Сказки.

На другой вечер в цирке.

Представление началось как обычно: выступали акробаты, жонглёры, наездники…

Наконец публика дождалась: «Выступает знаменитый лирический клоун, неповторимый и единственный Жура!».

Он весело выбежал на манеж в своих неуклюжих красных ботинках, уселся на бархатный барьер и долго-долго с огромным удовольствием разглядывал зрителей в зале. Он так простодушно радовался этой милой публике! Он просто не мог поверить, что здесь собралось столько прекрасных людей! Он удивлялся! Он поражался! Он ликовал!

От немыслимой радости клоун поднялся с барьера и взмахнул руками. Потом он стал пританцовывать… Прыгать! Высоко прыгать! Он даже сделал сальто — в воздухе перевернулся через голову! Казалось, его длинные несуразные ноги, и руки вот-вот перепутаются между собой, и он сейчас грохнется, растянется на манеже. Но это только казалось! «Ах, какой он ловкий! Какой сильный и умелый!» — восхищались зрители.

А клоун вдруг замер, как журавль, на одной ноге… Вот он стал чрезвычайно серьёзным и, запрокинув голову, уставился взглядом в одну точку — куда-то вверх, под самый купол цирка… Да-да! Всем показалось, что он смотрит сквозь бетонный купол и видит звёзды на небе: далёкие звёзды — яркие, чистые…

Медленно погасли белые цирковые прожекторы. Густой тёмно-фиолетовый свет поплыл над манежем. И длинная неуклюжая фигура с поджатой ногой сделалась похожей на знак скрипичного ключа.

И наступила такая тишина, что слышно было, как на манеже шуршат опилки. Вот появилась глиняная свистулька… Вот она приблизилась к губам… Вот артист легко вздохнул… Вот началась мелодия…

— Остановите музыку! — внезапно взвизгнули из первого ряда. — Остановите музыку! Прошу вас я!

На сиденье кресла номер семьдесят семь стояла и топала ногами маленькая вертлявая девчонка в ярко-синем джинсовом костюмчике. Сто пуговиц (а может, и больше!) блестели на куртке и брюках.

Глиняная птичка, словно поперхнувшись, мгновенно умолкла. Снова вспыхнули белые прожекторы. Публика зашумела.

А джинсовая девчонка в три прыжка перемахнула со своего кресла на манеж, подскочила к клоуну и вполголоса пискнула:

— Дяденька, отдай рыжего!

— Какого рыжего?

— Кота!

— Нет у меня кота!

— Ой, смотри, дядя, пожалеешь!.. Ахалай-махалай!

Все, кто был в цирке, во все глаза глядели на манеж, но, честное слово, никто не заметил — когда и как в руках этой девчонки появилась большущая рогатая электрогитара…

Ручаюсь, что вы никогда не видели такого жуткого инструмента. Он весь был сделан из ослепительно-холодной стали. Издали казалось, что девчонка держит в руках не электрогитару, а глыбу льда. И в этот лёд, словно острый кинжал, вонзился широкий гриф, на котором были натянуты не шесть, не семь, а тридцать три стальных струны!

Жура растерянно держал свою бедную свистульку. А девчонка резко повернулась и как будто случайно ударила кинжальным грифом по свистульке… Бедная глиняная птичка раскололась на мелкие кусочки. И осколки эти…

Нет, вы не угадали: осколки не разлетелись по белу свету, как разлетелись зеркальные осколки в знаменитой сказке. Они лежали на манеже, а джинсовая девчонка, как безумная, скакала и втаптывала их в опилки.

Гитарная сталь завывала, ревела, громыхала… Мелодии, конечно, не было никакой. Басовые струны гремели твёрдо, ритмично — подобно ударам дьявольского барабана. Воздух дрожал…

И вот уже зрители в самых дальних рядах, оглушённые, заворожённые этой чудовищной нездешней музыкой, стали постукивать каблуками в такт гитаре — всё громче, всё чётче!.. Вот и средние ряды грохнули ногами об пол!.. А вот и первые тоже начали сходить с ума… Гул и дрожь повисли в воздухе — будто могучий реактивный самолёт кружился над манежем и зрителями.

В это невыносимое гудение, в этот топот и грохот врезался пронзительный девчонкин визг:

Клоун Жура весь как-то сгорбился и, шаркая красными башмаками, поплёлся прочь с манежа… И — подумайте только! — кто-то нехорошо засмеялся над ним, в тех дальних рядах, где было потемнее. А для артиста, как и для любого человека, — беда, если кто-то смеётся над его несчастьем. Беда!..

Вздрогнули узкие плечи клоуна, поползли вверх и сдвинулись тонкие брови… Впервые в жизни Жура горько заплакал. Слёзы крупными каплями скатывались по загримированным щекам.

…То ли потому, что слёзы были прозрачными, то ли ещё по какой уважительной причине — но чрезвычайно умный и всё знающий (но не точно!) Директор цирка совсем их не заметил.

Директор — небольшого роста, толстенький, лысый — стоял за занавесом и с удовольствием поглаживал свои пышные усы. Он бодро похлопал клоуна по плечу:

— Правильно, дорогой Журинька! Хорошо сделали, что удалились с манежа. Молодчина! Уступил место молодёжи! Ах, какой трам-тарарам устроил этот отчаянный ребёнок. И гитара хороша! Громко играет — я люблю, когда громко… Слышите, как зрители топают ногами?.. Наверное, эта девчонка нигде ещё не училась, а выступает получше настоящих артистов! Талант! Я приглашу её на работу в наш цирк. Пусть выступит вместо вас. А вы, мой дорогой Журинька, немножко отдохните. Поезжайте к Профессору в деревню Весёлые Горы — закажите себе новую свистульку… Дорогу молодым! Дорогу детям!