Леопард. Новеллы [Авторский сборник].

Путешествие.

Тяга к приключениям, к неведомому, что составляет часть моих воспоминаний о Санта-Маргарите, начиналась с путешествий туда. То было предприятие, полное тягот и прелестей. В те времена автомобилей у нас еще не было; году в 1905-м в Палермо курсировал один лишь «электромобиль» старой синьоры Джованны[186] Флорио. Поезд отходил от вокзала Лолли в 5:10 утра. Вставать поэтому надо было в 3:30. Меня будили в этот неурочный час, который становился для меня еще более ненавистным, поскольку именно в это время меня заставляли принимать касторку, если болел живот. Мы рассаживались в двух закрытых ландо – в первом мать, отец, гувернантка, скажем, Анна I и я. Во втором – Тереза или Кончеттина – словом, кто-то из матушкиной прислуги, счетовод Феррара, который наезжал в Санта-Маргариту к семье, и Паоло, слуга моего отца. Вроде бы за нами следовал и третий экипаж с багажом и корзинами провизии для завтрака.

Бывало это обычно в конце июня, и на пустынных улицах уже начинало светать. Через площадь Политеама и Виа Данте (тогда называлась она Виа Эспозицьоне) мы прибывали на вокзал Лолли. И там садились в поезд до Трапани; вагоны в то время были без коридоров и, следственно, без отхожих мест, и, когда я был еще мал, за мной таскали специально для этого купленный кошмарный ночной горшок из коричневой глины, который перед прибытием выплескивали в окно. Контролер обходил вагоны снаружи: внезапно в окне появлялись фуражка с галуном и рука в черной перчатке.

Несколько часов я смотрел на прекрасный своей унылостью пейзаж западной Сицилии: думаю, именно таким он предстал высадившейся здесь «Тысяче». Карини, Чинизи, Дзукко, Партинико; потом линия тянулась вдоль моря, казалось, рельсы положены прямо на песок; солнце уже вовсю пылало и калило наш железный ящик. Термосов не было, и на станциях нечего было и думать освежиться; потом состав поворачивал вглубь острова и тащился через каменистые горы и поля уже скошенной пшеницы, желтые, как львиная шкура. В 11:00 мы наконец прибывали в Кастельветрано, далеко не тот нарядно-претенциозный городок, каким он выглядит сейчас: тогда это был мрачный поселок с открытыми сточными канавами, свиньями, важно разгуливавшими по главной улице, и миллиардами мух. На станции уже шесть часов томились, поджидая нас, наши экипажи – два ландо с окнами, завешенными желтыми шторками.

В 11:30 мы отправлялись до Партанны: примерно час ехали по ровной и гладкой дороге через приятный, ухоженный пейзаж; ехали, узнавая знакомые виды: две черные майоликовые головы на столбах ворот, железный крест – поминание об убийстве; но за Партанной картина менялась: к нам подъезжали трое карабинеров – бригадир и двое рядовых верхами; затылки прикрыты белым платком, как у всадников Фаттори; они провожали нас до Санта-Маргариты. Дорога становилась ухабистой: вокруг, насколько хватал глаз, простирался ландшафт феодальной Сицилии, запущенной, без единого дуновения свежести, задавленной свинцовым солнцем. Мы искали хоть какое-то дерево, под которым можно было бы расположиться позавтракать, но нет – вокруг виднелись лишь чахлые оливы, не отбрасывающие тени. Наконец нам попадалась заброшенная, полуразрушенная крестьянская хижина с наглухо закрытыми окнами. В ее тени мы рассаживались перекусить – как правило, чем-нибудь сочным. Чуть поодаль с аппетитом закусывали распаренные солнцем карабинеры, получив от нас хлеб, мясо, сласти, вино. По окончании трапезы бригадир приближался к нам с полным стаканом в руке:

– От имени своих солдат позвольте выразить благодарность вашей светлости! – и осушал до дна пышущий жаром не менее сорока градусов стакан.

Один из рядовых также поднимался на ноги и с подозрительным видом обходил вокруг дома.

Мы снова забирались в карету. Было уже два, поистине страшный час на Сицилии. Лошади шли шагом, поскольку начался спуск к Беличе. Все молчали; средь топота копыт слышался лишь голос карабинера; он напевал: «Лишь испанки умеют так любить». Поднималась пыль. Анна I, которая сподобилась побывать в Индии.

Затем мы переезжали Беличе, что считалась на Сицилии настоящей рекой, коль скоро даже какая-то вода плескалась на дне русла, и начинали затяжной подъем, шаг за шагом накручивая повороты среди выжженной пустоши.

Казалось, этот путь не кончится никогда, однако все на свете кончается: на вершине склона лошади вставали, обливаясь потом; карабинеры спешивались, мы тоже выходили, чтобы размять ноги. И оттуда трогались уже рысью. Матушка непременно предупреждала:

– Гляди в оба, скоро слева увидишь Венарию[187].

И впрямь мы вскоре достигали моста[188], и слева я замечал зелень тростника и даже апельсиновую рощу. Это было Дагали, первое имение Куто, попадавшееся нам на пути. А за ним, за Дагали, круто подымался холм, по которому до самой вершины тянулась кипарисовая аллея, ведущая к Венарии, принадлежащему нам охотничьему павильону.

Значит, мы уже близко. Матушка, побуждаемая любовью к Санта-Маргарите, не могла усидеть на месте – высовывалась то в одно окошко, то в другое.

– Мы в Монтеваго[189], мы дома!

Мы и впрямь проезжали Монтеваго, первый очаг жизни за четыре часа пути. Но что за очаг! Широкие пустынные улицы, в равной мере истерзанные нищетой и неумолимым солнцем, ни одной живой души, несколько свиней да кошачьи трупы.

Однако за Монтеваго жизнь шла на лад. Дорога становилась прямее, ровнее, пейзаж веселел.

– Вон вилла Джамбальво! Вот Мадонна делле Грацие с ее кипарисами! – Мать радостно приветствовала даже кладбище. – Вот Мадонна Трапани! Приехали! Вон уже мост!

Пять вечера. Мы проводили в пути двенадцать часов.

Выстроившийся на мосту муниципальный оркестр грянул польку. Мы, все грязные, с белесыми от пыли ресницами и саднящим горлом, из последних сил улыбались и благодарили. Короткий проезд по улицам – вот она, площадь, вот уже видны принаряженные ливрейные нашего дома, въезжаем в ворота: первый двор, арка, второй двор. Прибыли! У подножия наружной лестницы группа «родни» во главе с великолепным доном Нофрио[190], лилипутиком под пышной белой бородой, а рядом могутная жена.

– Добро пожаловать!

– Как мы рады, что приехали!

Наверху, в гостиной, дон Нофрио приготовил лимонные граниты, никудышные, но все равно манна небесная. Анна тащит меня в мою комнату и, невзирая на мое сопротивление, окунает в еле теплую ванну, приготовленную все тем же предусмотрительным доном Нофрио, а моим несчастным родителям выпадает мученье приветствовать знакомых, которые уже начали прибывать.