Леопард. Новеллы [Авторский сборник].

Детство.

Места.

Прежде всего наш дом[167]. Я любил его самозабвенно. И люблю до сих пор, хотя вот уже двенадцать лет, как от него осталось одно воспоминание. За несколько месяцев до его разрушения я спал в комнате, где родился, в четырех метрах от кровати, на которой меня рожала мать. И в том доме, в той самой комнате, наверное, был бы рад благословенно умереть. Все остальные дома (их не так уж много, если не считать гостиниц) были всего лишь кровом, защищавшим меня от дождя и солнца, а вовсе не ДОМАМИ в изначально почитаемом смысле слова. В особенности тот, который у меня сейчас и который мне совсем не нравится; я купил его, чтобы порадовать жену, и с удовольствием отписал ей, поскольку это и впрямь не мой дом.

Мне будет весьма мучительно воскрешать в памяти кончину моего любимого дома, каким он был для меня до 1929 года[168], во всей своей целостности и красоте, и каким оставался вплоть до 5 апреля 1943-го, когда бомбы, принесенные из-за Атлантики, высмотрели и разрушили его[169].

Первое возникающее во мне ощущение – его громадность. Это ощущение вовсе не порождено детством, когда все кажется огромным, нет, так было на самом деле. Площадь пространства, загроможденного уродливыми руинами (мне не забыть, как я увидел их), составляла 1600 м². В одном крыле жили только мы, в другом – бабка и дед со стороны отца, на втором этаже – мои неженатые дяди; и целых двадцать лет весь дом был в моем распоряжении с его тремя дворами, четырьмя террасами, с его садом, с его внушительными лестницами, с его входами, коридорами, конюшнями, с небольшими мезонинами для прислуги и конторщиков – подлинное царство для одного мальчишки, то пустое, то наполненное любящими людьми.

Ни в каком месте земли – я в этом уверен – не простирается небо столь яростной голубизны, как над нашей крытой террасой; ничто так не обласкано солнечными лучами, проникавшими сквозь приоткрытые ставни «зеленой гостиной», нигде пятна сырости не предстают в столь волнующе фантастических формах, как на внешних стенах моего дома, выходящих во двор.

Все мне нравится в нем: асимметрия стен, обширность гостиных, штукатурка на потолках, противный запах из бабкиной кухни, фиалковый аромат в туалетной комнате матушки, духота конюшен, приятность чистой седельной кожи, странность неотделанных апартаментов на втором этаже, громадный сарай, где стояли коляски; все это было окутано милой таинственностью, полно вечно новых и бесконечно дорогих неожиданностей.

Я был его абсолютным хозяином и носился по обширным его пространствам, поднимаясь со двора вверх по «большой» лестнице в «лоджию» на крыше, откуда было видно море, и Монте-Пеллегрино, и весь город до Порта-Нуова и Монреале. Коль скоро я умел искусно огибать обитаемые комнаты, то чувствовал себя единоличным диктатором, за которым часто и восторженно следовал по пятам лишь возлюбленный мой Том, вывалив розовый язык из славной черной морды.

Дом (мне угодно называть его домом, а не дворцом, ибо это слово теперь изуродовали, навязав фаланстерам в пятнадцать этажей) притаился в одной из самых потайных улиц старого Палермо, на Виа Лампедуза, 17, в номере, обремененном дурными предчувствиями, которые тогда лишь приправляли странноватым привкусом источаемую им радость. (Когда же конюшни превратились в склады, номер дома, по нашей просьбе, изменили, и он стал 23-м, который и повлек его к концу; номер 17 приносил только счастье.).

Улица была хотя и потайная, но не узкая, хорошо вымощенная и вовсе не грязная, как можно было предположить, ибо против нашего главного фасада, по всей длине его тянулось древнее палаццо Пьетраперциа, на первом этаже которого не было ни лавок, ни жилья, а был лишь суровый, но чистый бело-желтый фасад, как водится утыканный множеством окон, забранных мощными решетками, что сообщало зданию благородно-унылый вид старого монастыря или казенного дома. (Разрывы бомб впоследствии зашвырнули эти тяжелые решетки в наши комнаты, само собой изрядно повредив старинную лепнину и переколотив люстры муранского стекла.)[170].

Виа Лампедуза, по крайности вдоль всего нашего фасада, выглядела достойно, чего не скажешь о прилегающих улицах: Виа Бара аль’Оливелла, ведущая к Пьяцца Массимо, зияла нищетой и убожеством; ходить по ней было мало радости. Чуть лучше становился вид, когда ее пересекала Виа Рома, однако еще порядочный отрезок оставалось проделать среди грязи и нечистот.

Фасад дома не мог похвастаться архитектурными изысками: просто белый, с широкими выемками дверей и окон сернисто-желтого цвета, в самом что ни на есть сицилийском стиле XVII–XVIII веков. По Виа Лампедуза дом тянулся метров на шестьдесят, насчитывая по фасаду девять больших балконов. Входов было два, почти что по углам дома, безмерно широких, как строили прежде для поворота экипажей даже с узеньких улочек. И в самом деле, в них с легкостью заезжали даже четверки, которыми мастерски правил отец в славные времена скачек в королевском парке Фаворита.

За проемом, откуда мы всегда входили, сразу же слева, если глядеть на фасад, почти что на углу Виа Бара, вам представали зарешеченное окно привратницкой и мощеный проход меж двух оштукатуренных боковых стен, сводившихся к невысокой лесенке. Слева в каморке, за красивой дверью красного дерева, в центр которой было вставлено большое матовое стекло с нашим гербом, сидел привратник (из каморки сразу же можно было пройти в его квартиру). А дальше, опять-таки слева, две ступени вели на «большую лестницу» со своей двустворчатой дверью, также красного дерева со стеклянными вставками, но прозрачными и без гербов. Справа, в конце оштукатуренной стены, против лестницы тянулась крытая галерея с колоннами великолепного серого камня из Биллиеми[171], что поддерживали верхний «токкетто». Против входа был широкий мощеный двор, выложенный зубчатыми плитами. Он оканчивался тремя большими арками (опять-таки с колоннами из Биллиеми), несущими террасу, которая в этом месте соединяла два крыла дома.

Под первым портиком, справа от входа, росло немало деревьев, в основном пальм в зеленых деревянных кадках, а в глубине его возвышалась в полный рост гипсовая статуя уж не знаю какого греческого бога. Там же, в глубине, параллельно входу виднелась дверь в конюшню.

Роскошная парадная лестница была вся облицована серым биллиемским мрамором; два ее пролета, по пятнадцати ступенек, тянулись меж двух желтоватых стен. Второй пролет начинался широкой скошенной площадкой, на которой располагались две двери красного дерева, выходящие каждая на свой пролет, – та, что глядела на первый, вела в антресольный этаж, отданный под конторские помещения, именовавшиеся «Счетоводческой»; другая же – в каморку, где лакеи надевали ливреи.

На дверях этих были ампирные наличники, тоже биллиемского камня, над каждой из них на высоте первого этажа располагался гнутый позолоченный балкончик, и за обеими были небольшие лесенки, ведущие в покои деда с бабкой.

Да, еще забыл сказать, что сразу у входа на лестницу, но с наружной стороны, со двора, висел красный шнур колокола, в который привратник должен был звонить, предупреждая прислугу об отъезде хозяев или о приезде гостей. Число ударов колокола, в который били только привилегированные привратники, добиваясь – уж не знаю, каким образом, – отчетливого и раздельного звучания, без унылого перезвона, было строго запротоколировано: четыре удара касались моей бабушки-княгини, два – приехавших к бабушке визитеров, три – матери-герцогини, один – визитов к ней. Случались, правда, и недоразумения; так, иной раз возвращались в одной коляске матушка, бабушка и ее приятельница, которую они подхватили по дороге, и тогда привратник исполнял целый нескончаемый концерт из 4 + 3 + 2 удара. Хозяева мужского пола (мой дед и отец), а также дяди мои не удостаивались колокольных проводов и встреч.

Поднявшись по второму пролету, вы попадали в просторный, залитый светом «токкетто», то есть анфиладу, комнаты которой меж колонн были загорожены удобства ради большими дверями с ромбовидными вставками матового стекла. В «токкетто» мебели было немного; массивные портреты предков да большой стол слева, на который клали прибывающие письма (именно там я прочитал открытку из Парижа, адресованную дяде Чиччо, в которой какая-то французская шлюшка написала: «Dis à Moffo qu’il est un mufle»)[172], два прекрасных ларя и гипсовая статуя Пандоры, открывающей роковой ящик, в окружении растений. В глубине, напротив лестницы, виднелась вечно запертая дверь, которая вела прямо в «зеленую гостиную» (эта дверь много лет спустя стала входом в наши покои), а справа от лестницы была всегда открытая, затянутая красным стеганым атласом дверь в «большую залу», и над нею в верхней части были по стеклу выписаны красками гербы – наш и Вальдины.

«Большая зала» была громадным помещением, выложенным белыми и серыми мраморными плитами, с двумя балконами, глядящими на Виа Лампедуза, и одним – во двор, тупиковое продолжение Виа Бара. Зала была разделена аркой на две неравные части – первая поменьше, вторая намного обширнее. К вящему сожалению моих родителей, убранство ее было сплошь современным, так как в 1848 году туда угодила бомба, разрушив прекрасный расписной потолок и безвозвратно погубив настенные росписи. Сколько мне помнится, там долгое время рос прекрасный фикус. Залу отреставрировали, когда женился мой дед, а именно в 1866-м или 1867-м[173], и была она целиком оштукатурена белоснежною известкой с бордюром из серого мрамора. В центре потолка обеих частей был выписан герб; напротив входной двери помещался большой стол орехового дерева, куда визитеры клали шляпы и пальто; а еще там было несколько скамей и кресел. По этой большой зале за спинами сидящих слонялись без дела лакеи, готовые метнуться в «токкетто» на звук пресловутого колокола.

По входе в красно-атласную дверь, о которой я упомянул, все сворачивали налево к стене, в которой была прорублена еще одна дверь, также задрапированная тканью, но зеленой, и вела та дверь в наши покои; повернув налево, надо было пересечь все помещение, пока не дойдешь до лестнички по правую руку и до двери, ведущей в покои деда с бабкой; именно там и начиналось упомянутое маленькое «зальце» с двумя балкончиками, выходящими на лестницу.

Войдя в задрапированную дверь, вы попадали в «переднюю», увешанную шестью рядами портретов предков над балконной дверью и двумя другими дверями с драпировкой серого шелка; там были и другие картины, а также немного темной мебели. И глаз выхватывал перспективу гостиных, тянувшихся одна за другой по всему фасаду. Здесь начиналось для меня волшебство света, который в таком выжженном солнцем городе, как Палермо, поражает сочностью и разнообразием, в зависимости от времени суток, даже на узких улочках. То он разольется по шелковым шторам, задергивающим балконы, то воспламенит какую ни есть золоченую раму или желтый дамаск кресельной обивки; то погруженные в полутьму (особенно летом) гостиные вдруг озарятся проникшим сквозь планки жалюзи прямым и четко очерченным, словно синайским, лучом, наводненным мириадами пылинок и поджигающим неизменный рубин ковров во всех комнатах. Настоящее святотатство цвета и освещения, навеки очаровавшее мою душу. Порой в каком-нибудь старинном дворце или церкви обнаруживаю я этот мучительный свет, что всякий раз бередил бы мне душу, не будь я всегда готов отогнать его одной из «wicked jokes»[174].

За передней шла комната, именуемая «бордюрной», так как на половине высоты была выложена бордюром резного орехового дерева; за нею зала «ужинов», со стенами, задрапированными оранжевой цветастой тканью (эта ткань частично уцелела и до сих пор служит обивкой в комнате моей жены). А бальная зала с лаковым полом и потолком, на котором прелестные желто-золотые завитушки обрамляли сцены античной мифологии, с поистине деревенской щедростью представлявшие всех порхающих богов Олимпа. А дальше «будуар» моей матушки, очень красивый, с красочными лепными цветами и ветками на старинном потолке, сплетавшимися в приятный и выпуклый, словно музыка Моцарта, узор.

Из будуара был вход в спальню матушки, воистину необъятную; самая длинная стена, за которой помещалась угловая комната дома с балконом (последним), выходящим на Виа Лампедуза, и другим, что смотрел на сад и часовню Святой Дзиты[175].

Деревянные, алебастровые и живописные украшения этой комнаты были самыми красивыми в доме.

Из «бордюрной» гостиной, свернув налево, вы попадали в «зеленую гостиную», из нее – в «желтую», оттуда – еще в одну комнату, которая поначалу была моей «day-nursery»[176], а после ее переименовали в «маленькую красную гостиную», откуда я не вылезал, так как впоследствии в ней была устроена библиотека. В этой комнате слева (если входить из желтой гостиной) было окно в большой двор и на той же стене застекленная дверь на террасу. Под прямым углом к этим проемам прежде располагалась дверь (впоследствии замурованная), что выходила в маленькую ванную моего деда (там даже мраморная ванна стояла), куда я складывал свои игрушки, и еще одна застекленная дверь, выходившая на маленькую террасу.