РОМАНОВЫ.

«Неслыханно спокоен и величествен».

После объявления войны вышел манифест, призывавший отразить натиск врага, для чего «да будут забыты внутренние распри». Начавшаяся война вызвала патриотический подъём в стране и на время сбила волну антиправительственных выступлений. Неплохо показала себя на первых порах и армия: австро-венгерские войска были разгромлены на полях Галиции, и русское командование стало готовить наступление на Венгрию и Берлин.

Но весной 1915 года победы на Восточном фронте сменились поражениями. Обнаружилась неподготовленность страны к войне. В расчётах на краткосрочность военных действий ошиблись все воюющие страны, но возможности для исправления ошибок у них были разные. У России быстро иссякли запасы снарядов, стала ощущаться нехватка тяжёлой артиллерии и винтовок; для изготовления современной техники — например, самолётов — требовались поставки импортных деталей. Весной-летом 1915 года пришлось срочно создавать органы государственного регулирования экономики в военных условиях — Особые совещания по обороне, перевозкам, топливу, продовольствию, чтобы мобилизовать промышленность на выполнение военных заказов.

В состав Особых совещаний вошли государственные чиновники, представители Думы и общественных организаций (Всероссийского земского союза, Союза городов и Военно-промышленных комитетов), выступавших посредниками между казной и предпринимателями в заготовке амуниции и вещевого довольствия для армии и помогавших раненым и беженцам. Между прочим, эти земские и городские организации финансировались из казны, несмотря на возражения министров финансов и внутренних дел; таким образом, правительство собственными руками снабдило своих политических противников средствами для ведения пропаганды и подготовки свержения существовавшего строя.

Выпуск военной продукции удалось наладить (хотя многие технические новинки, например автоматическую винтовку, так и не смогли запустить в серийное производство). В ноябре 1916 года открылось движение на Мурманской железной дороге — последней построенной в императорской России: решение о её прокладке Николай II принял в январе 1915-го. Но оказалось, что малая пропускная способность железных дорог, находившихся к тому же в двойном подчинении (Министерства путей сообщения и Ставки), не могла обеспечить одновременно регулярное снабжение фронта и тыла и эвакуацию из областей, находившихся под угрозой захвата германской армией. Громадный рост военных расходов привёл к инфляции: в 1916 году рубль «стоил» 27 копеек. Одновременно были увеличены налоги на сахар, спички, керосин, табак и другие продукты массового спроса; в итоге уровень потребления простых обывателей в 1916 году составил 40–50 процентов от уровня 1913 года. Сокращение «гражданского» производства и отсутствие товаров заставляли крестьян придерживать хлеб, сборы которого сократились на 20 процентов. Промышленные предприятия не получали топлива, а нехватка продовольствия, по данным Министерства внутренних дел, уже в 1915 году была отмечена в 500 из 784 городов и вызвала непривычные очереди и даже погромы магазинов. С 1916 года в тылу стали вводиться карточки на продукты.

Вновь начались забастовки с политическими требованиями; в 1915 году в них приняли участие 570 тысяч человек, в 1916-м — уже 1 миллион 170 тысяч. Летом 1915 года в Думе впервые появилась объединённая оппозиция — Прогрессивный блок, включающий все основные думские фракции; его участники требовали у Николая II создать «министерство доверия» из компетентных и ответственных чиновников, расширить права общественных организаций и местного самоуправления. Даже министры считали нужным пойти навстречу оппозиции и направили Николаю II коллективное письмо о необходимости смены курса и отставки престарелого премьера Горемыкина. Но царица в письмах мужу постоянно просила и требовала, чтобы он был твёрдым, жёстким, волевым.

«Прости меня, мой драгоценный, но ты знаешь, что ты слишком добр и мягок. Иногда хороший громкий голос и строгий взгляд делают чудеса» (4 апреля 1915 года).

«Если бы только ты мог быть строгим, мой дорогой, это так необходимо. Они должны слышать твой голос и видеть твоё неудовольствие в твоих глазах… Они (министры. — И. К.) должны выучиться дрожать перед тобой (10 июня 1915 года).

«Будь более автократом, моя душка, покажи себя» (14 июня 1915 года).

«Ах, мой мальчик, заставь их дрожать перед тобой. Любить тебя недостаточно. Надо, чтобы боялись огорчить тебя или причинить тебе неприятность» (22 июня 1915 года).

«…Ты повелитель и хозяин России, и всемогущий Господь тебя там поставил, и они должны преклоняться перед твоей мудростью и твёрдостью» (9 сентября 1915 года).

«…Покажи им (депутатам Думы. — И. К.) кулак… яви себя государем! Ты самодержец, и они не смеют этого забывать» (11 сентября 1915 года)[85].

Царь ответил роспуском Думы и отставкой наиболее либеральных министров.

Современные исследования массового сознания в годы Первой мировой войны показывают, что традиционный образ «батюшки-царя» уже не совпадал с понятием «Отечество».

Проигранная война с Японией и «великое отступление» 1915 года нанесли удар по престижу монархии, традиционно олицетворявшей военное могущество. Крестьянская по составу армия тяжело переносила «механическую машинную бойню» индустриальной войны, испытывала «тоску и скуку» окопной жизни и ругала «спекулянтов» и «немцев» в тылу.

Крестьяне полагали, что «царь продал Россию Вильгельму и войну затеял с целью уничтожить людей, чтобы не наделять их землёй», «царь-картёжник проигрался в карты и вздумал войну», «царь Николай Россию промотал» или, напротив, «царь вином торговал… награбил денег с крестьян, а германец узнал про эти деньги и, чтобы отобрать, объявил нам войну». Николая открыто ругали: «За государя же что молиться, он снарядов не запас, видно, прогулял». Мужики уже задавались вопросом: «Кто его выбирал, этого государя?» «За нашим царём последняя жизнь, — говорили крестьяне Новгородской губернии. — Пусть Германия победит, за тем царём будет лучше жить». А тверские мужики толковали: «Вот бы нам Вильгельма вместо нашего государя, а то он ничего не делает… на печи сидит». Даже меры по поддержке крестьянских хозяйств (денежные пособия солдаткам) вызывали осуждение: «Солдатским жёнам выдал книжки для получения пособия, а матери выходят дешевле жён», — поскольку матери в народном сознании имели больше прав на компенсацию. Получение пособий стало восприниматься как предательство, откуп за убитых мужей: «Солдатки за деньги продали своих мужей; им царь за них выдаёт деньги».

В отзывах крестьян самодержец представал «шинкарём», «пробочником». «Наш царь дурак, пьяница, — утверждала молва, — гуляет, а за делами не смотрит». Не лучше выглядело в глазах простых подданных и царское семейство; мужики, в отличие от горожан и интеллигентов, не поминали Распутина, но зато явно осуждали Александру Фёдоровну и вдовствующую императрицу: «…старая государыня, молодая государыня и её дочери… для разврата настроили лазареты и их объезжают». Ходили слухи, что дети императора — незаконнорождённые, болезнь наследника объясняли грехами царской четы, а там было недалеко и до обвинений в государственной измене. Про царицу говорили: «Наша государыня плачет, когда русские бьют немцев, и радуется, когда немцы побеждают». Даже дефицит сахара объясняли тем, что вдовствующая императрица весь его «скупила и куда-то отправила». Так образ царя становился раздражителем, лишней фигурой в картине мира большинства его подданных.

Непродуманные меры, вроде очередного призыва в армию в 1916 году в разгар полевых работ, привели к волнениям в деревне, а мобилизация освобождённых от воинской службы среднеазиатских «инородцев» — к настоящему восстанию, с трудом подавленному через несколько месяцев. В ноябре 1916 года правительство было уже не в силах справиться с продовольственным кризисом и объявило на следующий год продразвёрстку.

Император, несмотря на попытки родных отговорить его, решил возглавить армию. «Он начал сам говорить, что возьмёт на себя командование вместо Николая (великого князя Николая Николаевича. — И. К.), я так ужаснулась, что у меня чуть не случился удар, и сказала ему всё: что это было бы большой ошибкой, умоляла его не делать этого, особенно сейчас, когда всё плохо для нас, и добавила, что, если он сделает это, все увидят, что это приказал Распутин. Я думаю, что это произвело на него впечатление, т. к. он сильно покраснел. Он совсем не понимает, какую опасность и несчастье это может принести нам и всей стране», — писала 12 августа 1915 года Мария Фёдоровна. Но, став главнокомандующим, Николай II не поддержал план Ставки по введению военной диктатуры, объединявшей в одних руках руководство тылом и фронтом с привлечением пользовавшихся общественным доверием министров.

Начался развал власти: с января 1916 года были сменены три премьер-министра, четыре военных министра и шесть министров внутренних дел, 57 губернаторов и градоначальников. Император, как колоду карт, тасовал своих чиновников и в итоге назначал наиболее послушных и бесцветных. Именно в это время возросло влияние Григория Распутина. Хитрый «возжигатель дворцовых лампад» (его официальная должность) ничего не «приказывал» Николаю II — давления царь не потерпел бы, — а через фрейлину Вырубову узнавал о заботах и пожеланиях царя и царицы, никогда не перечил их намерениям, но зато на основе точной информации сообщал о видениях и Божьей воле.

Для мистически настроенной императрицы это было «божественным» подтверждением её собственных мыслей, и она учила царя, как ему надо поступать. Так, знаменитый Брусиловский прорыв летом 1916 года был остановлен Николаем II по требованию царицы (Распутину было «видение свыше»), а через два месяца она же требовала у мужа: «Он просит тебя приказать начать наступление возле Риги, говорит, что это необходимо…» Премьер-министру В. Н. Коковцову, представившему документы о том, что поведение Распутина позорит царскую семью и династию, Николай со вздохом ответил: «Владимир Николаевич! Лучше один Распутин, чем десять скандалов в день!» Вокруг ловкого придворного «старца» группировались дельцы, светские и духовные карьеристы (например, петроградский митрополит Питирим, который, по словам императрицы, «относится к Григорию с замечательным почтением»), «пробивавшие» через него те или иные решения.

Паралич власти и дискредитация династии привели к тому, что в конце 1916 года к царю обратились консервативный Государственный совет и съезд объединённого дворянства с просьбой об устранении влияния «безответственных сил» и создании пользующейся доверием Думы. Члены царской семьи поддержали её. Великий князь Михаил Михайлович писал из Лондона 15 (28) ноября: «Я только что возвратился из Бэкингемского дворца. Жоржи (английский король Георг V. -И. К.) был огорчён политическим положением в России. Агенты Интеллидженс сервис, особенно очень хорошо осведомлённые, предсказывают в России революцию. Я искренне надеюсь, Ники, что ты найдёшь возможным удовлетворить справедливые требования народа, пока ещё не поздно». Либеральная оппозиция во главе с лидером партии октябристов А. И. Гучковым уже помышляла о дворцовом перевороте, а убеждённый монархист В. М. Пуришкевич организовал убийство Распутина. Императрица призывала царя употребить силу. «Россия любит кнут!» — писала она 3 декабря 1916 года, а на следующий день заклинала: «Будь Петром Великим, Иваном Грозным, императором Павлом — сокруши их всех… Распусти Думу сейчас же… Будь властелином, и все преклонятся перед тобой». Но было уже поздно.

В царствование Николая II Россия прошла три периода развития (1894–1905, 1907–1914 и 1914–1917 годы). В начале каждого из этих витков была возможность проведения реформ, а заканчивались они революцией или близкой к ней ситуацией. Но во всех случаях царь и его ближайшее окружение отвергали сколько-нибудь последовательные реформы и тем самым делали неизбежной революцию, а себя обрекали на изоляцию. В феврале 1917 года режим Николая II некому было защищать, кроме полиции: от него отвернулись и Дума, и родственники, и военное руководство, и Церковь (27 февраля Синод отказался осудить восставших в столице).

В Петрограде всеобщая стачка перешла в восстание войск и населения, в результате которого царские министры были арестованы. Николай сначала отправил водворять порядок генерала Иванова, затем двинулся сам — но царский поезд уже не смог пробиться в Царское Село и вынужден был повернуть на Псков. Здесь в два часа ночи 2 марта 1917 года Николай под писал указ об «ответственном министерстве». Но он безнадёжно опоздал. Руководство Думы и Ставка уже не считали возможным продолжение его царствования. После отказа всех командующих фронтами поддержать царя он в 15 часов отрёкся от престола в пользу сына, но затем изменил решение и спустя семь часов составил акт отречения в пользу брата Михаила. В его дневнике остались записи:

«1-Го марта. Среда.

Ночью повернули с М[алой] Вишеры назад, т. к. Любань и Тосно оказались занятыми восставшими. Поехали на Валдай, Дно и Псков, где остановился на ночь… Гатчина и Луга тоже оказались занятыми. Стыд и позор! Доехать до Царского не удалось. А мысли и чувства всё время там! Как бедной Алике должно быть тягостно одной переживать все эти события! Помоги нам, Господь!

2-Го марта. Четверг.

Утром пришёл Рузский (командующий Северным фронтом. — И. К.) и прочёл свой длиннейший разговор по аппарату с Родзянко (председателем Государственной думы. — И. К.). По его словам, положение в Петрограде таково, что теперь министерство из Думы будто бессильно что-либо сделать, т. к. с ним борется соц. — дем. партия в лице рабочего комитета. Нужно моё отречение. Рузский передал этот разговор в Ставку, а Алексеев (начальник штаба Ставки. — И. К.) всем главнокомандующим. К 2'/2 ч. пришли ответы от всех. Суть та, что во имя спасения России и удержания армии на фронте в спокойствии нужно решиться на этот шаг. Я согласился. Из Ставки прислали проект манифеста. Вечером из Петрограда прибыли Гучков и Шульгин, с кот. я переговорил и передал им подписанный и переделанный манифест. В час ночи уехал из Пскова с тяжёлым чувством пережитого. Кругом измена и трусость, и обман!»[86].

В Ставке он подписал бумагу: «Фронт сдал», а начальник штаба расписался: «Принял фронт. Алексеев». Прибывшая в Ставку Мария Фёдоровна 4 марта записала в дневнике, что её сын подписал манифест об отречении и «передал трон Мише»: «Ники был неслыханно спокоен и величествен в этом ужасно унизительном положении».

До сих пор идут споры, какой именно документ был подписан (или не подписан) царём; являлось ли отречение искренней жертвой с его стороны или сознательной провокацией, поскольку по закону император не мог решать судьбу наследника престола и документ, таким образом, не имел юридической силы да и адресован был не народу, а начальнику штаба. Сам Николай днём 2 марта сказал генералу Н. В. Рузскому, что приносит несчастье стране. «Если надо, чтобы я ушёл в сторону для блага России, я готов; но я опасаюсь, что народ этого не поймёт. Мне не простят старообрядцы, что я изменил своей клятве в день священного коронования. Меня обвинят казаки, что я бросил фронт». Но истинных его мыслей мы уже не узнаем. Можно только предполагать, что Николай, всегда чувствовавший себя государем, стоящим выше любого закона, и теперь едва ли задумывался о юридических тонкостях.

Возможно, он рассчитывал, что ситуация изменится, а потому поехал из Пскова не к семье, а в Ставку. Но к тому времени монархия пала. 3 марта великий князь Михаил Александрович согласился «в том лишь случае восприять верховную власть, если такова будет воля великого народа нашего, которому надлежит всенародным голосованием, через представителей своих в Учредительном собрании, установить образ правления и новые основные законы государства Российского», на что едва ли можно было рассчитывать. Пока же несостоявшийся преемник призвал «всех граждан державы Российской подчиниться временному правительству, по почину Государственной думы возникшему и облечённому всей полнотой власти». Синод в обращении к пастве не выразил сожаления ни по поводу отречения, ни даже по поводу ареста бывшего государя; так Церковь выразила своё отношение к царствованию Николая II.

Император стал «частным человеком». Он ещё думал, что ему с семьёй разрешат выезд в Англию или хотя бы в любимый Крым. Временное правительство сперва не возражало, но под давлением революционного Петроградского совета приняло решение арестовать царскую семью. Под охраной членов Государственной думы они вернулись в Царское Село.

Началась поднадзорная жизнь, поначалу довольно свободная — в пределах Царскосельского парка. Потом режим стал ужесточаться. 31 июля Романовых и обслуживавших их лиц (всего 40 человек) отправили подальше от революционного Петрограда — в сибирский Тобольск. Там их обитание в бывшем губернаторском дворце было относительно спокойным: церковные службы, чтение, уроки с Алексеем, прогулки во дворе, заготовка дров, вечерняя игра в карты и домашние спектакли. Новости об октябрьских событиях в Петрограде и Москве и падении Временного правительства бывший царь прокомментировал так: «Гораздо хуже и позорнее событий Смутного времени». Его терзало то, что «подлецы-большевики» заключили мир с Германией; получалось, что отречение было напрасным — ни успокоения, ни победы над врагом его жертва не принесла. У царя потребовали снять погоны. «Этого свинства я им не забуду!» — в сердцах записал он в дневнике.