал гостей, чтобы выведать у них нужные сведения; другие полагали, что собор служил поучительным примером для сановников с целью отвратить их от пьянства; третьи видели в соборе только необычную для московского двора форму развлечения, отдыха от воинских и государственных дел.

Сопровождавший заседания собора разгул, вроде придуманной самим Петром церемонии поставления в 1718 году нового «князь-папы», бросал вызов освящённой веками старине:

«Пред ним несли две фляги, наполненные вином пьянственнейшим… и два блюда — едино с огурцами, другое с капустою… Оный же поставляющий ещё вопрошал: “Како содержиши закон Бахусов и во оном подвизаешися?” Поставляемый отвещевал: “Ей, орла подражательный и всепьянейший отче! Востав поутру, ещё тме сущей и свету едва являющуся, а иногда и о полунощи, слив две или три чарки, изпиваю и, продолжающуся времяни, не [в]туне оное, но сим же образом препровождаю; егда же придёт время обеда, пью по чашке немалой, такожде переменяющимся брашном всякой непуст препровождаю, но каждой ряд разными питьями — паче же вином, яко лутчим и любезнейшим Бахусовым, — чрево своё, яко бочку, добре наполняю, так что иногда и ядем, мимо рта моего носимым от дражания моея десницы и предстоящей во очесах моих мгле. И тако всегда творю и учити мне врученных обещаюс, инако же мудрствующия отвергаю и яко чужды творю, и ебиматствую всех пьяноборцев, но яко же иерех творити обещаюс до окончания моея жизни с помощию отца нашего Бахуса; в нём же живём, а иногда и с места не движимся, и есть ли мы или нет — не ведаем; еже желаю тебе, отцу моему, и всему нашему собору получити. Аминь”»[11].

Прочие подробности таких празднеств, полагал дипломат и мемуарист Б. И. Куракин, можно описать лишь «в терминах таких, о которых запотребно находим не распространять, но кратко скажем — к пьянству, и к блуду, и к всяким дебошам». Такая «демократизация» повседневного обихода едва ли могла облагородить и без того не слишком изысканные нравы. Если отец Петра царь Алексей Михайлович лишь в редких случаях позволял себе подшутить над своими боярами (в 1674 году «жаловал духовника, бояр и дьяков думных, напоил их всех пьяными»), то сам он уже превратил свои развлечения в демонстративные. Неуёмный государь систематически понуждал двор, военачальников и статских чиновников к публичному и порой подневольному веселью. Важные события отмечались «ударными вахтами» вроде восьмидневного беспрерывного маскарада в честь заключённого в Ништадте мира со шведами. Тогда гостеприимный государь становился страшен для своих гостей, которых приказывал поголовно (включая дам, архиереев и дипломатов) поить до бесчувствия. Уклониться было невозможно — датский посол и бывалый морской волк командор Юст Юль не смог избежать угощения, даже забравшись на корабельную мачту: «[Пётр] полез за мною сам на фокванты, держа в зубах тот стакан (от которого я только что спасся), уселся рядом со мною, и там, где я рассчитывал найти полную безопасность, мне пришлось выпить не только стакан, принесённый [самим царём], но ещё и четыре других стакана».

Трудно сказать, как пошло бы развитие страны, не начнись тяжелейшая Северная война с одной из великих держав Европы, обладавшей 180-тысячной армией и мощным флотом. Но к этой войне Пётр сознательно и последовательно стремился — во-первых, потому что прорыв в Европу был невозможен, пока Швеция господствовала в водах и на берегах Балтики; во-вторых, царь был молод, нетерпелив, жаждал побед и славы. В это время окончательно сложились его политические взгляды. В ходе «троевременной школы», как называл царь Северную войну, он создавал задуманное им регулярное государство. Модернизация Московского царства шла стремительно, но Россия не стала похожей на Голландию.

В 1708–1718 годах были намечены контуры нового государственного аппарата. Высшим органом управления стал основанный в 1711 году Сенат, которому подчинялись образованные в 1719–1721 годах коллегии. К этой реформе царь готовился заблаговременно. Начиная с 1712 года чиновники и дипломаты получали указания собирать и изучать «права других государств»: законодательство Австрии, Дании и даже Швеции. Для работы в коллегиях пришлось привлекать иностранцев — чехов, англичан, мекленбургских, саксонских, эстляндских, лифляндских «немчин» и пленных шведов.

Пётр верил, что «лучшее устроение через советы бывает», и потому требовал коллегиального обсуждения и решения дел. Новая система управления имела ряд преимуществ по сравнению с приказной: чёткое разделение сфер компетенции, действие на всей территории страны, единообразие устройства. Впервые закон устанавливал продолжительность рабочего дня чиновников, круг их обязанностей, размер жалованья и даже отпуска; вводились обязательная присяга и единые правила делопроизводства. Всё это определялось подробными уставами и регламентами, многие из которых сочинил сам царь.

Россия была разделена на губернии (1708), которые, в свою очередь, делились (1719–1720) на провинции, ставшие основными административно-территориальными единицами. Провинции состояли из округов-«дистриктов» во главе с земскими комиссарами, избираемыми местным дворянством. При провинциальном воеводе появились ответственный за сбор налогов камерир, ландбухгалтер, рентмейстер (казначей), ландрихтер (судья), конторы рекрутских и розыскных дел и другие учреждения и должности, подчинённые соответствующим коллегиям; так Пётр пытался создать местные ведомства центральных учреждений. Впервые в истории страны он попробовал отделить суд от администрации — создал систему местных судов, подчинявшихся Юстиц-коллегии и высшей инстанции — Сенату. Для такой работы требовались квалифицированные кадры, которых в России катастрофически не хватало; вакансии заполнялись в основном отставными военными.

Вводя шведскую модель центрального управления, Пётр сознательно отказался от шведского же устройства местного самоуправления — приходов-кирхшпилей, управляемых кирхшпильфогтом вместе с пастором и крестьянскими представителями: «…ис крестьян выборным при судах и у дел не быть для того, что всякие наряды и посылки бывают по указом из городов, а не от церквей, к тому жив уездех ис крестьянства умных людей нет».

Вице-президент Коммерц-коллегии Генрих Фик (это он собирал в Швеции сведения для коллежской реформы) представил Петру проект регламента Главного магистрата, предполагавший введение в России настоящего городского самоуправления — магистратов с координацией их деятельности Главным магистратом. Но Пётр и здесь пошёл своим путём: в городах появились (1721–1724) магистраты с избираемыми советниками-«ратманами» и бургомистрами; однако вследствие слабости российского купечества они не были реальными органами управления, подобными западноевропейским, а выполняли главным образом полицейские обязанности: выявляли пришлых людей без «покормёжных писем», выдавали паспорта, организовывали полицейские наряды во главе с десятскими и сотскими, искореняли «праздных и гулящих», «понуждая» их «к каким возможно художествам и ремёслам или работам».

У этого «самоуправления» не было реальных, гарантированных законом источников доходов, что делало невозможным развитие местной экономики и инфраструктуры — поддержку мануфактур и промыслов, развитие «художеств» и торгов, учреждение бирж, ярмарок, школ, богаделен, обеспечение пожарного «охранения», чистоты улиц и ремонта мостов. Прибывший в город со своим отрядом офицер или местный воевода мог отдавать приказания бесправному «бурмистру», а то и поколотить его. Закон предписывал магистратам прежде всего собирать «положенные с них (городских жителей. — И. К.) доходы»; к тому же это «самоуправление» было поставлено под контроль бюрократического «министерства городов» — Главного магистрата.

В систему новых учреждений была включена и Церковь, ещё сохранявшая некоторую автономию. В 1721 году патриаршество было упразднено, высшим церковным учреждением стал Святейший синод — «духовная коллегия» из епископов и других священнослужителей, в котором руководящая роль принадлежала сторонникам реформ архиереям Феофану Прокоповичу и Феодосию Яновскому и назначенному царём чиновнику — обер-прокурору. Как и прочие служащие, члены Синода получали жалованье и приносили присягу. Пётр I провозгласил себя «крайним судией духовной сей коллегии» и принял титул «Отец Отечества». В глазах традиционно мысливших подданных это был разрыв с древнерусской традицией: получалось, что православный, но светский государь сам себя назначил главой Церкви.

Царь не был атеистом, но в его представлении «духовный чин» должен был под государственным контролем трудиться на «общее благо» так же, как и прочие подданные. В своих указах Пётр обвинял монахов в тунеядстве и утверждал, что люди «бегут в монастыри от податей, а также от лености, дабы даром хлеб есть». Похоже, он считал недопустимым, чтобы в его государстве были люди с другими жизненными ценностями и идеалами.

Составленный Прокоповичем по царскому указанию «Духовный регламент» объяснял причины ликвидации патриаршества: «…простой народ не ведает, как различается власть духовная от самодержавной, но великой высочайшего пастыря честью и славой удивляемый, помышляет, что таковой правитель есть то второй государь, самодержцу равносильный или и больше его, и что духовный чин есть другое и лучшее государство… Так простые сердца мнением сим развращаются, что не так на самодержца своего, как на верховного пастыря в коем-либо деле смотрят. И когда услышится некая между ними распря, все духовному больше, нежели мирскому правителю, слепо и пребезумно повинуются и за него поборствовать и бунтовать дерзают».

Отныне Церковь стала использоваться светской властью для пропаганды и контроля за подданными. Храмы и монастыри получили утверждённые штаты и должны были устраивать за свой счёт богадельни для отставных солдат. «Духовный регламент» предписывал церковникам доносить об открытых на исповеди политических преступлениях. Приходским священникам вменялось в обязанность каждый недельный праздник после литургии зачитывать вслух воеводские «публикации»; от них «под лишением священства и под политическою смертью» требовали подавать «подтвердительные сказки» об отсутствии в их приходах беглых, а в случае появления таковых доносить властям.

Не случайно многие церковники стали противниками петровских новаций, и царь не без оснований утверждал: «Многому злу корень старцы да попы; отец мой имел дело с одним бородачом (Никоном. — И. К.), а я с тысячами». Пётр и его главный идеолог Феофан Прокопович не допускали мысли о какой-либо самостоятельности Церкви, видя в ней поползновения на верховную власть: «Се тёрн! Жало змеиное, папежский се дух! Священство бо иное дело, иный чин есть в народе, а не иное государство».

Созданный в первой четверти XVIII века мощный механизм власти помог мобилизовать силы страны, в кратчайший срок создать современную промышленность, выиграть тяжелейшую войну, заложить основы светского образования, внедрить ряд культурных инноваций и европеизированный образ жизни. При этом масштабная модернизация не была безоглядным разрывом с прошлым, как бы ни хотелось этого самому Петру.

Успех преобразований во многом был обусловлен как раз тем, что реформы царь велел приноравливать к местным условиям — «спускать с русскими обычаи», прежде всего с повышенной ролью государства во всех сферах общественной жизни и «служебным» характером отношений всех социальных слоев с властью. В результате западноевропейские «образцы», пересаженные на русскую почву, приобретали местные черты.

Наиболее зрелым плодом Петровских реформ стала регулярная — единообразно устроенная, обмундированная, вооружённая и обученная — армия. Её победы сделали Россию великой державой: в 1720 году страна имела выставить 79 тысяч штыков пехоты и 42 тысячи сабель кавалерии, мощную артиллерию и инженерные части. В крепостях стояли гарнизонные полки; южные границы охранялись ландмилицией — территориальными командами, набиравшимися из тамошних мелких служилых людей — «однодворцев». Помимо регулярных войск, имелись полки казаков, татар, башкир, численность которых достигала 40–70 тысяч всадников. Российский флот стал сильнейшим на Балтике: в завершающую кампанию Северной войны Швеция могла вывести в море только 11 линейных кораблей, а Россия — 30, оснащённых двумя тысячами пушек, с десятью тысячами матросов и солдат на борту.

В новой армии утвердился рекрутский, а не наёмный, как в большинстве европейских стран порядок комплектования. Прибывшие в полк мужики включались не только в воинские подразделения (батальоны и роты), но и в привычные для них формы организации — солдатские артели с круговой порукой. Этот перенос в армию привычного для крестьян жизненного уклада делал её социально и национально однородной. Вместе с солдатами пожизненную службу несли дворяне-офицеры — так же, как их предки-помещики в XVI–XVII веках. Сохраняя бессрочную службу, петровская европеизация не давала «шляхетству» гарантий освобождения от телесных наказаний и регламентации личной жизни.

Армия играла всевозрастающую роль во внутренней жизни страны, выполняя разнообразные административные и полицейские функции. Командир размещённого на «вечные квартиры» полка контролировал начальника дистрикта — выборного из дворянства земского комиссара. Воинские части занимались сбором податей и поимкой беглых крестьян.

С первых же дней новобранцу внушали: «…он уже не крестьянин, а солдат, который именем и чином своим от всех его прежних званий преимуществен, отличается от них неоспоримо честью и славою». Вчерашний «подлый мужик», а теперь рекрут исключался из подушного оклада и переставал быть крепостным. Дети, рождённые во время его службы, причислялись к военному ведомству и должны были поступать в гарнизонные школы. Грамотные солдаты встречались редко; к примеру, во Владимирском пехотном полку в 1720 году среди сержантов, капралов и рядовых их было 36 человек — всего три процента личного состава. Но такой молодец мог рассчитывать на завидную должность писаря или быстрое повышение. Крестьянский парень становился «государевым слугой» и в эпоху постоянных войн мог дослужиться до унтера и даже, если повезёт, до обер-офицера. Табель о рангах (1722) открывала дорогу к получению дворянского звания; таким путём «вышла в люди» примерно четверть пехотных офицеров петровской армии, и даже среди командного состава насчитывалось до 14 процентов выходцев из податных сословий. Теперь армия воспитывала чувство личной (а не родовой, как прежде) заслуженной чести, уважаемой государством и обществом. «Никакое воздаяние так людей не приводит к добру, как любление чести, и никакая казнь так не стращает, как лишение оной», — гласил петровский Морской устав.

Пётр был убеждён в том, что его армия — наиболее совершенный механизм управления, и стремился распространить армейские порядки на всё государственное устройство. Воинский устав был принят как образец для гражданских учреждений и служащих. Должностные преступления чиновников были приравнены к измене, большинство из них каралось смертной казнью.

Царь желал, чтобы все дворяне прошли школу государственной службы — если не в полках, то по крайней мере в гражданских канцеляриях. Указ о единонаследии (1714) пред-писывал не дробить дворянские имения, а передавать их только одному из сыновей; безземельные наследники должны были поступать на службу. Этот же закон ликвидировал разницу между поместьем и вотчиной, но одновременно предписывал «не продавать и не закладывать» дворянские земли, за исключением «крайней нужды», то есть ограничивал дворянское право распоряжения своим имением. Другие указы не дозволяли безграмотным недорослям жениться, не разрешали производить в офицеры не служивших рядовыми в гвардейских полках, запрещали таким дворянам покупать земли и крестьян. Власть требовала от дворян тяжёлой повседневной службы, при этом государственное налогообложение в 8-10 раз превышало величину повинностей крепостных в пользу барина.

Образование и «европейский» образ жизни были доступны лишь владельцам более сотни душ. Основная же масса дворян (90 процентов) была мелкопоместной и имела до ста душ, а 60 процентов из них — до двадцати душ. Их имения совсем не были похожи на барские усадьбы пушкинской поры с парками и библиотеками. Дворяне первой половины XVIII века свои «университеты» проходили в походах и баталиях, на воеводской и канцелярской службе, где тянуть лямку приходилось до глубокой старости.

Но и законное «недвижимое имение» в любой момент могло быть отобрано без суда — в языке эпохи отсутствовало само понятие «собственность». В первой четверти XVIII века, по неполным данным, земли были конфискованы у трёх тысяч дворян — за проступки и злоупотребления, например за обычное «огурство» — неявку на службу.

При помощи указов и инструкций царь стремился регламентировать даже личную жизнь и чувства. Замечательный исследователь эпохи М. М. Богословский сформулировал тогдашние представления об идеальном подданном: «…Он должен был жить не иначе как в жилище, построенном по указному чертежу, носить указное платье и обувь, предаваться указным увеселениям, указным порядком и в указном месте лечиться, в указных гробах хорониться и указным образом лежать на кладбище, предварительно очистив душу покаянием в указные сроки». «Отеческий» надзор должен был исключить саму возможность существования сколько-нибудь независимой от государства сферы человеческого поведения. Основным же инструментом для устройства «регулярной» жизни россиян Пётр считал созданную им полицию. В регламенте Главного магистрата содержится настоящий гимн полиции как движущей силе общественного развития:

«…Оная споспешествует в правах и правосудии, рождает добрые порядки и нравоучении, всем безопасность подаёт от разбойников, воров, насильников и обманщиков и сим подобных, непорядочное и непотребное житие отгоняет, принуждает каждого к трудам и честному промыслу, чинит добрых домостроителей, тщательных и добрых служителей, города и в них улицы регулярно сочиняет, препятствует дороговизне и приносит довольство во всём потребном жизни человеческой, предостерегает все приключившиеся болезни, производит чистоту по улицам и в домах, запрещает излишество в домовых расходах и все явные прегрешения, призирает нищих, бедных, больных, увечных и прочих неимущих, защищает вдовиц, сирых и чужестранных по заповедям Божиим, воспитывает юных в целомудренной чистоте и честных науках; вкратце ж над всеми сими полиция есть душа гражданства и всех добрых порядков и фундаментальный подпор человеческой безопасности и удобности»[12].

Модернизация государственного механизма привела к увеличению числа чиновников. В 1715 году в центральном аппарате было 1396 подьячих, а в 1721-м — уже 3101; на местах появились коменданты, вальдмейстеры, провиантмейстеры, комиссары. Новая система учреждений вызвала к жизни новый — бюрократический — принцип работы взамен старого служебно-родового: любой чиновник независимо от происхождения и статуса мог быть сменён или назначен на должность по усмотрению начальства.

Отныне продвижение по службе, включая получение дворянского звания, определялось личными заслугами, усердием и опытом. Новый порядок был закреплён Табелью о рангах — «лестницей» из четырнадцати основных классов гражданской, военной, морской и придворной службы. Табель о рангах облегчала карьеру неродовитым дворянам, а выходцам из «подлых сословий» давала возможность получить потомственное дворянство (в XVIII веке — по достижении чина VIII класса). Этот закон просуществовал с некоторыми изменениями до 1917 года. Дополнительными «пряниками» для служащих стали представление к орденам (до 1826 года означало получение потомственного дворянства) и пожалование титулами — баронскими, графскими и даже княжескими, на что отныне мог-ли претендовать даже лица «никакой породы».

Реформы сделали общество более мобильным. Царь обладал умением выбирать толковых помощников; его «птенцы» быстро приобретали опыт и делали стремительную карьеру. Будущий кабинет-министр Анны Иоанновны Артемий Волынский в 15 лет начал служить солдатом, в 27 — был полномочным послом в Иране, в 30 — полковником и астраханским губернатором. Поступивший на русскую службу бедный немецкий студент Генрих Остерман благодаря своим способностям и знанию языков в 25 лет стал уже тайным секретарём Посольской канцелярии, а в 40 — вице-канцлером и фактическим руководителем внешней политики России.

Для контроля над растущей администрацией Пётр I создал (1711) государственную корпорацию доносителей-фискалов (по одному-два человека в каждом городе), обязанных «над всеми делами тайно надсматривать и проведывать» и доносить в центр обер-фискалу о замеченных должностных преступлениях. Церковные власти контролировались духовными фискалами — «инквизиторами». Но 500 человек на всю Россию явно не покрывали потребности власти. В 1722 году тайный надзор был дополнен явным — прокуратурой. Первым генерал-прокурором Сената стал Павел Иванович Ягужинский — «наше око и стряпчий о делах государевых», как называл его Пётр. Ему подчинялись прокуроры коллегий и надворных судов в провинции, имевшие право вмешиваться в деятельность всех учреждений и требовать пересмотра в случае нарушения закона.

Жизненной школой для большинства деятелей той эпохи послужила гвардия. Петровские гвардейцы выполняли самые разные поручения: формировали новые полки, проводили первую перепись, назначались посланниками, ревизорами и следователями по особо важным делам. Простой сержант или поручик являлся в провинцию (для набора рекрутов, следствия или «понуждения губернаторов и прочих правителей в сборе всяких денежных сборов»), делал выговор губернатору в генеральском чине, а тот был вынужден оправдываться и исполнять указания, ибо знал, что через пару недель царский посланец будет лично докладывать ему о здешних делах и может повлиять на карьеру куда более знатного администратора.

Многим гвардейцам, находившимся «на баталиях и в прочих воинских потребах безотлучно», только личная храбрость, исполнительность и усердие позволили сделать карьеру. Сиротой из бедных новгородских дворян (на четверых братьев — один крепостной) начал в 1704 году службу солдатом-добровольцем Преображенского полка Андрей Иванович Ушаков — и через десять лет стал майором гвардии и доверенным лицом царя по производству «розысков». Проявлением доверия к гвардейцам стало включение в число судей над царевичем Алексеем двадцати четырёх офицеров Преображенского полка: рядом с вельможами подпись под приговором сыну государя поставил прапорщик Дорофей Ивашкин.

Другим рычагом проведения реформ стали Преображенский приказ в Москве и Тайная канцелярия в Петербурге — органы политического сыска, впервые выделившиеся при Петре в самостоятельное ведомство, пресекавшее все попытки сопротивления правительственному курсу. Главный судья Преображенского приказа, жестокий, но честный и неподкупный «князь-кесарь» Фёдор Юрьевич Ромодановский даже замещал царя во время отъездов, коротко и ясно сообщая ему о своей деятельности: «Беспрестанно в кровях омываемся». Процедура следствия по политическим делам заканчивалась массовыми расправами: в 1698 году после подавления выступления стрельцов был казнён 1091 человек; из пятисот привлечённых по делу о восстании в Астрахани (1706) 365 человек были приговорены к повешению, отсечению головы, колесованию.

Контроль «сверху» Пётр дополнял наблюдением «снизу». В 1713 году государь впервые обязался лично принимать и рассматривать доносы и призвал подданных «без всякого б опасения приезжать и объявлять… самим нам» о «преслушниках указам» и «грабителях народа». За такую «службу» доносчик мог получить имущество виновного, «а буде достоин будет — и чин». Рассчитывать на такой карьерный взлёт могли все, «от первых даже до земледельцоф». Поощряя практику доносительства, в следующем году царь указом от 23 ноября во всеуслышание пригласил неизвестного автора подмётного письма «о великой ползе его величеству и всему государству» явиться к нему за наградой в 300 рублей — огромной по тем временам суммой. Однако в ответ хлынула волна устных и письменных обращений, разобрать которые по существу не хватало рук. Поэтому очередной собственноручный указ Петра от 25 января 1715 года выразил разочарование царя: «воровские и раскольнические» письма были наполнены различными «измышлениями» и неуместной критикой властей, а авторы истинно важных доношений так и не решались явиться за наградой. Отныне предписывалось подмётные письма сжигать, не вскрывая. Однако при этом указ убеждал: «Нет в доношениях никакой опасности», — и приводил достойные примеры для подражания — царских фискалов, доносивших «не точию на подлых, но и на самыя знатныя лица без всякой боязни».

Донос стал для власти источником информации о реальном положении вещей, а для подданных — единственным доступным путём свести счёты с влиятельными обидчиками. Можно представить, с каким «чувством глубокого удовлетворения» обыватели сочиняли бумагу (а чаще по неграмотности объявляли «слово и дело»); в результате воевода или офицер, а то и бедолага-сослуживец могли угодить под следствие. «По самой своей чистой совести, и по присяжной должности, и по всеусердной душевной жалости… дабы впредь то Россия знала и неутешные слёзы изливала», — захлёбываясь от восторга, доносил подьячий Павел Окуньков на соседа-дьякона: тот «живёт неистово» и «служить ленитца».

Импульсивный царь мог даже лично сдать в застенок нового «клиента». В день его рождения, 30 мая 1724 года, сын купца Гостиной сотни из Серпухова Афанасий Шапошников оказался рядом с императором на службе в церкви Преображенского, где от души поднёс ему три украшенных цветными лентами калача. Царь принял подарок, а приглянувшегося ему молодо го купца пригласил в Лефортовский дворец и посадил с собой обедать. Но за столом осмелевший молодец позволил себе спросить: «Есть ли польза в том употреблении табаку?» — и рассказал, как сам пробовал курить и нюхать табак, но «пользы не нашёл, кроме греха». В ответ император «изволил рассмеятца и сказал ему: “Не рыть бы де тебе, Афонасей, у меня каменья”», — а после трапезы внезапно подошёл к гостю, «изволил ударить ево тростью дважды и указал взять ево под караул». Незадачливый детина последовал за Петром из Москвы в Петербург уже в качестве «колодника» и просидел в Тайной канцелярии вплоть до самой смерти государя.

Ответом на искренний поступок простолюдина стала величайшая милость — возможность посидеть за царским столом и побеседовать с государем. Будь Пётр в другом расположении духа — как знать, возможно, и сложилась бы карьера ещё одного петровского «птенца». Но «отеческая» угроза неразумному подданному внезапно перешла в собственноручную расправу с отправкой гостя «под караул». В этом крохотном эпизоде, случившемся на фоне коронационных торжеств, наглядно проявились не только характер и образ действия самого Петра, но и методы его реформ, в одночасье возносившие людей к вершинам власти и могущества и безжалостно свергавшие их оттуда в небытие. Фортуна Петровской эпохи была капризна и жестока.