Успешное покорение мира.

Рассказы о Бэзиле.

Детский праздник.

I.

После домашнего праздника у тротуара поджидали шикарный «стивенс-дюреа» и два «максвелла» тысяча девятьсот девятого года выпуска в компании одинокой «виктории»; мальчишки поглазели, как в «стивенс» усаживалась оживленная стайка девочек, и автомобиль с ревом умчался прочь. Компаниями по трое-четверо все стали разбредаться: одни — с шумливым гомоном, другие — в молчаливой задумчивости. Даже для вечно удивленных десяти-, одиннадцатилетних, которые без устали приспосабливаются к новшествам, чтобы не отстать от жизни, день этот оказался знаменательным.

Так рассуждал Бэзил Дюк Ли, профессиональный актер, а также спортсмен, ученый, филателист и собиратель сигарных колец. Он был в таком приподнятом настроении, что хотел бы на всю жизнь запечатлеть в памяти свой выход из этого дома, близость предзакатного весеннего часа и походку обернувшейся к нему Долли Бартлетт, которая спешила к автомобилю — дерзкая, ликующая, лучезарная.

Новые ощущения немного пугали: оно и понятно, ведь в его жизни только что появилась едва ли не самая мощная побудительная сила. Отныне Бэзил сделался рабом любви, причем не где-нибудь в заоблачных высях, нет: его призвали, обняли, дали причаститься жгучего восторга — и за какой-то час он попал в плен. По дороге домой его занимали два вопроса: сколь долго это продолжалось и выпадет ли еще когда-нибудь на его долю нечто подобное?

Мать встретила на пороге непривычно бледного светловолосого мальчугана с необыкновенно зелеными глазами на тонком, чутком лице. Как настроение? Нормальное. Весело было у Гилрэев? Нормально. А подробнее? Да ничего особенного.

— Давай-ка мы тоже устроим детский праздник, Бэзил, — предложила она. — Тебя уже столько раз приглашали.

— Неохота, мам.

— А ты подумай как следует: десять мальчиков, столько же девочек, мороженое, торт, игры.

— Какие игры? — спросил он, нисколько не потеплев к материнской затее, но машинально ухватившись за это слово.

— Например, карточные фокусы, викторины.

— У них такого не бывает.

— А что бывает?

— Да ничего — просто валяют дурака. Не нужен мне никакой праздник.

Но вдруг скрытые неудобства от возможного появления девочек, от вторжения внешнего мира, без зазрения совести разрушающего фасад его владений, перевесило желание снова оказаться рядом с Долли Бартлетт.

— А мы сможем поиграть одни, без присмотра?

— Хорошо, я вам мешать не стану, — сказала миссис Ли. — Приготовлю, что требуется, и уйду.

— Все так и делают. — Бэзил не забыл, что сегодня рядом с ними все время отсвечивали какие-то важные дамы; просто он не мог представить, что мама будет неотступно стоять над душой.

За ужином эта тема возникла вновь.

— Расскажи папе, чем вы занимались у Гилрэев, — сказала мама. — А то потом забудешь.

— Ничего я не забуду, просто…

— Сдается мне, играли на поцелуйчики, — как ни в чем не бывало предположил мистер Ли.

— Да ну, они там начали глупую игру какую-то, называется «угадай кто», — необдуманно возразил Бэзил.

— Это как?

— Ну, все мальчики по очереди выходят, а потом говорится: есть письмо. Нет, это «почта». В общем, потом входишь и должен угадать, кто тебя вызвал. — Ненавидя себя за предательство собственных чувств, он кое-как закончил: — А потом опускаешься на колени, и, если не угадал, все начинают хлопать и выгоняют тебя из комнаты. Можно мне еще такого соуса?

— А если угадал?

— Ну, как, тогда их обнимаешь, — забормотал Бэзил. Постыдный лепет — а ведь как было чудесно.

— Всех сразу?

— Нет, одну.

— Вот, значит, какой праздник ты хочешь устроить, — неодобрительно выговорила мама. — Ну и ну, Бэзил.

— Ничего я не хочу! — запротестовал он. — Я же не просил.

— Но ты просил, чтобы я ушла из дому.

— Встречал я этого Гилрэя в городе, — высказался мистер Ли. — Заурядный субъект, довольно провинциального вида.

Такое презрение к забавам, которыми во времена Джорджа Вашингтона не гнушались даже в Маунт-Верноне[1], отражало взгляд городских жителей на обычаи сельской Америки. Как и рассчитывал мистер Ли, на сына это подействовало, но совсем не так, как ему бы хотелось. У Бэзила, которому срочно понадобился сговорчивый сообщник, в голове возник образ Джо Шуновера, лишь недавно переехавшего с родителями в город. После ужина он, недолго думая, оседлал велосипед и помчался к дому Джо. По его плану Джо должен был незамедлительно собрать у себя компанию, причем не для того, чтобы затеять две-три игры с поцелуями, а чтобы эти игры шли сплошной чередой, разве что с небольшими перерывами на угощение. Бэзил обрисовал эту оргию в самых беспощадных, но ярких красках:

— Спокойно выберешь Глэдис. А когда надоест, можешь переключиться на Китти или на любую другую, и пусть она тоже тебя выберет. Прикинь, как здорово!

— А вдруг у тебя перехватят Долли Бартлетт?

— Так уж и перехватят! Не дрейфь.

— Да ты в озере утопишься.

— Вот еще.

— Точно говорю.

Разговор был вполне конкретный; оставалось только заручиться согласием миссис Шуновер. Бэзил ждал на полутемной улице, пока Джо не вернулся с ответом.

— Мама разрешила.

— А пообещала, что не будет встревать?

— Чего ей встревать? — наивно удивился Джо. — Я рассказал, как мы сегодня бесились, — она только смеется.

Школа, где учился Бэзил, называлась Академией миссис Кэри; там он убивал нескончаемые, уныло-серые часы. Ему не раз приходило в голову, что научиться чему-нибудь дельному тут невозможно, и его досада нередко выплескивалась дерзостью, но в день домашнего праздника у Джо Шуновера он застыл как истукан за своей партой, чтобы только его не трогали.

— Итак, столица Соединенных Штатов — Вашингтон, — диктовала мисс Коул, — столица Канады — Оттава, а столица Центральной Америки…

— Мехико, — предположил кто-то с места.

— Там нет столицы, — само собой вырвалось у Бэзила.

— Ну почему же, должна быть. — Мисс Коул изучала карту.

— Почему-то нет.

— Замолчи. Бэзил. Пишем: столица Центральной Америки Мехико. Так, остается Южная Америка.

Бэзил вздохнул:

— Какой смысл диктовать то, что неправильно?

Через десять минут, слегка робея, он стоял в директорском кабинете, где против него ополчились все силы несправедливости.

— Твое мнение никого не интересует, — выговаривала миссис Кэри. — Мисс Коул — ваша учительница, а ты ей дерзишь. Придется поставить в известность твоих родителей.

К счастью, отец Бэзила был в отъезде, но мама, получи она донос из школы, точно не отпустила бы его в компанию. С этой безрадостной мыслью он вышел из школьных ворот, но его тут же окликнул Альберт Мур; их матери были близкими подругами, а потому этот мальчишка сейчас представлял нешуточную угрозу.

Альберт стал изгаляться насчет вызова к директрисе и возможных последствий. На это Бэзил указал, что Альберт, в силу того что носит очки, имеет четыре органа зрения. Альберт высказался в плане претензий Бэзила на вселенскую мудрость. Беседу оживляли грубоватые упоминания о перепуганных представителях семейства кошачьих, а также о хронических шизофрениках; вскоре на смену разговорам пришли взмахи рук и подскоки, в результате чего Бэзил по чистой случайности заехал Альберту в нос. Хлынула кровь; Альберт взвыл от ужаса и страданий, решив, что по его желтому галстуку стекают последние жизненные соки.

Бэзил отправился было своей дорогой, но остановился, достал носовой платок, бросил его Альберту, в полном смысле слова распустившему нюни, и заспешил прочь от этой жуткой сцены — проулками, задворками, лишь бы оставить позади свое преступление. Через полчаса он обогнул дом Джо Шуновера, постучался у заднего крыльца и попросил кухарку доложить о его приходе.

— Что такое? — удивился Джо.

— Я еще дома не был. Подрался с Альбертом Муром.

— Ну ты даешь. Он очки снял?

— Нет, а что?

— За избиение очкарика можно в колонию загреметь. Слышь, мы, вообще-то, сейчас обедаем.

Бэзил уныло сидел в переулке на каком-то ящике, пока не прибежал Джо с новостями, достойными близких сумерек.

— Насчет игр на поцелуи — не знаю. Мама говорит, это глупости.

Перед Бэзилом еще маячил призрак исправительной колонии.

— Хоть бы она заболела, — рассеянно пробормотал он.

— Не смей так говорить про мою маму!

— А я что? Я хочу сказать — хоть бы ее сестра заболела, — спохватился Бэзил, — тогда бы твоя мама уехала к ней.

— Да я не против, — задумался Джо, — только чтоб не сильно.

— А в самом деле, нельзя позвонить твоей маме и сказать, что у нее сестра заболела?

— Ее сестра в Тонаванде живет. Если что — прислала бы телеграмму.

— Айда к Толстяку Палмеру — договоримся насчет телеграммы.

Сын квартального дворника, Толстяк Палмер, несколькими годами старше их, был рассыльным на почте; он курил и сквернословил. Доставлять фальшивую телеграмму он наотрез отказался, но за четвертак согласился раздобыть чистый бланк и поручить доставку одной из младших сестренок. Деньги на бочку, авансом.

— Постараюсь достать, — задумчиво сказал Бэзил.

Они поджидали его у многоквартирного дома, до которого было несколько кварталов ходу. Бэзил отсутствовал минут десять, а потом вышел с мученическим видом, раскрыл ладонь, где лежал четвертак, и присел на край тротуара, поджав губы и жестом попросив, чтобы его не трогали.

— Откуда деньги, Бэзил?

— От моей тетки, — с трудом выдавил он и добавил:

За яйцо.

— Да ты что?

— За сырое яйцо.

— Ты яйцами приторговываешь? — стал допытываться Толстяк Палмер. — Послушай, я знаю, где можно доставать…

Бэзил застонал:

— Мне пришлось выпить сырое яйцо. Она помешана на здоровом питании.

— Шальные деньги как с куста, — поразился Толстяк. — Я этих яиц выпил…

— Заткнись! — взмолился Бэзил, но было уже поздно.

Яйцо не пошло впрок — оно было тут же принесено в жертву любви.

II.

На бланке Бэзил написал:

К четырем часам Бэзил еще не забыл, что у него, строго говоря, есть родители, но они уже остались далеко в прошлом. Кроме того, он знал, что согрешил, и, пока брел по аллее, безостановочно повторял молитву, надеясь получить в этой жизни прощение за очки Альберта Мура. Остальное можно было отложить до разоблачения, за которое он предпочел бы ответить после смерти.

В четыре часа они с Джо забились в шуноверовский чулан, чтобы хоть на последние тридцать минут скрыться от бдительного ока кухонной прислуги. Миссис Шуновер отсутствовала, гости были на подходе — и тут как по команде одновременно раздались трели дверного и телефонного звонков.

— Пришли, — шепнул Джо.

— Это мои предки, — сразу охрип Бэзил, — скажи, что меня тут нет.

— При чем тут твои предки? Это гости.

— По телефону названивают.

— Вот сам и скажи.

Джо ворвался в кухню:

— Ирма, в дверь звонят — неужели ты не слышишь?

— У меня руки в тесте, у Эсси тоже. Ступай сам открой, Джо.

— Нет, ни за что!

— Тогда пускай обождут. Вы, ребятки, как видно, ходить разучились.

И снова по всему дому настырно разнесся двойной сигнал тревоги.

— Джо, скажи моим родителям, что меня здесь нет, — нервно повторил Бэзил. — Как же я сам скажу, что меня нет? Давай, не тяни. Просто скажи: его тут нет.

— Надо дверь открыть. Ты хочешь, чтобы все разбрелись по домам?

— Нет, не хочу. Но ты просто обязан…

Из кухни, вытирая руки, появилась Ирма.

— Вот тебе и раз! — воскликнула она. — Что ж дверь-то не открыли? Детки сейчас разбегутся.

В смятении оба загалдели наперебой. Ирма волевым решением отдала преимущество телефону.

— Алло, — ответила она. — Уймись, Бэзил, из-за тебя ничего не слышно. Алло, алло… Ну вот, трубку повесили. Ты бы причесался, что ли, Бэзил… а руки-то, руки!

Бэзил бросился к раковине и схватил кусок хозяйственного мыла.

— Где расческа? — заорал он. — Джо, где у тебя расческа?

— Наверху, где ж еще.

С мокрыми руками он помчался наверх по черной лестнице и, увидев себя в зеркале, понял, что выглядит именно так, как только можно выглядеть после скитания по задворкам. Торопливо откопав среди вещей Джо свежую рубашку, он уже принялся ее застегивать — и тут послышался вопль, плывущий вверх от парадной двери:

— Бэзил, ушли! Там никого… все разошлись!

Ошарашенные, мальчики выскочили на крыльцо. В самом конце улицы мелькали две удаляющиеся фигурки. Сложив ладони рупором, Бэзил и Джо стали кричать им вслед. Фигурки остановились, обернулись — и, откуда ни возьмись, рядом возникло множество других; вывернувшая из-за угла «виктория», грохоча по мостовой, подкатила к крыльцу. Праздник начался.

При виде Долли Бартлетт у Бэзила перехватило дыхание; он бы предпочел унести ноги. Это была незнакомка — определенно не та девочка, которую он обнял неделю назад. Перед ним брезжило видение. Прежде он не знал, как она выглядит, и воспринимал ее как воплощение времени или погоды: когда воздух был свеж и прохладен, она была свежестью и прохладой; когда летними вечерами окна домов светились таинственным желтым светом, она и была тайной; когда музыка навевала вдохновение, грусть или радость, она и была сама музыка: «Красное крыло», «Алиса, куда ты идешь?», «Свет серебристой луны».

Более хладнокровный наблюдатель сказал бы, что у Долли по-детски золотистые волосы, заплетенные в тугие косички; лицо правильной формы, милое, как у котенка; ноги либо благовоспитанно скрещены в лодыжках, либо беспрепятственно свисают со стула. В свои десять лет она была такой настоящей, уверенной в себе и подвижной, что о ней грезили многие; те приемы, что вырабатывались многими поколениями — долгий взгляд, след улыбки, сокровенный шепот, нежное прикосновение, — она усвоила раньше положенного срока.

Оглядевшись вместе с другими в поисках хозяйки дома и не найдя никого похожего, Долли бочком прошла в гостиную и присоединилась к возбужденному девичьему хору шепотков и хихиканья. Такой же защитный кружок образовали мальчики, за исключением двух беззастенчивых шкетов лет восьми, которые, воспользовавшись смущением старших, мозолили им глаза, носились по комнате и пронзительно хохотали. Минуты тикали, но ничего не происходило; Джо и Бэзил переговаривались между собой свистящим шепотом, едва размыкая губы.

— Давай начинай, — бормотал Бэзил.

— Сам придумал — сам и начинай.

— Но компашка-то у тебя собралась. Чем так стоять, лучше сразу по домам разойтись. Скажи: давайте поиграем, а потом выбери себе какую-нибудь и веди в другую комнату.

Джо недоверчиво уставился на него:

— Ты что! Пусть девчонки начинают. Попроси Долли.

— Еще чего.

— Тогда Марту Робби, что ли?

Марта Робби, сорванец в юбке, не внушала им ни страха, ни благоговения; эту можно было попросить о чем угодно, как сестренку.

— Послушай, Марта, скажи девочкам, что сейчас будем играть в почту.

Марта в негодовании отпрянула.

— Ни за что! — сурово отрезала она. — Не буду я им ничего говорить.

В подтверждение своих слов она побежала к девочкам поделиться:

— Долли, угадай, чего хотел Бэзил? Он потребовал, чтобы…

— Замолчи! — не выдержал Бэзил.

— …Играть в почту…

— Замолчи! Ничего такого мы не требовали.

В этот миг прибыл кое-кто еще. По ступеням поднималось — не без помощи шофера — инвалидное кресло, а в нем восседал Карпентер Мур, старший брат Альберта Мура, того самого, которому Бэзил утром пустил кровь. На веранде Карпентер отказался от услуг шофера и ловко подкатил к собравшимся, надменно поглядывая сверху вниз. Недуг сделал из него тирана и скандалиста.

— Всем привет, — сказал он. — Джо, приятель, как поживаешь?

В следующий миг он нашел взглядом Бэзила, развернулся и подъехал к нему.

— Ты расквасил нос моему брату, — негромко выговорил он. — Увидишь, что будет, когда моя мать поговорит с твоим отцом.

Выражение его лица сразу переменилось: он засмеялся и как бы в шутку огрел Бэзила тростью.

— А чем вы тут, собственно, занимаетесь? Можно подумать, у каждого кошка сдохла.

— Бэзил хочет поиграть в «угадай кто».

— Ничего подобного, — стал отпираться Бэзил и поспешил добавить: — Это Джо придумал. Для того нас и позвал.

— Неправда! — с жаром воскликнул Джо. — Это все Бэзил.

— Где твоя мать? — обратился Карпентер к Джо. — Она знает, что здесь творится?

Джо попытался выкрутиться:

— Она не возражает… То есть она разрешила играть в любые игры.

Карпентер фыркнул:

— Не может быть. Родители не допускают таких пакостей.

— Я подумал, если просто так, от нечего делать… — слабо забормотал Джо.

— Он подумал, надо же, он подумал! — вскричал Карпентер. — Отвечай: ты когда-нибудь бывал на домашних праздниках?

— Бывал…

— Отвечай, если ты в самом деле бывал на домашних праздниках — в чем я сильно сомневаюсь, — то должен знать, чем там занимаются люди. Приличные люди.

— Слушай, пойди утопись в озере, а?

Все растерялись: эта фраза прозвучала издевкой, потому что Карпентер был парализован от пояса и ниже; он при всем желании не смог бы никуда пойти. Карпентер замахнулся тростью, но тут же одумался, потому что в гостиную вошла миссис Шуновер.

— Во что играем? — мягко спросила она. — В «угадай кто»?

III.

Трость Карпентера легла к нему на колени. Он смешался, а некоторые — еще больше. Джо и Бэзил были в полной уверенности, что телеграмма сработала, а теперь оставалось только предположить, что миссис Шуновер их раскусила и вернулась. Но на ее лице не было и следа гнева или тревоги.

Карпентер быстро пришел в себя:

— Да, миссис Шуновер. Мы только начали. Бэзил водит.

— Я уж забыла, как в нее играют, — попросту сказала миссис Шуновер. — Кажется, под музыку? Давайте я буду вам аккомпанировать.

— Отлично! — воскликнул Карпентер. — Пускай теперь Бэзил возьмет подушку и выйдет в коридор.

— Я пас, — быстро отказался Бэзил, чуя подвох. — Пусть кто-нибудь другой водит.

— Тебе водить. — Карпентер был непреклонен. — Сдвигайте все диваны и кресла в один ряд.

Среди тех, кому не понравился такой поворот событий, оказалась и Долли Бартлетт. Она была сконструирована очень хитро, с удивительной способностью пробуждать эмоции, и сейчас весь ее механизм содрогался от вынужденного простоя. Долли чувствовала себя обманутой и обделенной, но всегда могла рассчитывать на появление решительного мужского персонажа. Он в любом случае нашел бы отклик в ее душе, но она не теряла надежды, что им окажется Бэзил, одинокий волк, обладавший в ее глазах романтической притягательностью. Она нехотя заняла место в одном ряду с другими, а миссис Шуновер тем временем стала наигрывать «Каждое движенье — это маленький рассказ».

Когда Бэзила насильно вытолкали в коридор, Карпентер Мур объяснил свою задумку. Пусть сам он никогда в жизни не участвовал в подобных играх, это не мешало ему диктовать правила, и подчас — вот как теперь — весьма своеобразные.

— Мы объявим, что у некой девочки есть письмо для Бэзила, но на какую бы он ни указал, это будет не сама девочка, а ее соседка, понятно? Он встанет перед кем-нибудь на колени или поклонится, а мы скажем: это не она — потому что у нас в уме будет ее соседка, ясно вам? — Он повысил голос. — Входи, Бэзил!

Ответа не было; выглянув в коридор, они обнаружили, что Бэзил исчез. Ни через парадную дверь, ни через черный ход он выскользнуть не мог; все рассыпались по дому — кто в кухню, кто на лестницу, кто в мансарду. В коридоре остался один Карпентер, который на всякий случай прощупывал тростью висевшие в чулане пальто. Вдруг сзади кто-то вцепился в его кресло и мгновенно закатил в чулан. В замочной скважине повернулся ключ.

На мгновение Бэзил застыл, молча торжествуя победу. Спускавшаяся по лестнице Долли Бартлетт просияла при виде его запыленной, зверской физиономии.

— Бэзил, куда ты пропал?

— Не имеет значения. Я слышал, что вы задумали.

— Я тут ни при чем, Бэзил. — Она подошла совсем близко. — Это все Карпентер. По мне, лучше бы поиграли, как обычно.

— Я тебе не верю.

— Честное слово!

В коридоре вдруг стало душно. Долли Бартлетт порывисто раскрыла объятия, они склонились головами навстречу друг дружке — и тут из чулана раздались приглушенные вопли, сопровождаемые дробью ударов в дверь. В тот же миг с лестничной площадки донесся голос Марты Робби.

— Не стесняйся, целуй ее, Бэзил, — язвительно потребовала она. — В жизни не видела более мерзкого зрелища. Я знаю, что сейчас сделаю.

Все сбежались в коридор; Карпентера освободили. И под мотив «Мальчик мой», исполняемый на фортепиано, атака на Бэзила возобновилась. Ведь он поднял руку на инвалида, или, во всяком случае, на инвалидное кресло, и теперь метался по комнате, уворачиваясь от грозной колесницы, которую толкали услужливые приспешники.

У парадного входа было неспокойно. Марта Робби по телефону разыскала свою мать, сидевшую на соседской веранде в компании других матерей. Сообщение Марты сводилось к тому, что все мальчишки лезут обниматься ко всем девочкам, что праздник пущен на самотек, а единственного достойного парня бесчеловечно заперли в чулане. В качестве дополнительной натуралистической подробности Марта указала, что миссис Шуновер даже сейчас бренчит на рояле «Кто нынче целует ее?», а собственное участие в этой оргии объяснила физическим принуждением.

Восемь тревожных каблучков застучали по крыльцу восемь обеспокоенных глаз пронзили миссис Шуновер, которая прежде встречала этих дам только в церкви. У нее за спиной атака на Бэзила вошла в решающую стадию. Двое мальчиков пытались его скрутить, а он вцепился в трость Карпентера и тем самым намертво приковал эту схватку к инвалидному креслу, которое угрожающе раскачивалось из стороны в сторону, а потом накренилось, завалилось вбок и сбросило Карпентера на пол.

Свидетельницы, в том числе и мать Карпентера, остолбенели. Девочки завизжали, драчуны отскочили назад. И тут случилось непостижимое. Карпентер акробатически выгнулся, достал натренированными руками до кресла, медленно подтянулся и принял вертикальное положение, впервые за пять лет перенеся свой вес на ноги.

Он даже сам этого не понял — в ту минуту мысли его были не о себе. Стоя перед затаившими дыхание зрителями, он взревел:

— Ну все, тебе не жить! — И сделал один нетвердый шаг, а потом и другой в сторону Бэзила.

Миссис Мур с коротким воплем упала без чувств, а комната вдруг содрогнулась от неистовых выкриков:

— Карпентер Мур встал на ноги! Карпентер Мур пошел!

* * *

Задворки и кухни, кухни и задворки — таков был в тот день скорбный путь Бэзила. Он смылся от Шуноверов через черный ход, догадавшись, что его не похвалят за чудесное исцеление Карпентера: даже в родительский дом он десять минут спустя вошел через кухню, но перед тем несколько раз, еще в переулке, отбарабанил про себя «Отче наш».

Его встретила кухарка Хелен, принарядившаяся для выхода в город.

— Карпентер Мур пошел своими ногами, — объявил он, чтобы выиграть время. А потом загадочно добавил: — Не представляю, что теперь будет. Ужин готов?

— Ужин на столе, покушаешь сегодня один. Маму твою срочно к тете вызвали, к миссис Лэфам. Тебе записка оставлена.

От такого редкостного везенья у него заколотилось сердце. Поразительно, что мамина сестра занемогла в тот самый день, когда, по их расчетам, должно было пошатнуться здоровье тетки Джо Шуновера.

Дальше он читать не стал: до него дошла жуткая истина. Телеграмму доставили не по тому адресу.

— Быстренько садись кушать, а потом я тебя отведу к Мурам, — сказала Хелен. — Мне нужно дом запереть.

— Меня — к Мурам? — ужаснулся он.

Тут зазвонил телефон, и Бэзил приготовился к бегству.

— Это тебя — Долли Бартлетт.

— Что ей надо?

— Откуда ж я знаю?

С опаской он взял трубку.

— Бэзил, сможешь прийти к нам на ужин?

— Что?

— Моя мама тебя приглашает.

В обмен на обещание никогда больше не называть Хелен «скороваркой» он выторговал небольшое изменение маршрута. Похоже, невезенье кончилось. За один день он явил пример дерзости, совершил подлог, обидел слепого и увечного, и кара, похоже, грозила уже в этой жизни. Но пока все отступило на задний план; ведь за один благословенный час могло произойти что угодно.

Собиратели компромата.

I.

Жаркий майский день клонился к вечеру, и миссис Бакнер решила приготовить для мальчиков кувшин фруктового лимонада, чтобы те не объедались мороженым в кафе при аптекарском магазине. Она принадлежала к тому поколению — ныне удалившемуся на покой, — которому суждено было испытать на себе великий переворот в жизни американской семьи; но в то время она еще полагала, что ее дети относятся к ней так же, как она когда-то относилась к своим родителям; да и то сказать, история эта случилась двадцать с лишним лет назад.

Одни поколения стоят близко к своим потомкам; другие разделяет пропасть, бескрайняя и непреодолимая. Миссис Бакнер — женщина с характером, заметная фигура в светском обществе большого города на Среднем Западе — шла через обширный задний двор с кувшином фруктового напитка и одновременно перемещалась на добрую сотню лет вперед. Мысли ее были бы вполне понятны ее прабабке, а все, что делалось в мансарде над конюшней, было бы одинаково непонятно обеим. Там, где некогда находилась каморка кучера, ее сын с приятелем экспериментировали, можно сказать, вслепую, хотя могли бы валять дурака, как все нормальные мальчишки. Они осуществляли первые пробные комбинации идей и материалов, которые сами шли им в руки; в будущем каждую из таких идей ожидал обычный путь — от гипотезы к открытию и наконец к общеизвестному факту. Когда она их окликнула, мальчики с обезоруживающим спокойствием культивировали те семена, из которых должна была проклюнуться середина двадцатого века.

Рипли Бакнер спустился по приставной лестнице и принял у матери кувшин. Бэзил Дюк Ли, рассеянно взиравший сверху на эту процедуру, сказал:

— Большое спасибо, миссис Бакнер.

— Там у вас не слишком жарко?

— Нет, миссис Бакнер. Все отлично.

Духота стояла неимоверная, но они этого не замечали; каждый, толком не чувствуя жажды, выдул два больших стакана лимонада. Их вниманием полностью завладела извлеченная из тайника под откинутой крышкой люка общая тетрадь в красной коленкоровой обложке. На первой странице было начертано для тех, кто владел тайной симпатических чернил из лимонного сока: «Книга компромата. Составители: Рипли Бакнер-мл. и Бэзил Д. Ли».

В этой тетради фиксировались все известные им отступления от нравственных принципов, допускаемые горожанами. Одни проступки, совершенные в туманном прошлом, трансформировались в городские байки, а в Книгу компромата попали только потому, что были неосторожно эксгумированы домочадцами за семейным столом. Другие грехи, более любопытные, как доказанные, так и неподтвержденные, тянулись за ровесниками и ровесницами авторов. Кое-какие разделы этой части, попадись они на глаза родителям, вызвали бы недоумение; иные — гнев, а три-четыре свежие записи повергли бы ошеломленных родителей в пучину отчаяния и ужаса.

Один из наиболее безобидных пунктов, обоснованность включения которого в этот реестр вызывала определенные сомнения, хотя еще в прошлом году авторы были неприятно поражены своим открытием, звучал так: «Элвуд Лиминг три или четыре раза ходил на канкан в кабаре „Звезда“».

Другая запись, видимо наиболее ценимая ими за уникальность, гласила, что «X. П. Крамнер в Новой Англии попался на воровстве и вынужденно переехал сюда, чтобы не угодить за решетку»; а ведь почтенный X. П. Крамнер был теперь одним из столпов общества.

Единственный недостаток этой книги заключался в том, что ею можно было наслаждаться лишь посредством воображения, поскольку невидимые чернила не выдавали тайн до того момента, когда нужную страницу поднесут к огню для проявления записей. Чтобы отличить исписанные страницы, требовалась изрядная сосредоточенность; как-то раз по недосмотру довольно тяжкое обвинение против одной парочки было записано поверх констатации того печального факта, что миссис Р. Б. Кэри страдает чахоткой, а ее сын, Уолтер Кэри, вылетел из школы «Полинг». Строго говоря, записи велись не ради шантажа. Они копились на тот случай, если упомянутые в них персонажи вздумают наезжать на Бэзила или Рипли. Эта книга давала ощущение власти. Например, Бэзил ни разу не заметил, чтобы мистер X. П. Крамнер сделал хоть один угрожающий жест в его сторону, но покажи он хоть намеком, что собирается наехать на Бэзила, — и запись тут же пошла бы в ход.

Здесь справедливости ради нужно заметить, что тетрадь эта в рассказе больше не появится. Через много лет сторож найдет ее под крышкой люка и, не увидев записей, отнесет своей дочурке; таким образом, грехи Элвуда Лиминга и X. П. Крамнера обретут вечный покой под Геттисбергским обращением Линкольна, старательно переписанным девочкой.

Идея создания книги принадлежала Бэзилу. У него лучше работало воображение, да и во многом другом он был впереди. Темноволосый четырнадцатилетний подросток, с блеском в глазах, пока еще невысокого роста, в школе он считался способным, но ленивым. Его любимым литературным персонажем был Арсен Люпен, благородный грабитель, романтический герой, недавно завезенный из Европы и наделавший много шуму в течение первых скучающих десятилетий века.

Рипли Бакнер, тоже не выросший из коротких штанов, вносил в партнерство трезвую, практическую ноту. Ум его срабатывал от воображения Бэзила, как от детонатора; на любые, самые фантастические задумки он моментально отзывался: «А чего, нормально!» Их сдружила игра в третьей бейсбольной команде школы: один был подающим, другой — принимающим; после провального апрельского сезона команду распустили, но они по-прежнему держались вместе и целенаправленно строили свою жизнь так, чтобы дать выход мистической энергии, бродившей у них в крови. В тайнике под крышкой люка хранились шляпы с опущенными полями, ковбойские платки, игральные кости со свинчаткой для шулерской игры, одинокий наручник, веревочная лестница тонкого плетения — для бегства через заднее окошко, выходившее в переулок, и коробка с гримировальными принадлежностями, в которой лежали два облезлых театральных парика и различные накладки из волос на случай каких-нибудь противоправных деяний.

Допив лимонад, они закурили по сигарете «Хоумран»[2] и пустились в неспешные рассуждения на такие темы, как преступность, профессиональный бейсбол, секс и местное акционерное общество. Беседу прервали шаги и знакомые голоса, доносившиеся из прилегающего переулка.

Они произвели рекогносцировку из окна. Голоса принадлежали Маргарет Торренс, Имоджен Биссел и Конни Дэвис, которые решили срезать путь от заднего двора Имоджен до конца квартала, где находился дом Конни. Эти юные леди, тринадцати, двенадцати и тринадцати лет соответственно, полагали, что их никто не видит, поскольку в такт своему маршу они смешливо-приглушенно распевали довольно рискованную переделку известной песни «Клементина», а в финале совсем распоясались: «Блевон-тина, Блевон-тина…».

Бэзил и Рипли разом высунулись из окна, но, вспомнив, что на них одни майки, спрятались за подоконник.

— Мы все слышали! — хором закричали они.

Девочки остановились и расхохотались. Маргарет Торренс с преувеличенным усердием задвигала челюстями, показывая, что у нее во рту жевательная резинка, причем не случайно. Бэзил сразу догадался.

— Где взяли? — уточнил он.

— У Имоджен дома.

Девочки поживились сигаретами миссис Биссел. Это указывало на бесшабашность их настроения, которая зацепила и взбудоражила обоих мальчиков, и они продолжили разговор. Конни Дэвис была девушкой Рипли, когда они занимались в танцевальной школе: Маргарет Торренс сыграла определенную роль в недавнем прошлом Бэзила; Имоджен Биссел только что вернулась из Европы, проведя там целый год. За весь последний месяц ни Бэзил, ни Рипли не вспоминали о девочках, а теперь, встряхнувшись, осознали, что центр вселенной внезапно переместился из тайной комнаты к девичьей стайке за окном.

— Поднимайтесь к нам, — предложили они.

— Лучше вы спускайтесь. Приходите во двор к Уортонам.

— Сейчас придем.

Чуть не забыв спрятать Книгу компромата и коробку с маскировочными принадлежностями, мальчики заторопились на улицу, оседлали велосипеды и покатили по переулку.

Дети Уортонов давно выросли, но этот двор по-прежнему оставался одним из тех заколдованных мест, которые в послеобеденные часы притягивают к себе молодежь. У него была масса преимуществ. На большую площадку, открытую с обеих сторон, можно было заехать с улицы на роликах или на велосипеде. Там были подвесные качели, старенькая доска, уравновешенная посередине, и пара гимнастических колец; но двор этот стал местом встреч задолго до установки инвентаря, потому что над ним витал дух детства, который побуждает юных сбиваться тесной стайкой на неудобных ступенях и сбегать из приятельских домов, чтобы собраться «у людей, которых никто не знает». Но тенистый уортоновский двор издавна устраивал всех; там цвели какие-то непонятные растения; собаки не бросались на людей, а газон пестрел бурыми проплешинами от бесконечного кружения колес и шарканья ног. В паре сотен футов, под обрывом, прозябали в ужасающей нищете «ирландишки» — это было всего лишь прозвище, ибо в последнее время там селились исключительно выходцы из Скандинавии; когда другие забавы прискучивали, достаточно было пары выкриков, чтобы их шайка начала карабкаться по склону, а дальше можно было либо принять бой, имея численный перевес, либо разбежаться по своим уютным норам, если дело принимало скверный оборот.

Было пять часов вечера, и перед ужином во дворе собралась маленькая компания — тише и романтичней этого времени суток бывали только летние сумерки. Бэзил и Рипли рассеянно крутили педали, то исчезая за деревьями, то выныривая на свет, и время от времени останавливались, положив руку на чье-нибудь плечо и ладонью прикрывая глаза от слепящего вечернего солнца, — оно, как сама юность, всегда бывает слишком ярким, чтобы смотреть не отрываясь, но, если чуть затенить прямые лучи, можно любоваться сиянием хоть до самого заката.

Лениво гарцуя на одном колесе, Бэзил подкатил к Имоджен Биссел. Должно быть, что-то в его лице привлекло ее, поскольку она посмотрела на него снизу вверх, посмотрела по-настоящему, и медленно улыбнулась. Она обещала через несколько лет стать настоящей красавицей, королевой выпускных балов. Сейчас ее большие карие глаза, крупный, прелестно очерченный рот и яркий румянец на узких скулах делали ее похожей на эльфа и раздражали тех, кто хотел, чтобы дети выглядели по-детски. Впервые в жизни он понял, что девочка — существо совершенно противоположное и в то же время неотъемлемое от него самого, и ощутил теплый холодок удовольствия, смешанного со страданием. Это было вполне определенное ощущение, и он тут же его для себя отметил. Внезапно Имоджен вобрала в себя весь этот летний вечер — ласковый воздух, тенистые кустарники, цветочные клумбы, оранжевый солнечный свет, голоса и смех, бренчание далекого рояля; вкус этих примет соединился с обликом Имоджен, улыбавшейся ему снизу вверх.

Это было уже слишком. Бэзил отмахнулся от этого наваждения, не сумев им воспользоваться, пока не переварил его в одиночестве. Он стремительно кружил на велосипеде по двору и, проезжая мимо Имоджен, отводил глаза. Через некоторое время он вернулся к ней и предложил проводить до дому, но оказалось, что тот волшебный миг не произвел на нее никакого впечатления, а может, и вовсе пролетел незамеченным: она немного удивилась. Они двинулись по улице; Бэзил шел рядом с Имоджен и катил свой велосипед.

— Выйдешь сегодня вечером? — с жаром спросил он. — На уортоновском дворе наверняка соберется компания.

— Если мама разрешит.

— Я тебе позвоню. Без тебя я тоже не пойду.

— Почему это? — Она снова улыбнулась, придав ему храбрости.

— Не хочу.

— Да почему же?

— Скажи, — выпалил он, — кто из мальчиков нравится тебе больше, чем я?

— Никто мне не нравится. Только ты и Хьюберт Блэр.

Бэзил даже не приревновал, когда его имя поставили в один ряд с чужим. Кто заглядывал в девичьи сердца, тому поневоле приходилось философски относиться к существованию Хьюберта Блэра.

— А ты мне нравишься больше всех, — пылко признался он.

Розовое в яблоках небо давило невыносимой тяжестью. Бэзил все глубже погружался в атмосферу неизъяснимого очарования, и в крови у него бурлили теплые токи, с которыми вся его жизнь рекой стремилась теперь к этой девочке.

Они дошли до боковой двери ее дома.

— Зайдешь, Бэзил?

— Нет.

Он тут же понял, что сглупил, но слово уже вылетело. Неосязаемое мгновение было упущено. И все же он медлил.

— Хочешь, я тебе подарю свое школьное кольцо?

— Давай, если ты сам этого хочешь.

— Прямо сегодня вечером и принесу. — Слегка дрогнувшим голосом он добавил: — Только в обмен.

— На что?

— На кое-что.

— На что? — Ее щеки порозовели: она поняла.

— Сама знаешь. Договорились?

Имоджен беспокойно огляделась по сторонам. В медово-сладостной тишине, сгустившейся над крыльцом, Бэзил задержал дыхание.

— Ты невыносим, — прошептала она. — Может быть… До свидания.

II.

Настало лучшее время дня; Бэзил был неимоверно счастлив. Этим летом он собирался на озера с матерью и сестрой, а осенью уезжал учиться. После этого — прямая дорога в Йель[3], а там и в большой спорт, и в том случае, если обе мечты пересекутся во времени, а не пойдут параллельными курсами, можно будет заделаться благородным грабителем. Все шло прекрасно. Нужно было обдумать столько заманчивых перспектив, что он даже не сразу засыпал по ночам.

Его нисколько не отвлекало, а, наоборот, подбадривало, что сейчас он без ума от Имоджен Биссел. Чувство пока еще не окрасилось горечью, а лишь наполняло его ярким, кипучим волнением и манило сквозь майские сумерки во двор к Уортонам.

Бэзил приоделся: белые парусиновые бриджи, перехваченная поясом свободная куртка цвета соли с перцем, рубашка с высоким воротничком и серый вязаный галстук. Его черные волосы влажно блестели, а невысокая фигура смотрелась хоть куда — так он и пришел на знакомую, но теперь заколдованную лужайку и в наступающих сумерках влился в общий гомон. Во дворе было три или четыре девочки, жившие по соседству, и почти в два раза больше мальчиков; а чуть поодаль компания ребят постарше украшала собой боковую веранду на фоне освещенных окон, время от времени одаривая и без того переполненный вечер таинственными бубенчиками смеха.

Переходя от одной темной группы к другой, Бэзил убедился, что Имоджен еще не пришла. Отыскав Маргарет Торренс, он отвел ее в сторону и как бы невзначай спросил:

— У тебя сохранилось мое старое кольцо?

Целый год в танцевальной школе Маргарет была его девушкой; в подтверждение этого факта он пригласил ее на кадриль, которой закрывался сезон. Их роман сошел на нет сам собой, и тем не менее такой вопрос не отличался дипломатичностью.

— Где-то валяется, — беспечно ответила Маргарет. — А что? Хочешь забрать его назад?

— Вроде того.

— Да пожалуйста. Мне оно и раньше ни к чему было. Ты мне его насильно всучил, Бэзил. Завтра же верну.

— А сегодня вечером нельзя? — У него екнуло сердце при виде маленькой фигурки, входящей через задние ворота. — Мне бы сегодня нужно.

— Как скажешь, Бэзил.

Она побежала через дорогу к своему дому, и Бэзил последовал за ней. На веранде сидели мистер и миссис Торренс; пока Маргарет ходила наверх за кольцом, он еле сдерживал нетерпеливое возбуждение, отвечая на вопросы — например, о здоровье родных, — лишенные в глазах молодежи всякого смысла. Вдруг он оцепенел, осекся на полуслове и уставился на картину, которая разворачивалась на тротуаре.

В дальнем сумрачном конце улицы появился быстрый, почти летящий силуэт и поплыл к освещенному фонарем пятачку перед домом Уортонов. Силуэт выписывал геометрические рисунки: вот он исчез, чиркнув рамой коньков по тротуару и оставив за собой сноп искр, вот чудесным образом заскользил назад, описал головокружительную кривую на одной ноге, изящно поджав другую, и дождался, чтобы группки ребят выдвинулись из темноты на освещенный тротуар. У Бэзила вырвался сдавленный стон: до него дошло, что из всех вечеров Хьюберт Блэр выбрал для своего появления именно этот.

— Стало быть, летом вы едете на озера, Бэзил. Вы сняли домик?

До Бэзила не сразу дошло, что мистер Торренс задает этот вопрос в третий раз.

— Да-да, сэр, — ответил он. — То есть нет. Мы остановимся в клубной гостинице.

— Ну разве не чудесно? — вставила миссис Торренс.

На другой стороне улицы под фонарем стояла Имоджен, а перед ней кружил Хьюберт Блэр в лихо заломленном кепи. Бэзил содрогнулся, слыша его самодовольные смешки. Он даже не заметил, как рядом с ним очутилась Маргарет, которая сунула ему в ладонь кольцо, как фальшивый грош. Он выдавил учтивое прощание в адрес родителей Маргарет и, слабея от дурного предчувствия, поплелся обратно.

Затаившись в темноте, он впился глазами не в Имоджен, а в Хьюберта Блэра. Вне сомнения, было в нем что-то особенное. По мнению подростков младше пятнадцати лет, о красоте нужно судить по форме носа. Родители могут сколько угодно твердить про чудесный разрез глаз, блестящие волосы, здоровый цвет лица, но подростки обращают внимание на нос и его сочетание с овалом лица. Над гибким, стильным, накачанным торсом Хьюберта Блэра круглела совершенно заурядная физиономия, но зато на ней был изваян пикантный вздернутый нос, не хуже, чем у девушек Гаррисона Фишера[4].

Он был самоуверен; его индивидуальность не омрачали сомнения или перепады настроений. Танцевальную школу он не посещал — его родители переехали в этот город всего год назад, — но уже стал легендой. Мальчишки его недолюбливали, но отдавали должное его выдающимся спортивным талантам, зато для девочек все его движения, его дурачества, даже его безразличие служили источником безмерного восхищения. Бэзил не раз убеждался в этом сам; сейчас удручающая комедия разыгрывалась заново.

Хьюберт отстегнул роликовые коньки, скатил один из них по руке от плеча до ладони и поймал за ремешок, не дав ему грохнуться на тротуар; он сдернул бант с головы Имоджен, отбежал с ним в сторону и ловко уворачивался, когда она, хохоча и млея от восторга, гонялась за ним по двору. Выставив одну ступню вперед, он сделал вид, что хочет облокотиться о дерево, но специально промахнулся и грациозно восстановил равновесие. Сначала мальчишки взирали на него без интереса. Потом они тоже зашевелились, стали выкидывать разные коленца, какие только приходили им в голову, и очень скоро компания, сидевшая на крыльце, повытягивала шеи, удивленная неожиданным всплеском активности. Но Хьюберт не стал закреплять свой успех. Он взял у Имоджен шляпку и принялся нахлобучивать ее так и этак. Имоджен и другие девочки просто зашлись от восторга.

Не в силах далее выносить этот тошнотворный спектакль, Бэзил подошел к ребятам и самым небрежным тоном, на какой оказался способен, бросил: «Эй, салют, Хьюб».

— А, здоро́во, Бэзил, старый… старый Ли-Нос-До-Земли, — отозвался Хьюберт и нацепил шляпку на другой манер, да так, что даже Бэзил невольно фыркнул.

«Ли-Нос-До-Земли, Ли-Нос-До-Земли», — кругами разнеслось по двору. К своей досаде, Бэзил различил в нестройном хоре голос Рипли.

— Хьюб-Туп-Как-Дуб, — быстро нашелся Бэзил; из-за дурного настроения получилось как-то смазано, хотя кое-кто из мальчишек со смаком повторил и такую шутку.

Бэзила охватило уныние, и образ Имоджен в густых сумерках обрел новое очарование недосягаемости. В душе романтик, он с помощью воображения уже щедро наделил ее множеством достоинств. Сейчас он ненавидел ее за равнодушие, но упрямо торчал рядом, лелея тщетную надежду вернуть себе хотя бы тень того исступленного восторга, который был так бездумно растрачен днем.

С наигранным оживлением Бэзил обратился к Маргарет, но та не отреагировала. Из темноты уже донесся родительский голос, звавший кого-то домой. Бэзила охватила паника; благословенный летний вечер почти окончился. Когда ребята расступились, чтобы пропустить прохожих, он неохотным маневром отвел Имоджен в сторону.

— Я принес, — шепнул он. — Вот. Можно тебя проводить?

Она рассеянно взглянула на Бэзила. Ее ладонь механически сжала кольцо.

— Что? Вообще-то, я уже пообещала Хьюберту. — Увидев выражение его лица, она опомнилась и добавила голосу нотку негодования: — Когда я заходила во двор, ты куда-то убегал с Маргарет Торренс.

— Неправда. Я за кольцом ходил.

— Нет, правда! Я вас видела!

Она перевела взгляд на Хьюберта Блэра. Тот снова надел ролики и теперь совершал ритмичные подскоки и вращения, словно шаман африканского племени, неспешно вводящий в транс своих соплеменников. Бэзил еще что-то объяснял и доказывал, но Имоджен повернулась, чтобы уйти. Он беспомощно поплелся за ней. Из темноты ребят уже звали по домам; со всех сторон слышались неохотные ответы:

— Уже иду, мам!

— Сейчас, мама!

— Мама, можно еще пять минут?

— Мне надо бежать! — вскрикнула Имоджен, — уже почти девять.

Помахав рукой и рассеянно улыбнувшись Бэзилу, она пошла по улице. Хьюберт так и вился вокруг нее, выписывая замысловатые коленца.

До Бэзила не сразу дошло, что к нему обращается другая юная леди.

— Что-что? — рассеянно переспросил он.

— Хьюберт Блэр — самый классный мальчик в городе, а ты — надутый индюк, — с глубокой убежденностью повторила Маргарет Торренс.

Он воззрился на нее со страдальческим изумлением. Маргарет наморщила носик и понесла свою персону через дорогу, на строгий родительский зов. Пока Бэзил тупо таращился ей вслед, а потом смотрел, как исчезают за углом силуэты Имоджен и Хьюберта, в раскаленном небе раздался глухой раскат грома, и минуту спустя первая капля дождя, пробившись через освещенную фонарем листву, плюхнулась рядом с ним на тротуар. Этому дню суждено было закончиться ливнем.

III.

Дождь обрушился стеной, и Бэзил промок до нитки, пока мчался до своего дома ни много ни мало восемь кварталов. Но перемена погоды отозвалась у него в его сердце, и он, мчась вприпрыжку, глотал дождь и вопил: «Йо-о-о!» — как будто сроднился с яростным неистовством тьмы. Имоджен была сметена, смыта, как дневная пыль с мостовой. Ее красота снова напомнит ему о себе при тихой погоде, но сейчас, в грозу, он был наедине с собой. Внутри вскипало ощущение необычайного могущества, его бы даже не удивило, оторвись он сейчас от земли после очередного безумного прыжка. Одинокий волк, непостижимый и дикий; ночной скиталец, демонический и свободный. Только когда он добрался до дому, его чувства стали оборачиваться — рассудочно и почти бесстрастно — против Хьюберта Блэра.

Переодевшись в пижаму и халат, Бэзил спустился в кухню, где обнаружил свежевыпеченный шоколадный торт. Он умял добрую четверть и выдул почти целую бутылку молока. Эмоции слегка улеглись, и он набрал номер Рипли Бакнера.

— У меня есть план, — заявил он.

— Насчет чего?

— Как проучить X. Б. силами С. К.

Рипли мгновенно понял, что к чему. В тот вечер Хьюберт был так неблагоразумен, что оттянул на себя внимание не только мисс Биссел, но и других девочек.

— Придется взять на дело Билла Кампфа, — сказал Бэзил.

— А чего, нормально.

— Увидимся завтра на переменке… Спокойной ночи!

* * *

Прошло четыре дня; мистер и миссис Джордж П. Блэр заканчивали ужин, и тут Хьюберта позвали к телефону. Воспользовавшись его отсутствием, миссис Блэр поделилась с мужем мыслями, которые весь день не давали ей покоя.

— Джордж, эти мальчишки — а может, кто еще — вчера вечером приходили снова.

Он нахмурился:

— Ты их видела?

— Хильда видела. Она почти изловила одного из них. Видишь ли, я рассказала ей о записке, которую они подбросили во вторник. — «Первое предупреждение, С. К.», — поэтому она была настороже. На этот раз они позвонили в дверь черного хода, и Хильда сразу открыла — она как раз мыла посуду. Если бы не мыльные руки, она бы точно его поймала, а так схватила, когда он вручал ей записку, но руки были скользкие, и он вывернулся.

— Как он выглядел?

— Она сказала, что это мог быть карлик, но, по ее мнению, это был загримированный мальчишка. Выскользнул совсем по-мальчишески, и ей показалось, что на нем были короткие брюки. Новая записка похожа на первую: «Второе предупреждение, С. К.».

— Если она у тебя, я после ужина взгляну.

Поговорив по телефону, Хьюберт вернулся обратно.

— Звонила Имоджен Биссел, — сообщил он. — Приглашает меня в гости. Сегодня у нее собирается компания.

— Хьюберт, — обратился к нему отец, — ты знаешь какого-нибудь мальчика с инициалами С. К.?

— Нет, сэр.

— Ты хорошо подумал?

— Ну конечно. У меня был знакомый парень — Сэм Кроу, но я его уже год не видел.

— Кто он такой?

— Хулиганистый парень. Мы с ним в сорок четвертой школе вместе учились.

— У него был на тебя зуб?

— Вряд ли.

— Как ты думаешь, кто может заниматься такими пакостями? Припомни, возможно, у кого-нибудь все же есть на тебя зуб?

— Не знаю, папа, вряд ли.

— Не нравятся мне такие дела, — задумчиво протянул мистер Блэр. — Допускаю, что это просто детские шалости, но ведь может оказаться…

Он не договорил. А позднее внимательно изучил записку. Красные чернила, в углу — череп и кости, но текст написан печатными буквами, а это ничего не проясняло.

Между тем Хьюберт поцеловал маму и, лихо заломив кепи, вышел через кухню на крыльцо черного хода, чтобы, как обычно, срезать путь. Ярко светила луна, и он поставил ногу на приступку, чтобы завязать шнурок. Знай он, что недавний телефонный звонок был приманкой, что звонили не из дома Имоджен Биссел, что голос на самом деле принадлежал вовсе не девочке, а по переулку прямо за его воротами украдкой движутся нелепые тени, он бы не стал с таким изяществом сбегать по ступенькам, держа руки в карманах, и насвистывать первые такты мелодии «Гризли-бэар», таявшие в обманчиво приветливом воздухе.

В переулке его свист вызвал неоднозначные чувства. Бэзил чуть раньше, чем следовало, сделал телефонный звонок бойким, убедительным фальцетом, и, хотя Собиратели Компромата спешили, подготовка еще не была завершена. Они разделились. Бэзил, в облике южанина-плантатора старого образца, стоял прямо за калиткой Блэров; Билл Кампф, с длинными балканскими усами, примотанными проволокой к носу, уже крался в темноте вдоль забора; а Рипли Бакнер, с окладистой, как у раввина, бородой, задерживался на отдалении в сотню футов, поскольку веревка, которую он пытался смотать, оказалась очень длинной. Веревка была важнейшей частью их плана: после долгих раздумий они уже решили, как поступить с Хьюбертом Блэром. Они собирались его связать, заткнуть рот кляпом и затолкать в мусорный бак прямо у дома.

Поначалу эта идея привела их в ужас: его одежда будет безнадежно испорчена, сам он вывозится в отбросах и, чего доброго, задохнется. На самом деле мусорный бак, символ всего самого отвратительного, победил только потому, что по сравнению с этим планом другие казались беззубыми. Тут же нашлась масса аргументов за: одежду нетрудно почистить, в отбросах ему самое место, а крышку бака можно оставить открытой, чтобы обеспечить доступ воздуха. Для сравнения они проинспектировали мусорный бак у дома Рипли, заглянули внутрь и с интересом представили себе Хьюберта среди объедков и яичной скорлупы. Наконец двое из них решительно выкинули это видение из головы и сосредоточились на том, как выманить его на улицу и каким образом скрутить.

Веселый свист Хьюберта застал их врасплох, и все трое оцепенели, не имея возможности перекинуться словом. В мозгу Бэзила молнией пронеслось: надумай он броситься на Хьюберта без помощи Рипли, державшего наготове кляп, вопли Хьюберта, чего доброго, привлекут великаншу-кухарку, которая едва не сграбастала его вчера вечером. Эта мысль подорвала его решимость. В этот миг Хьюберт распахнул калитку и вышел в переулок.

Выпучив глаза, они застыли на расстоянии каких-то пяти футов друг от друга, и тут Бэзил сделал поразительное открытие. Он обнаружил, что Хьюберт Блэр, подобно другим знакомым ребятам, не вызывает у него неприязни. У Бэзила пропало всякое желание применять силу и запихивать Хьюберта Блэра в мусорный бак вместе с его забавной кепочкой и прочим. Он уже готов был драться, чтобы такого не допустить. Когда его мозг под влиянием момента проникся этой неуместной мыслью, Бэзил развернулся, выскочил из переулка и рванул вдоль по улице.

При виде призрака Хьюберт на миг оторопел, но, когда призрак развернулся и дал деру, он воспрянул духом и пустился в погоню. Не преуспев, он ярдов через пятьдесят решил бросить эту затею, вернулся в переулок — и очутился лицом к лицу еще с одним приземистым, обросшим незнакомцем.

Билл Кампф, имея более простую душевную организацию, нежели Бэзил, не терзался сомнениями. Коль скоро было решено засунуть Хьюберта в мусорный бак, в голове у него сложилась определенная схема, которой он намеревался следовать, хотя и не имел ничего против Хьюберта. По природе он был мужчиной, то есть охотником, и, почуяв добычу, преследовал ее до победного конца, не зная угрызений совести.

Но необъяснимое бегство Бэзила заставило его предположить, что Хьюберт вышел вместе с отцом, а потому Билл Кампф тоже развернулся кругом и помчался по переулку. Вскоре он наткнулся на Рипли Бакнера, который без лишних расспросов о причинах такой поспешности с энтузиазмом присоединился к нему. От неожиданности Хьюберт опять пустился вдогонку. Очень скоро, раз и навсегда махнув рукой на это занятие, он на той же скорости вернулся домой.

Тем временем Бэзил сообразил, что его никто не преследует, и вернулся в переулок, держась в темноте. Страха не было — была лишь полная неспособность к действию. Переулок опустел: ни Билла, ни Рипли. Зато он увидел, как мистер Блэр подошел к задней калитке, открыл ее и, посмотрев направо и налево, вернулся в дом. Бэзил подкрался ближе. Кухня гудела: голос Хьюберта, пронзительный и хвастливый, сменялся испуганными причитаниями миссис Блэр, а две служанки-шведки покатывались от безудержного хохота. И тут через распахнутое окно он услышал, как мистер Блэр говорит по телефону:

— Соедините меня с начальником полиции… Это Джордж П. Блэр… Шеф, здесь орудует шайка хулиганов, которые…

Бэзила как ветром сдуло — он припустил во весь дух, на бегу срывая конфедератские бакенбарды.

V.

Имоджен Биссел, которой недавно исполнилось тринадцать, не привыкла к вечерним посетителям. Она уныло коротала вечер в одиночестве, проверяя счета за месяц, разбросанные на мамином столе, когда услышала, что в прихожую вошли Хьюберт Блэр с отцом.

— Я подумал, что надо его проводить, — говорил ее матери мистер Блэр. — Похоже, в нашем переулке орудует шайка хулиганов.

Миссис Биссел не общалась с миссис Блэр и была изрядно удивлена неожиданным посещением. Ей даже пришла в голову циничная мысль, что это неуклюжая попытка завязать знакомство, на которую мистера Блэра подбила жена.

— Ну и ну! — воскликнула она. — Имоджен, я уверена, будет только рада повидаться с Хьюбертом… Имоджен!

— Очевидно, эти злодеи подкарауливали Хьюберта, — продолжал мистер Блэр. — Но он не робкого десятка, сумел обратить их в бегство. Однако я не хотел отпускать его к вам одного.

— Разумеется, — согласилась миссис Биссел.

Она не могла взять в толк, что здесь понадобилось Хьюберту. Слов нет, мальчик вполне приличный, но Имоджен за последние три дня провела в его обществе более чем достаточно времени. По правде говоря, миссис Биссел была раздражена этим визитом, и голос ее не отличатся теплотой, когда она пригласила мистера Блэра войти.

Они все еще топтались в прихожей, и мистеру Блэру стало казаться, что в этом есть какая-то странность, но тут раздался еще один звонок. Дверь открыли: на пороге стоял запыхавшийся, красный Бэзил Ли.

— Как поживаете, миссис Биссел? Привет, Имоджен! — с преувеличенной сердечностью выкрикнул он. — Где вечеринка?

На посторонний слух такое приветствие могло показаться несколько бесцеремонным и неестественным, но собравшиеся и без того пребывали в замешательстве.

— Никакой вечеринки сегодня нет, — с изумлением сказала Имоджен.

— Что? — От преувеличенного ужаса у Бэзила отвисла челюсть и слегка дрогнул голос. — Ты хочешь сказать, что не звонила мне и не приглашала на вечеринку?

— Ну конечно нет, Бэзил!

Имоджен была в восторге от неожиданного прихода Хьюберта, и ей пришло в голову, что Бэзил явился под надуманным предлогом, чтобы все испортить. Единственная из присутствующих, она была близка к истине, но недооценила силу, пригнавшую сюда Бэзила: он был одержим не ревностью, а смертельным ужасом.

— Но мне-то ты звонила, Имоджен, правда? — самоуверенно спросил Хьюберт.

— Да нет же, Хьюберт! Никому я не звонила.

Хор недоуменных возгласов был прерван еще одним звонком, и темнота извергла из своего чрева запыхавшихся Рипли Бакнера-младшего и Уильяма С. Кампфа. Как и Бэзил, они были слегка взъерошены, но столь же бесцеремонно поинтересовались местом проведения вечеринки, с необычной горячностью настаивая, что Имоджен только что пригласила их по телефону.

Хьюберт расхохотался, следом засмеялись остальные, и напряжение спало. Имоджен, слепо верившая Хьюберту, поверила им всем. Не в силах более сдерживаться перед новообретенными слушателями, Хьюберт стал взахлеб рассказывать о своем невероятном приключении.

— Подозреваю, эта шайка охотится за всеми нами! — выпалил он. — Выхожу я в переулок, а там караулят какие-то типы. Один, громила с седыми бакенбардами, завидев меня, удрал. Иду дальше и вижу целую ораву, как пить дать иностранцы, я — за ними, они — деру. Я попытался их сцапать, но, думаю, они здорово перепугались — улепетывали во все лопатки, даже я не смог догнать.

Поглощенные этим рассказом, сам Хьюберт и его отец даже не заметили, как густо покраснели трое слушателей и не обратили внимания на их преувеличенно громкий смех в ответ на вежливое предложение мистера Биссела все-таки устроить вечеринку.

— Расскажи про угрозы, Хьюберт, — подсказал мистер Блэр. — Можете себе представить, Хьюберт получал угрозы. А вы, ребята, не получали?

— Я получал, — поспешно заверил Бэзил. — С неделю назад: клочок бумаги с угрозой или вроде того.

На один миг, когда взгляд обеспокоенного мистера Блэра упал на Бэзила, в душу ему закралось не то чтобы подозрение, но какое-то неясное предчувствие. Возможно, необычный рисунок бровей Бэзила, на которых еще остались едва заметные пучки искусственных волосков, соединился в его подсознании со странностями вечерних событий. Озадаченный, он покачал головой. А потом его мысли плавно вернулись к отваге и находчивости сына.

У Хьюберта между тем закончились факты, и он вступил в царство фантазий.

— Я и говорю: «Значит, это ты мне слал угрозы», а он как двинет левой, но я увернулся и как врежу ему правой. Думаю, я не промахнулся, потому что он завопил и убежал. Только пятки засверкали! Жаль, что ты не видел, Билл, — он мог бы с тобой сравняться!

— Говоришь, он был высоченный? — переспросил Бэзил, шумно сморкаясь.

— Еще какой! Примерно с моего отца.

— А другие — тоже здоровенные?

— А то! Громилы такие. Пойми, я не приглядывался, а сразу заорал: «Убирайтесь отсюда, бандитский сброд, не то хуже будет!» Они сперва полезли в драку, но я врезал одному правой, и они струхнули…

— Хьюберт считает, это были итальянцы, — перебил мистер Блэр. — Верно, Хьюберт?

— Видок у них был курам на смех, — заявил Хьюберт. — Один парень точно смахивал на итальянца.

Миссис Биссел провела всех в столовую, куда распорядилась принести кекс и виноградный сок. Имоджен уселась рядом с Хьюбертом.

— А теперь расскажи специально для меня, Хьюберт, — попросила она, сложив руки в знак внимания.

Хьюберт повторил свой рассказ заново. Теперь за поясом у одного из негодяев появился нож, а словесная перепалка растянулась, набрав ярости и желчи. Оказалось, Хьюберт доходчиво объяснил, что их ждет, если они посмеют его тронуть. Злодеи схватились было за ножи, но поняли, что шутки плохи, и пустились наутек.

В середине сего повествования на другом конце стола раздалось странное фырканье, но, когда Имоджен повернула голову, Бэзил с невинным видом намазывал желе на кусочек кофейного кекса. Тем не менее минутой позже звук повторился, и на этот раз она углядела на его лице какое-то особенно недоброе выражение.

— А ты бы как поступил, Бэзил, интересно знать? — язвительно бросила она. — Держу пари, ты бы до сих пор бежал не останавливаясь!

Бэзил поперхнулся куском кофейного кекса, чем сильно насмешил Билла Кампфа и Рипли Бакнера. Казалось, их веселье по поводу мелких неувязок за столом только нарастало по мере того, как Хьюберт вел свой рассказ. Переулок теперь буквально кишел злодеями, и, пока Хьюберт сражался против превосходящих сил противника, Имоджен волновалась все сильнее — эта история нисколько ей не наскучила. Наоборот, когда Хьюберт припоминал новые подробности и заводил все с начала, она бросала злорадный взгляд на Бэзила, и ее неприязнь к нему росла.

Когда они перешли в библиотеку, Имоджен присела за рояль и осталась в одиночестве, а мальчики столпились вокруг дивана, где сидел Хьюберт. К ее огорчению, они, видимо, приготовились слушать до бесконечности. Время от времени у них вырывался слабый писк, но, когда повествование начинало затухать, они требовали продолжения:

— Давай дальше, Хьюберт. Который, ты сказал, мог бы резвостью тягаться с Биллом Кампфом?

Она даже обрадовалась, когда полчаса спустя все поднялись, чтобы уйти.

— Непонятная история от начала до конца, — говорил мистер Блэр. — Не нравится мне все это. Завтра попрошу, чтобы прислали следователя, пусть разберется. Чего они хотели от Хьюберта? Что собирались с ним сделать?

Никто не высказал никаких предположений. Даже Хьюберт молчал, с благоговейным ужасом представляя свою возможную судьбу. В течение вечера его рассказ прерывался общей беседой о сопутствующих материях, как то убийства и привидения; после таких разговоров мальчики были взвинчены. И в самом деле, каждый из них — правда, в разной степени — уверовал, что в окрестностях орудует банда похитителей.

— Не нравится мне все это, — повторил мистер Блэр. — Провожу-ка я вас, ребята, по домам.

Бэзил с облегчением поблагодарил. Вечер удался на славу, но джинны, выпущенные из бутылки, частенько отбиваются от рук. Ему совершенно не улыбалось пробираться темными улицами в одиночку.

В прихожей Имоджен, воспользовавшись несколько томным прощанием своей матери с мистером Блэром, поманила Хьюберта обратно в библиотеку. Готовый к новым напастям, Бэзил навострил уши. Раздались шепотки, а потом короткая возня, за которой последовал нескромный и совершенно недвусмысленный звук. С упавшим сердцем Бэзил шагнул за порог. Он ловко подтасовал колоду, но Судьба в конце концов достала из рукава свой козырь.

В следующую минуту они уже стайкой шагали по улице, с опаской озираясь на каждом углу. Ни Бэзил, ни Рипли, ни Билл не смогли бы объяснить, что ожидали увидеть, боязливо вглядываясь в зловещую темноту переулков, тени величественных темных деревьев и глухие ограды, — по всей вероятности, тех же гротескных, обросших головорезов, которые этим вечером подкарауливали Хьюберта.

VI.

Через неделю Бэзил и Рипли узнали, что Хьюберт с матерью уехали на лето к морю. Бэзил даже расстроился. Он хотел перенять у Хьюберта несколько изящных трюков, которые производили неотразимое впечатление на его сверстников и могли бы оказаться весьма кстати осенью, когда начнется учеба в колледже. В память об увиденном он тренировался прислоняться к дереву, словно промахиваясь, учился скатывать по руке роликовый конек, а заодно взял привычку лихо заламывать кепи, как это делал Хьюберт.

Это продлилось недолго. Со временем он понял, что мальчики и девочки, которые слушали его рассказы буквально шевеля губами от волнения, никогда не будут смотреть на него так, как они смотрели на Хьюберта. Поэтому он отказался от шумных смешков, так раздражавших маму, и снова стал надевать кепи ровно.

Но происшедшие в нем перемены были гораздо глубже. Он уже не был уверен, что хочет войти в число благородных грабителей, хотя у него по-прежнему захватывало дух, когда он читал об их подвигах. Еще тогда, за калиткой Хьюберта, он на миг ощутил свое душевное одиночество и решил для себя, что любые комбинации взятых из жизни материалов нужно ограничивать надежными рамками закона. А еще через неделю он обнаружил, что больше не горюет из-за утраты Имоджен. Встречая ее, он видел в ней только соседскую девчонку, которую знал всегда. Моментальный восторг того вечера родился преждевременно, став осколком стремительно уходившей весны.

Ему было неведомо, что он до смерти перепугал миссис Блэр, которой пришлось уехать из города, и что по его милости специально проинструктированный полисмен еще долго нес скрытное ночное дежурство в их районе. Знал он только то, что смутная, беспокойная тоска трех долгих весенних месяцев как-то улеглась. На завершающей неделе она перегорела — вспыхнула, взорвалась и рассыпалась в прах. Он без сожалений развернулся лицом к безграничным возможностям лета.

Вечером на ярмарке.

I.

Только узкая речка под многочисленными мостами разделяла эти два города; их окраины, петлявшие вместе с речными излучинами, в какой-то момент смыкались и переплетались; на этой территории под ревнивым оком каждого из городов по осени разворачивалась Ярмарка штата. Удачное местоположение вкупе с сельскохозяйственными успехами местных фермеров ставило ярмарку в ряд самых грандиозных во всей Америке. Туда поступали огромные партии зерна, домашнего скота и агротехнического оборудования; проводились рысистые бега и автогонки, а в последнее время появились даже аэропланы, способные отрываться от земли; шумные аттракционы — не хуже, чем на Кони-Айленде, — вихрем кружили вас в пространстве, а весьма откровенное танцевальное шоу «хучи-кучи» сопровождалось стонами и звяканьем побрякушек. На центральной площади достигался компромисс между легкомысленным и серьезным: здесь после пышного фейерверка ежевечерне давали театрализованное представление «Битва при Геттисберге»[5].

На исходе жаркого сентябрьского дня двое пятнадцатилетних ребят, слегка отяжелевших от лакомств и шипучки, вышли, еле живые после восьми часов безостановочного гулянья, из шатра игровых автоматов. Тот, что стрелял по сторонам красивыми карими глазами, позиционировал себя, если верить космической надписи на учебнике истории Древнего мира, как «Бэзил Дюк Ли, Холли-авеню, г. Сент-Пол, штат Миннесота, США, Северная Америка, Западное полушарие, мир, Вселенная». Он слегка не дорос до своего приятеля, но при этом казался выше, потому что, так сказать, тянулся вверх из коротких штанов, тогда как Рипли Бакнер-младший неделю назад перешел в разряд обладателей длинных брюк. Это событие, такое простое и естественное, подтачивало изнутри проверенную временем дружбу. Бэзил, как более изобретательный участник этого тандема, всегда верховодил, и поражение в правах, виной которому были синие саржевые недомерки, повергало его в недоуменное отчаяние; к тому же Рипли Бакнер теперь не особенно стремился появляться на люди в компании Бэзила. Длинные брюки явно сулили свободу от запретов и унижений детства, и общение с тем, кто все еще носил короткие штаны, а значит, оставался шкетом, бестактно указывало, что его собственная метаморфоза произошла совсем недавно. Рипли, возможно, и не отдавал себе в этом отчета, но некоторая досадливость, некоторая тенденция ставить Бэзила на место высокомерными смешками была очевидна в продолжение всего дня. Бэзил остро чувствовал эту внезапную перемену. В августе на семейном совете было решено, что он еще не дорос до длинных брюк, даром что с осени его ждала учеба в Новой Англии. Он слабо возражал, указывая, что за две недели вымахал на целых полтора дюйма, но только лишний раз показал себя строптивцем, хотя и не терял надежды уломать маму.

Из душного шатра приятели вышли на полыхающий закат, помедлили, поглазели на толпы народу, что текли в обоих направлениях вдоль центральной аллеи, и на лицах у них отразилась скука с примесью какого-то подспудного ожидания. Возвращаться домой раньше положенного часа их не тянуло, но жажда зрелищ явно пошла на убыль; им хотелось другого настроя, другого рисунка этого дня. Поблизости находилась автостоянка, тогда еще скромных размеров; пока они в нерешительности топтались на месте, их внимание привлек маленький автомобиль красного цвета, который своей низкой подвеской указывал и на высокую скорость движения, и на высокую скорость жизни. Это был «блатц-уайлдкэт» — предел мечтаний миллионов американских мальчишек еще по крайней мере на пять лет. В салоне, изображая холодное изнеможение, подчеркнутое контурами откинутого сиденья, красовалась блондинка со скучающим детским личиком.

Мальчишки вытаращили глаза. Смерив их равнодушным взглядом, блондинка вернулась к своему призванию нежиться в «блатц-уайлдкэте» и презрительно созерцать небо. Мальчишки переглянулись и приросли к месту. Оба уставились на девушку, но, когда поняли, что это выглядит слишком вызывающе, опустили глаза и принялись разглядывать автомобиль.

Через несколько минут, на ходу натягивая желтые перчатки — в тон желтому костюму и шляпе, — в машину сел молодой человек с лицом цвета лососины и примерно такими же волосами. Раздались устрашающие хлопки, а затем под размеренный стук — тра-та-та — спортивного глушителя, кичливый, отрывистый и тревожный, как барабанная дробь, автомобиль умчал прочь и девушку, и ее спутника, в котором трудно было не узнать Лихача Пакстона.

Бэзил и Рипли развернулись и задумчиво побрели назад, в сторону центральной аллеи. Они знали, что Лихач Пакстон — неприятный тип, сумасбродный, избалованный сын местного пивовара; и тем не менее он вызывал у них зависть: улететь в колеснице навстречу закату, навстречу таинственному безмолвию ночи, вместе с этой таинственной малюткой… Видимо, от зависти у них и вырвался оклик, адресованный их ровеснику — долговязому парню, выходившему из тира.

— Здорово. Эл! Приветик, Эл! Постой!

Элвуд Лиминг обернулся и подождал. Среди приличных мальчиков он выделялся беспутством: успел пристраститься к пиву, нахватайся разных выражений от шоферов, дымил как паровоз — даже исхудал. Они радостно бросились к нему, но наткнулись на жесткий прищур бывалого парня.

— Здорово, Рип. Держи пять. Бэзил, старичок, здорово. Держи пять.

— Что поделываешь, Эд? — спросил Рипли.

— Да так, ничего. А вы?

— Мы тоже.

Элвуд Лиминг еще больше сощурился, изображая раздумье, а потом решительно цокнул языком.

— Не снять ли нам крошек, а? — предложил он. — Тут сегодня клевые есть, я уже пригляделся.

Рипли и Бэзил исподволь затаили дыхание. В прошлом году их возмущало, что Элвуд захаживал в кабаре «Звезда», а теперь он приоткрывал им дверь в свою распутную жизнь.

Рипли, которого ко многому обязывала новая ступень зрелости, с видимой охотой поддержал:

— А чего, нормально, я готов.

Он покосился на Бэзила.

— Нормально, я тоже готов, — выдавил тот.

Рипли хохотнул — скорее нервозно, чем издевательски.

— Ты сперва подрасти, Бэзил. — Он перевел взгляд на Элвуда, ища поддержки. — Отдыхай, пока из пеленок не вышел.

— Умолкни! — вспылил Бэзил. — Сам-то давно из пеленок вышел? Неделю назад!

Но он чувствовал, что их разделяет пропасть; ему отводилась роль бесплатного приложения.

Поглядывая направо и налево. Элвуд Лиминг с видом опытного первопроходца двигался немного впереди. Гулявшие парами девушки, поймав на себе его мужской взгляд, то и дело ободряюще улыбались, но он всех забраковал: эти — толстухи, эти — страшилы, эти — буки. Вдруг все трое одновременно узрели впереди двух подружек и сразу прибавили шагу: Элвуд — с подлинной уверенностью, Рипли — с нервно-притворной, а Бэзил — с неожиданным волнением.

Они зашли с фронта. У Бэзила колотилось сердце. Он отвел глаза, услышав голос Элвуда:

— Привет, девчонки! Как дела?

А вдруг они вызовут полицию? Вдруг сейчас из-за угла появится его мать на пару с матерью Рипли?

— Привет, мальчонки!

— Куда направляемся, крошки?

— Никуда.

— Тогда нам по пути.

Они встали в кружок, и Бэзил с облегчением заметил, что эти девушки — его сверстницы. Миленькие, кожа чистая, губки яркие, прически по-взрослому высокие. Его сразу потянуло к той, что говорила негромко и держалась застенчиво. К радости Бэзила, Элвуд клюнул на более разбитную и увел ее вперед, предоставив им с Рипли обхаживать более скромную.

Первые вечерние фонари затеплились бледным светом; толпа слегка поредела, а над опустевшими аллеями все еще плыли густые запахи попкорна и арахиса, патоки и скворчащих венских колбасок; к ним примешивались не лишенные приятности нотки сена и дух домашней скотины. Сквозь сумерки в кольце огоньков лениво ползло колесо обозрения; над головами громыхали пустыми вагончиками американские горки. Зной унесло ветром, и в воздухе витал бодрящий, волнующий холодок северной осени.

Они шли дальше. Бэзил чувствовал, что для разговора с девушкой требуется найти верный тон, но не мог тягаться с Элвудом Лимингом, который доверительно и настойчиво охмурял свою спутницу, как будто ненароком уловил родство вкусов и душ. Просто чтобы не молчать (Рипли ограничивался редкими взрывами дурацкого гогота), Бэзил изображал интерес к ярмарочным диковинкам и как мог высказывался на их счет.

— Вот там шестиногого теленка показывают. Видела?

— Не-a, не видела.

— А тут парень гоняет на мотоциклете по отвесной стене. Ходила туда?

— Не-a, не ходила.

— Смотри! Воздушный шар надувают. Интересно, в котором часу сегодня фейерверк?

— Решил посмотреть?

— Нет, завтра пойду. А ты?

— Я каждый вечер хожу. У меня тут брат подрабатывает. Как раз фейерверки помогает запускать.

— Круто!

Он задал себе вопрос: как отреагирует ее брат, узнав, что сестренку подцепили чужаки? А потом: не чувствует ли она себя так же глупо, как он сам? Часы, как пить дать, неумолимо тикали, а ведь он обещал быть дома к половине восьмого, иначе на следующий день ему грозил домашний арест. Бэзил догнал Элвуда.

— Слышь, Эл, — окликнул он, — куда мы идем?

Элвуд подмигнул:

— В «Старую мельницу».

— Ага!

Бэзил снова отстал — и увидел, что за время его недолгого отсутствия Рипли с их общей спутницей взялись под руки. Его кольнула ревность; он еще раз, более придирчиво, всмотрелся в эту девушку и обнаружил, что она даже красивее, чем ему показалось на первый взгляд. Бездонные карие глаза как будто проснулись от сверкания огней; как и сама вечерняя прохлада, эти глаза сулили немало волнующих открытий.

Ему тоже захотелось взять ее под руку, но момент был упущен: эти двое уже хохотали — видимо, без причины — в один голос. Вначале она спросила, чему он все время смеется, а он только рассмеялся ей в ответ. Теперь неудержимые взрывы хохота сотрясали обоих.

Бэзил с отвращением покосился на Рипли.

— В жизни не слышал такого идиотского гогота, — неприязненно бросил он.

— Неужели? — загоготал Рипли Бакнер. — Неужели, маленький?

От смеха Рипли согнулся пополам; девушка тоже хихикала. Это словцо, «маленький», обрушилось на Бэзила ушатом холодной воды. От волнения он кое-что забыл — подобно тому, как увечный подчас забывает о своей хромоте, пока не пустится бежать.

— А сам-то, можно подумать, большой! — взвился он. — У кого ты брюки спер? Говори, у кого брюки спер? — Он вложил в эту тираду весь свой пыл и чуть не добавил: «Не иначе как у папаши», но вовремя спохватился — отца Рипли, как и его собственного, уже не было в живых.

Идущая впереди парочка достигла «Старой мельницы». Там царило затишье, и в деревянном русле искусственной речки слегка покачивалось штук шесть тупоносых лодок. Элвуд усадил свою девушку на носу и, недолго думая, обнял ее за плечи. Бэзил помог второй девушке устроиться на корме и сел рядом, но от расстройства даже не стал возражать, когда между ними втиснулся Рипли. Лодка отчалила и сразу попала в бескрайнюю гулкую темноту. Где-то впереди компания в такой же лодке распевала песни; голоса, то далекие и романтичные, то близкие, но от этого не менее загадочные, плыли над извилистым каналом; на поворотах лодки сходились, разделенные невидимым пологом.

Мальчишки заулюлюкали в три горла и начали задирать поющих; Бэзил проявил изобретательность и постарался перекричать Рипли, чтобы себя реабилитировать, но в считаные мгновения все звуки смолкли, кроме его голоса да непрерывных глухих ударов лодки о дощатые берега; он не глядя понял, что Рипли облапил девушку.

Их вынесло в багровое зарево: декорации и реквизит изображали сцену ада, со злорадными демонами и грозными языками бумажного пламени; тут он разглядел, что Элвуд и его девушка сидят щека к щеке; а потом снова подступила темнота, из которой доносился только ласковый плеск воды и все тот же хор. Бэзил сделал вид, что его вниманием завладела певческая лодка: он старался докричаться до певцов и отпускал реплики на тему сближения. Потом он обнаружил, что плоскодонку можно раскачивать, и тешился этим убогим развлечением, пока Элвуд Лиминг в гневе не обернулся, чтобы его осадить:

— Эй! Делать нечего, что ли?

В конце концов они причалили у выхода, и обе парочки разомкнули объятия. Бэзил понуро спрыгнул на берег.

— Дайте новые билеты! — гаркнул Рипли. — Мы хотим еще покататься.

— Без меня, — сказал Бэзил с преувеличенно равнодушным видом. — Я домой пошел.

Рипли победно заржал. Девушки захихикали.

— Прощай, маленький, — изгалялся Рипли.

— Заткни фонтан! Пока, Элвуд.

— Пока, Бэзил.

Лодка уходила на второй заплыв; руки вернулись на девичьи плечи.

— Пока, маленький!

— Пока, большой, набит лапшой! — выкрикнул Бэзил. — Где штаны спер? Признавайся: где штаны спер?

Но плоскодонка уже скрылась в темной пасти тоннеля, оставив позади эхо издевательского гогота Рипли.

II.

Испокон веков считается, что все мальчишки спят и видят, как бы повзрослеть. Причина такого заблуждения кроется в том, что свое недовольство запретами, отравляющими жизнь юных, они порой высказывают вслух, тогда как радостные периоды затянувшегося детства, которые их вполне устраивают, обозначаются не словами, а поступками. У Бэзила временами действительно возникало желание стать чуть-чуть постарше, но не более того. Раньше проблема длинных брюк так остро не стояла: он был бы не против их получить, но этот предмет гардероба не имел столь романтического значения, как, скажем, футбольная или офицерская форма и даже шелковый цилиндр и крылатка, в каких по ночам благородные грабители крадучись выходили на улицы Нью-Йорка.

Однако наутро это уже был вопрос жизни и смерти. Не имея длинных брюк, он был отрезан от компании сверстников и подвергался насмешкам того, кто прежде смотрел ему в рот. Если накануне вечером какие-то курицы предпочли ему Рипли, это не беда, но Бэзила отличал неукротимый состязательный дух; он не мог стерпеть, что вынужден драться одной рукой, в то время как другая скована у него за спиной. А ведь похожая ситуация могла возникнуть и в школе; вот это уже было бы невыносимо. Во время завтрака он в сильном душевном смятении воззвал к матери.

— Как же так, Бэзил? — удивленно запротестовала она. — По-моему, мы это обсуждали и ты не проявил особого интереса.

— Мне они позарез нужны, — заявил Бэзил. — Умру, а учиться не поеду, если сейчас у меня не будет длинных брюк.

— Ну не глупи.

— Я серьезно, лучше умереть. Если мне даже нельзя носить длинные брюки, то учеба не имеет смысла.

Эмоции перехлестывали через край, и мать не на шутку встревожило видение его близкой кончины.

— Бэзил, не говори ерунды, садись за стол и доедай завтрак. Можешь хоть сегодня поехать в «Бартон Ли» и выбрать то, что тебе подойдет.

Отмякший, но все еще разрываемый нетерпением, Бэзил мерил шагами комнату.

— У кого нет длинных брюк, тот очень уязвим, — страстно произнес он. Эта фраза ему так понравилась, что он решил нажать. — У кого нет длинных брюк, тот чудовищно, страшно уязвим. Лучше умереть, чем…

— Бэзил, немедленно закрой рот. Кто-то тебя задразнил.

— Никто меня не задразнил! — с негодованием возразил он. — Никто.

После завтрака горничная позвала его к телефону.

— Это Рипли, — произнес настороженный голос.

Бэзил прохладно воспринял сей факт.

— Ты никак обиделся? — спросил Рипли.

— Я? Вот еще. Кто сказал, что я обиделся?

— Никто. Слышь, ты не забыл, что мы сегодня на фейерверк идем?

— Не забыл. — Бэзил по-прежнему отвечал ледяным тоном.

— Так вот, у одной из этих крошек — у той, что была с Элвудом, — есть сестренка, такая же симпатичная, даже лучше, можно ее позвать для тебя. Фейерверк начнется в девять; встречаемся около восьми.

— А чего там делать?

— Да хоть на «Старую мельницу» опять сходим. Мы вчера еще три раза прокатились.

Последовала короткая пауза. Бэзил удостоверился, что дверь в мамину комнату закрыта.

— Ты со своей целовался? — настойчиво зашептал он в трубку.

— А то! — На другом конце провода послышался дурацкий смешок. — Слышь, Эл собирается у предков машину взять. Мы тогда тебя подхватим в районе семи.

— Ладно, — грубовато согласился Бэзил и добавил: — Мне сегодня еще надо брюки купить.

— Честно? — Бэзил опять уловил почти беззвучный смешок. — Короче, в семь часов жди.

В десять утра, встретившись со своим дядей в магазине готовой одежды «Бартон Ли», Бэзил немного устыдился, что затрудняет и разоряет родных. По дядиному совету он в конце концов выбрал два костюма: повседневный, из плотного сукна шоколадного цвета, и выходной, темносиний. И тот и другой требовали небольшой подгонки по фигуре, но дядя договорился, чтобы один костюм непременно доставили в тот же день.

В порядке раскаяния, хоть и недолгого, в таком неслыханном транжирстве Бэзил решил сэкономить на транспорте и отправился домой пешком. На Крэст-авеню он примерился и перепрыгнул через высокий пожарный гидрант неподалеку от особняка ван Шеллингеров; при этом возник вопрос: можно ли прыгать через пожарный кран в длинных штанах и будет ли у него вообще такая возможность? Что-то заставило его напоследок совершить этот обряд еще два или три раза; тут его и застукали ван Шеллингеры, чей лимузин свернул на подъездную аллею и затормозил у входа.

— Ой, Бэзил, — услышал он.

С гранитных ступеней особняка, второго по величине у них в городе, на него смотрело нежное юное личико, наполовину скрытое облаком почти белых кудряшек.

— Здравствуй, Глэдис.

— Можно тебя на минутку, Бэзил?

Не мог же он отказать. Глэдис ван Шеллингер была на год младше — спокойная, воспитанная девочка, которую по слухам, готовили к замужеству с каким-нибудь респектабельным молодым человеком из Новой Англии. У нее была гувернантка; Глэдис водилась лишь с немногими избранными девочками, с которыми встречалась либо у себя дома, либо у них; ей была неведома вольница, привычная для городских детей Среднего Запада. Она не появлялась в таких местах, где ближе к вечеру собирались ее ровесники, — к примеру, во дворе за домом Уортонов.

— Бэзил, хотела спросить: ты сегодня вечером идешь на ярмарку?

— Ну, в принципе, да.

— А ты не хочешь присоединиться к нам и посмотреть фейерверк из нашей ложи?

На мгновение он задумался. Вроде надо было соглашаться, но какая-то неведомая сила нашептывала обратное: сам посуди, стоит ли отказывать себе в близком удовольствии ради совершенно бесперспективной затеи?

— Я не смогу. К великому сожалению.

По лицу Глэдис пробежала тень разочарования.

— Не сможешь? Тогда заходи как-нибудь в гости, Бэзил, только не откладывай. Скоро я уеду в Новую Англию.

Он в унынии побрел дальше. Глэдис ван Шеллингер никогда с ним не дружила, и ни с кем другим тоже, но, услышав, что она едет учиться в Новую Англию, причем одновременно с ним, Бэзил к ней потеплел, как будто их двоих ожидало заманчивое приключение, уготованное самой судьбой вопреки тому обстоятельству, что Глэдис происходила из богатой семьи, а он — из семьи среднего достатка. Жаль, что не получалось сегодня составить ей компанию.

С трех часов дня Бэзил, который сидел у себя в комнате и читал «Багровый свитер»[6], начал прислушиваться к звонкам. Он выскакивал на лестничную площадку, перегибался через перила и кричал:

— Хильда, это не ко мне?

А в четыре, возмущенный равнодушием горничной, полным отсутствием понимания важности момента и медлительностью, с какой она подходила к дверям, он сбежал вниз и взял дело под свой контроль. Но все напрасно. Тогда он позвонил в «Бартон Ли»; какой-то продавец торопливо заверил:

— Вы получите свой костюм. Гарантирую, костюм вы получите.

В его правдивость Бэзил не поверил; выйдя на крыльцо, он стал высматривать фирменный пикап от «Бартон Ли».

К пяти часам пришла мама.

— Видимо, потребовались дополнительные переделки, — решила она приободрить сына. — Ничего, завтра утром доставят.

— Завтра утром! — Бэзил не поверил своим ушам. — Мне нужно сегодня, сейчас!

Бэзил окинул взглядом Холли-авеню. Схватив кепку, он бросился за угол, на трамвайную остановку. Через мгновение его осенило, и он столь же стремительно помчался назад.

— Если доставят, примешь пакет без меня, — проинструктировал он маму, ибо взрослый человек ничего не должен пускать на самотек.

— Так и быть, — сухо пообещала она. — Приму.

Времени пролетело больше, чем он думал. Потом еще пришлось ждать троллейбуса, и, добравшись до магазина «Бартон Ли», Бэзил с ужасом увидел запертые двери и опущенные жалюзи. У выхода он перехватил одного из припозднившихся работников и стал с горячностью объяснять, что костюм необходим ему именно сегодня. Служащий оказался не в курсе дела… На какую фамилию — мистер Швартце? Нет, Бэзил — не мистер Швартце. После сбивчивой дискуссии, в ходе которой он пытался доказать, что бессовестного продавца следует уволить, Бэзил, совершенно убитый, поплелся восвояси.

Если костюма нет, на ярмарку идти не стоит — нечего там делать. Придется сидеть дома, пока другие, везунчики, будут искать приключений на местном бродвее. Рядом с ними сквозь волшебный мрак «Старой мельницы» будут скользить таинственные девушки, юные и сговорчивые, а его там не будет — и все из-за тупости, эгоизма и лживости какого-то продавца из магазина готовой одежды. А через пару дней ярмарка закроется… навсегда… и эти девушки, самые неуловимые, самые желанные на всем свете, вместе с этой сестренкой — по слухам, самой симпатичной девочкой из всех троих… будут для него потеряны навек. Они умчатся на «блатц-уайлдкэтах» в лунную ночь, а Бэзил даже не успеет их поцеловать. Да, он до конца своих дней (только надо успеть добиться увольнения того продавца, чтобы помнил, как своим поступком загубил ему, Бэзилу, жизнь) будет с неизбывной горечью оглядываться на этот безвозвратный день. Подобно многим из нас, Бэзил отказывался понимать, что в будущем у него появится масса желаний, равноценных нынешним.

Он вернулся домой; пакет так и не доставили. Бэзил угрюмо слонялся из комнаты в комнату, а в половине седьмого по настоянию матери сел ужинать и молча поставил локти на стол.

— Неужели ты не проголодался, Бэзил?

— Нет, спасибо, — с отсутствующим видом сказал он, даже не разобрав, что ему положили.

— До твоего отъезда целых две недели. Какая разница…

— Да я не потому. Просто голова разболелась.

Когда ужин подходил к концу, его рассеянный взгляд упал на бисквитный торт; с видом лунатика Бэзил съел три куска.

Ровно в семь он услышал звук, призванный возвестить начало волнующего, романтического вечера.

У крыльца тормознул автомобиль Лимингов, и в следующий миг Рипли Бакнер нажал на кнопку дверного звонка. Бэзил мрачно поднялся из-за стола.

— Я сам открою, — сказал он Хильде. А потом с неявным, обезличенным упреком — матери: — Извини, я сейчас. Только скажу им, что на ярмарку пойти не смогу.

— Разумеется, сможешь, Бэзил. Не глупи. Если какой-то…

Бэзил не дослушал. Распахнув дверь, он увидел на ступеньках Рипли Бакнера. У того за спиной был припаркован лиминговский лимузин: старый, высокий, подрагивающий на фоне полной луны.

Трам-та-ра-рам! В конце улицы загрохотал фирменный пикап магазина «Бартон Ли». Трам-та-рам! На тротуар спрыгнул водитель, установил железный противоугон, заспешил вдоль по улице, свернул не туда, возвратился и наконец приблизился к ним с длинной прямоугольной коробкой в руках.

— Подожди минуту! — неистово вскричал Бэзил. — Это разницы не сделает. — Я сейчас. Будь другом, подожди минуту. — Он выскочил на крыльцо. — Эл, мне только что… мне только переодеться. Подождете, а?

В темноте мелькнула искра от сигареты — Эл повернулся к шоферу; автомобиль, уняв дрожь, вздохнул и затих, а небеса вдруг осветились звездами.

И снова ярмарка — совсем иная, нежели днем; так девушка при свете дня отличается от своего сияющего вечернего воплощения. Алебастр и картонки растворились, остались лишь образы дворцов и павильонов. Очерченные гирляндами огней, эти образы сулили кое-что притягательное и таинственное; их свойства передавались и посетителям, которые в одиночку и компаниями прохаживались по маленьким запутанным бродвеям, рассекая полумрак своими бледными лицами.

Ребята поспешили к месту встречи; девушки поджидали в затемненном «Храме пшеницы». Их силуэты соединились в стайку, и у Бэзила возникло какое-то дурное предчувствие. Когда их знакомили, он с нарастающей тревогой переводил взгляд с одного лица на другое и понял ужасающую истину: младшая сестра на поверку оказалась сущей кикиморой — квадратная, растрепанная, с землистым лицом, наштукатуренным дешевой розовой пудрой, и с бесформенными губами, тщетно пытавшимися кокетничать.

Как из тумана, до него донесся голос девушки Рипли:

— Не знаю, я, наверно, с вами не пойду. У меня как бы свиданка назначена — я тут с одним парнем познакомилась.

Она егозила, вглядываясь в полутемную аллею, а Рипли, в расстройстве и смятении, пытался взять ее под руку.

— Погоди, — урезонивал он. — Я ведь первый тебе свидание назначил, разве нет?

— А вдруг бы ты не пришел, кто тебя знает, — капризно повторяла она.

Элвуд и обе сестры тоже принялись ее уговаривать.

— Может, я бы на колесо обозрения сходила, — нехотя уступила она, — а на «Старую мельницу» не успеть. Мой парень разозлится.

Самоуверенность Рипли не выдержала такого удара; у него отвисла челюсть, а пальцы отчаянно вцепились в девичий локоть. Бэзил, из последних сил соблюдая приличия, переводил укоризненный взгляд со своей девушки на остальную компанию. Только Элвуд был на коне.

— Айда на колесо обозрения, — скомандовал он. — Не стоять же здесь до утра.

У билетного киоска своенравная Олив помешкала, хмурясь и озираясь по сторонам, как будто еще сохраняла надежду на появление соперника Рипли. Но когда подвесные кабины остановились, она позволила себя уговорить, и три парочки, каждая со своими проблемами, неспешно поплыли вверх.

Путь кабины повторял воображаемую линию небесного купола, и Бэзил подумал, как хорошо было бы оказаться здесь в другой компании, а то и в одиночестве: снизу ярмарка подмигивала огоньками разнообразия, а темнота, что вечно подкарауливает у границы света и ставит заслон последним затухающим лучам дня, приобретала бархатистую мягкость. Но Бэзил не мог обижать тех, кто не был ему ровней. Минуту спустя он повернулся к сидевшей рядом девушке и для приличия осведомился:

— Вы откуда — из Сент-Пола или из Миннеаполиса?

— Из Сент-Пола. Учусь в школе номер семь. — Она вдруг придвинулась совсем близко. — А ты, как я погляжу, бойкий, — поощрила она Бэзила.

Положив руку ей на плечо, он почувствовал тепло ее кожи. Их кабина опять оказалась на самом верху, выше было только небо, и опять они заскользили вниз под протяжные стоны далекой каллиопы[7]. Старательно отводя глаза, Бэзил привлек девушку к себе и, дождавшись очередного подъема в темноту, нагнулся, чтобы поцеловать ее в щечку. Это прикосновение взволновало его, но краем глаза он случайно увидел ее лицо… и порадовался, когда внизу ударил гонг и колесо, замедлив ход, остановилось Не успели три парочки собраться у выхода, как Олив завопила от восторга:

— Вот же он! Билл Джонс, мы только сегодня познакомились — у меня с ним свиданка.

Походкой циркового пони к ним направлялся парнишка примерно одних с ними лет, который с ловкостью тамбурмажора вертел в руках бамбуковую тросточку. Предусмотрительно выбранное имя не могло обмануть трех приятелей: это был не кто иной, как их сверстник и однокашник симпатяга Хьюберт Блэр.

Он остановился прямо перед ними. Дружески хмыкнул вместо приветствия. Снял шляпу, покрутил ее на пальце, уронил, поймал и лихо надел набекрень.

— Что ж ты, красава, — обратился он к Олив. — Я тебя пятнадцать минут ждал.

Хьюберт Блэр сделал вид, что собирается ее отдубасить: она захихикала от восторга. Он мастерски выбирал такой тон, который безотказно действует на девушек четырнадцати лет, а также на непритязательных дамочек постарше. Его фантастически тренированное, изящное тело всегда находилось в движении. У него был симпатичной формы нос, обезоруживающий смех и трезвый дар лести. Когда он вытащил из кармана ириску, положил на лоб, подбросил вверх и ловко поймал губами, даже сторонний наблюдатель мог бы с уверенностью сказать, что у Рипли не осталось никаких шансов.

Вся компания была настолько увлечена этим представлением, что никто не заметил, как глаза Бэзила вспыхнули надеждой, а ноги молниеносно сделали четыре шажка назад — с проворством, какому позавидовал бы благородный грабитель: он шмыгнул в щель между полотнищами какого-то шатра и попал в безлюдный павильон «Тракторы и комбайны». Здесь можно было перевести дух; ему пришло в голову, что Рипли пока ни сном ни духом не ведает, какой подарок ждет его этим вечером, и при этой мысли Бэзил в потемках согнулся пополам от неудержимого хохота.

Через десять минут в другом конце ярмарки некий молодой человек энергично и осмотрительно шагал в ту сторону, где готовилось пиротехническое шоу; при ходьбе он размахивал только что купленной бамбуковой тросточкой. Встречные девушки поглядывали на него с интересом, но он знал себе цену; на одно краткое мгновение он устал от людей… в суматохе жизни это мгновение осталось почти незамеченным: он упивался длинными брюками.

Купив билет на трибуну, он вместе с толпой обошел ипподром в поисках нужного сектора. Люди в форме армии северян катили пушку для театрализованного представления «Битва при Геттисберге», и, когда он остановился поглазеть, откуда-то сзади донесся голос Глэдис ван Шеллингер.

— Бэзил, если хочешь, присоединяйся к нам.

Бэзил обернулся — и был принят. Он обменялся любезностями с мистером и миссис ван Шеллингер, которые доброжелательно представили его своим знакомым («Это сынок Алисы Райли») и распорядились, чтобы для него поставили стул в первом ряду их ложи, рядом с Глэдис.

— Ой, Бэзил, — шепнула она, просияв, — какое чудо, правда?

Это и впрямь было чудом. Его захлестнула волна добродетели. Сейчас он даже не представлял, как можно было предпочесть общество тех простушек.

— Бэзил, какое чудо, что мы едем в Новую Англию, правда? Возможно, мы даже окажемся в одном поезде.

— Не могу дождаться, — с серьезным видом заверил он. — Я сегодня в длинных брюках. Пришлось купить в связи с предстоящим отъездом.

К нему наклонилась одна из сидевших в ложе дам.

— Я хорошо знаю вашу маму, — сообщила она. — А также одного из ваших друзей. Рипли Бакнер — мой племянник.

— О, как интересно!

— Рипли — такой милый мальчик, — просияла миссис ван Шеллингер.

И тут, как по заказу, перед ними возник Рипли Бакнер. По опустевшему и теперь ярко освещенному полю ипподрома двигалась небольшая, но чудовищная процессия, будто сбежавшая из цирка уродов. Ее возглавляли Хьюберт Блэр и Олив: Хьюберт выписывал кренделя и, как тамбурмажор, вертел тросточку под одобрительный аккомпанемент визгливого смеха Олив.

За ними следовал Элвуд Лиминг со своей избранницей; они так тесно прижимались друг к другу (и, конечно же, обнимались), что у обоих заплетались ноги. Процессию бесславно завершали Рипли Бакнер и недавняя спутница Бэзила, которая визгливостью не уступала Олив.

Бэзил с любопытством уставился на Рипли: у того на лице отражалась непривычная гамма чувств. Он то начинал идиотски гоготать в тон своей компании, то кривился, как в муках, будто силился понять, удачно ли складывается для него этот вечер.

К этому шествию теперь было привлечено всеобщее внимание; Рипли, прошагавший на расстоянии вытянутой руки от ложи ван Шеллингеров, даже не заметил, что оттуда его разглядывают с особой придирчивостью. Как только он оказался за пределами слышимости, в ложе зашелестели удивленные вздохи и тактичные шепотки.

— Какие своеобразные девочки, — отметила Глэдис. — А тот, что впереди, — это Хьюберт Блэр?

— Да.

У себя за спиной Бэзил услышал обрывок разговора:

— Его мать завтра утром будет поставлена в известность.

Пока Рипли не скрылся из виду, Бэзил сгорал со стыда за своего друга, но теперь на него накатила вторая волна добродетели, еще сильнее первой. Он мог бы от души позлорадствовать, если бы не опасение, что мать Рипли, чего доброго, не отпустит сына учиться. Впрочем, через пару минут Бэзил свыкся и с этой перспективой. Но не из-за подлости натуры. Просто извечная жестокость к обреченным, присущая его биологическому виду, еще не успела спрятаться под маской лицемерия, вот и все.

Попеременные куплеты «Дикси» и «Звездно-полосатого флага» возвестили о славном завершении «Битвы при Геттисберге». Поддавшись внезапному порыву, Бэзил направился к тетушке Рипли Бакнера, ожидавшей у автомобильной стоянки.

— Думаю, было бы… неправильно ставить в известность маму Рипли. Он ведь никому ничего плохого не сделал. У него…

Раздосадованная ходом событий, она пригвоздила Бэзила надменным ледяным взглядом:

— Я как-нибудь сама разберусь.

Он нахмурился. А потом отошел и нырнул в лимузин ван Шеллингеров.

Устроившись на тесном переднем сиденье рядом с Глэдис, Бэзил неожиданно влюбился. Он то и дело мягко касался ее руки; его грела мысль о совместной поездке на учебу; эта нить все сильнее связывала их воедино.

— Сможешь прийти ко мне в гости прямо завтра? — спрашивала она. — Мама уезжает и разрешила пригласить, кого я сама захочу.

— Договорились.

Когда лимузин замедлил ход, Глэдис порывисто склонилась к уху Бэзила:

— Бэзил…

Он выжидал. Теплое дыхание ласкало ему щеку. Пусть бы поторопилась: если шофер выключит двигатель, то, чего доброго, ее слова услышат родители, всю дорогу дремавшие сзади. Глэдис уже казалась ему красавицей. Заурядные, невыразительные черты в полной мере компенсировались ее деликатной утонченностью и роскошествами жизни.

— Бэзил… Бэзил, когда завтра соберешься ко мне, возьми, пожалуйста, с собой Хьюберта Блэра.

Шофер открыл дверцу; мистер и миссис ван Шеллингер вздрогнули и проснулись.

Машина тронулась с места; Бэзил в раздумье провожал ее взглядом, пока она не свернула за угол.

Заносчивый новичок.

I.

Дело было в бродвейском ресторане для избранной публики; глухой ночью там собралась блистательная, окутанная налетом таинственности компания, объединившая в себе высший свет, дипломатический корпус и преступный мир. Всего лишь пару минут назад здесь лилось рекой игристое вино, а на одном из столиков лихо отплясывала какая-то девица, но сейчас посетители умолкли, затаив дыхание. Все взгляды устремились на холеного господина во фраке и цилиндре, который с невозмутимым видом остановился в дверях; лицо его скрывала маска.

— Попрошу не двигаться, — объявил он хорошо поставленным, рафинированным голосом, не лишенным, однако, металлических ноток. — Эта штука у меня в руке может ненароком… выстрелить.

Его глаза обшарили зал столик за столиком и выхватили бледного, угрюмого злодея, потом Хезерли, вкрадчивого тайного агента одной иностранной державы, и в конце концов остановились — пожалуй, чуть смягчившись — на темноволосой девушке с трагическим взглядом, которая сидела в одиночестве.

— Теперь, когда моя цель достигнута, вы, наверное, захотите узнать, кто я такой.

Все лица вспыхнули ожиданием. Грудь темноволосой девушки слегка затрепетала, и в воздух поднялось крошечное облачко тонких французских духов.

— Я — не кто иной, как неуловимый джентльмен Бэзил Ли, более известный как Тень.

Сняв свой безупречный цилиндр, он иронически поклонился. А потом, развернувшись, мгновенно исчез в ночи.

— В Нью-Йорк только раз в месяц отпускают, — говорил Льюис Крам, — да и то с учителем.

Остекленевший взгляд Бэзила Ли вернулся от сараев и рекламных щитов Индианы в купе поезда «Бродвей лимитед»[8]. Бег телеграфных столбов утратил свою гипнотическую силу, и на белом чехле противоположного дивана проступили очертания унылой физиономии Льюиса Крама.

— Главное — до Нью-Йорка добраться, а от учителя можно свалить.

— Да уж, как же!

— Спорим?

— Попробуй — увидишь, что из этого выйдет.

— Вот заладил: «увидишь», «увидишь». Что я там увижу, а, Льюис?

Его сверкающие синевой глаза тоскливо и досадливо смотрели на попутчика. Этих двоих ничто не связывало, разве что возраст — пятнадцать лет — да проверенная временем дружба их отцов, но это и вовсе не в счет. Кроме того, оба ехали из одного и того же города на Среднем Западе в одну и ту же школу Новой Англии, только Бэзилу предстоял первый год обучения, а Льюису — второй.

Но, вопреки расхожим представлениям, на ветерана Льюиса жалко было смотреть, тогда как новичок Бэзил сиял от радости. Льюис ненавидел школу. С детства привыкший во всем полагаться на свою мать, деятельную и властную, он не мог смириться с тем, что она все больше и больше отдаляется, а потому совсем скис и отчаянно тосковал по дому. Бэзил, напротив, уже давно с жадностью впитывал рассказы о школе-пансионе и теперь совершенно не грустил, а, наоборот, радовался узнаванию и собственной осведомленности. Кстати сказать, вчера вечером он именно в угоду школьным нравам, исключительно по праву сильного, взял да и выкинул в окно расческу Льюиса — просто так.

Наивные восторги Бэзила внушали Льюису отвращение; когда же Льюис машинально попытался охладить его пыл, взаимная неприязнь достигла высшей точки.

— Могу сказать, что ты там увидишь, — зловеще проговорил он. — Вот застукают тебя с сигаретой — и увидишь домашний арест.

— Никто меня не застукает: я курить не собираюсь, я буду в футбол играть.

— В футбол! Ну ты даешь! В футбол!

— Послушай, Льюис, тебе вообще хоть что-нибудь нравится?

— Футбол нисколько не нравится. Какой интерес выходить на поле, чтобы получить в глаз?

Льюис рассуждал свысока: по наущению матери он считал свою боязливость не чем иным, как здравомыслием. Но Бэзил из лучших, как ему казалось, побуждений ответил в такой манере, которая способна сделать людей заклятыми врагами.

— Если бы ты играл в футбол, к тебе стали бы совсем по-другому относиться в школе, — покровительственно заметил он.

Льюис не считал, что к нему плохо относятся. Он вообще об этом не думал. Но Бэзил его ошарашил.

— Ты дождешься! — в ярости вскричал Льюис. — Там тебя живо обломают!

— Не заводись, — сказал Бэзил, хладнокровно поправляя стрелки на своих длинных брюках. — Не заводись ладно?

— Все знают, что в «Кантри-Дей»[9] ты был в каждой бочке затычка!

— Не заводись, — повторил Бэзил, но уже без прежней уверенности. — Сделай одолжение, не заводись.

— Думаешь, я не помню, что про тебя в школьной газете написали?..

Тут и сам Бэзил утратил хладнокровие.

— Если будешь заводиться, — мрачно сказал он, — твои щетки тоже из поезда вылетят.

Эта нешуточная угроза подействовала. Фыркая и ворча, Льюис откинулся на спинку своего дивана, но, вне сомнения, перестал заводиться. Он припомнил своему попутчику самую позорную страницу его жизни. В одном из номеров газеты, которую выпускали ребята из их прежней школы, под рубрикой «Личные объявления» появилось следующее:

Им оставалось только сидеть и молча злиться. Потом Бэзил сделал решительную попытку перезахоронить эту злосчастную реликвию. Что было, то прошло. Допустим, он раньше слегка заносился, но ведь сейчас ему предстояло начать с чистого листа. Очень скоро это воспоминание улетучилось, а вместе с ним и унылое обличье Льюиса, и весь поезд; на Бэзила опять повеяло дыханием Новой Англии, от которого зашлось сердце. Из сказочного мира его звал чей-то голос; стоявший рядом человек положил руку на его обтянутое джемпером плечо.

— Ли!

— Да, сэр.

— Сейчас все зависит от тебя. Понял?

— Да, сэр.

— Тогда вперед, — сказал тренер. — Жми.

Бэзил сдернул джемпер и, оставшись в юношеской форме, выбежал на поле. Игрового времени оставалось ровно две минуты; счет был три — ноль в пользу противников, но при виде юного Ли, который из-за происков Дэна Хаскинса, грозы всей школы, и его прилипалы Хорька Уимса пропустил целый год, над трибунами Сент-Реджиса забрезжила надежда.

— Тридцать три — двенадцать — шестнадцать — двадцать два! — гаркнул Коротышка Браун, тщедушный квотербек[10].

Это был его сигнал…

— Фу ты! — вырвалось у Бэзила, забывшего о недавнем конфликте. — Так мы до завтра будем тащиться.

II.

Когда он запечатывал конверт, в комнату для занятий вошел щуплый мальчонка и остановился, не сводя с него глаз.

— Привет, — нахмурившись, сказал Бэзил.

— Я тебя обыскался, — осуждающе протянул малец. — Везде смотрел: и к тебе в комнату поднимался, и до спортзала дошел, а потом ребята сказали, что ты, наверное, опять тут отсиживаешься.

— Чего тебе надо? — взвился Бэзил.

— Спокойно, Пузырь.

Бэзил вскочил; мальчонка попятился.

— Ну бей, бей! — истерично заверещал он. — Давай, ударь, ты ведь здоровей меня!.. Пузырь!

Бэзил содрогнулся:

— Еще раз так скажешь — я тебя выдеру!

— Нет, не выдерешь. Брик Уэйлз говорит: если ты кого-нибудь из наших пальцем тронешь…

— Не больно хотелось!

— Забыл, как ты нас гонял? Да если б не Брик Уэйлз…

— Короче, что тебе надо? — не выдержал Бэзил.

— Тебя доктор Бейкон вызывает. Меня за тобой послали, а кто-то сказал, что ты, наверное, тут отсиживаешься.

Сунув письмо в карман, Бэзил вышел, мальчишка и обидное прозвище потянулись за ним — как приклеились. Он прошел нескончаемым коридором, где стоял, как принято говорить, дух затхлой жженки, неистребимый в школах для мальчиков, затем поднялся этажом выше и постучал в неприметную, но грозную дверь.

Доктор Бейкон сидел за рабочим столом. Это был видный собой, рыжеволосый священнослужитель епископальной церкви, лет пятидесяти от роду; если он когда-то и тянулся душой к детям, то теперь проникся суетным цинизмом, который зеленой плесенью неминуемо разъедает любого директора школы. Прежде чем дать вошедшему разрешение садиться, он совершил некие предварительные действия: водрузил на нос извлеченные откуда ни возьмись очки в золотой оправе, внимательно изучил Бэзила и убедился, что это не самозванец; нервно перебрал кипу бумаг — не в поисках нужного документа, а будто тасуя колоду карт.

— Сегодня утром я получил письмо от вашей матери, ммм… Бэзил. — Обращение по имени, как уже давно понял Бэзил, не сулило ничего хорошего. В школе все говорили ему либо Пузырь, либо Ли. — Ее беспокоит ваша низкая успеваемость. Как я понимаю, вас определили сюда ценой определенных… ммм… издержек… и она надеется…

Бэзил внутренне сжался от стыда — не за плохие оценки, а за финансовую несостоятельность, которой ему бесцеремонно ткнули в нос. Он и без того знал, что в этой школе для богатых оказался в числе самых бедных.

Не иначе как от вида его смущения в душе доктора Бейкона шевельнулась дремавшая доселе чувствительность; еще раз перебрав бумаги, он продолжил на новой ноте:

— Но вызвал я вас не за этим. На прошлой неделе вы обращались за разрешением на субботнюю поездку в Нью-Йорк с целью посещения театра. От мистера Дэвиса я узнал, что это едва ли не первый случай, когда вас можно отпустить в город.

— Да, сэр.

— Дисциплина у вас хромает. Однако я бы вас отпустил, если бы не одно препятствие. К сожалению, в эту субботу все учителя заняты.

У Бэзила сам собой открылся рот.

— Как же так, я ведь… как же так, доктор Бейкон, я знаю, что поедут две группы. Почему я не могу присоединиться к какой-нибудь из них?

Доктор Бейкон с великой поспешностью перебрал бумаги.

— К сожалению, в одной будут юноши постарше, а другая укомплектована почти месяц назад.

— А те ребята, которые пойдут на «Квакершу» с мистером Данном?

— Именно о них и речь. Они считают, что группа полностью укомплектована, и уже приобрели билеты в одном ряду.

Теперь Бэзил все понял. Поймав его взгляд, доктор Бейкон торопливо продолжил:

— Впрочем, могу предложить другое. Естественно, вам потребуется собрать группу, чтобы поделить на всех стоимость поездки учителя. Не позднее пяти часов найдите хотя бы двоих желающих и сообщите мне их фамилии. Я отправлю с вами мистера Руни.

— Спасибо, — выдавил Бэзил.

Доктор Бейкон помедлил. Под многолетней коростой цинизма шевельнулось желание разобраться в столь необычном деле и выяснить причину всеобщей нелюбви к этому пареньку. Похоже, и ученики, и учителя были настроены к нему крайне враждебно; притом что доктору Бейкону не впервой было улаживать всевозможные школьные коллизии, он ни разу не смог — ни самостоятельно, ни с помощью доверенных старшеклассников — докопаться до их причины. Скорее всего, причина в таких случаях была не одна; скорее всего, дело упиралось в какие-то неуловимые грани личности. Но не зря же Бэзил поначалу произвел на него весьма и весьма благоприятное впечатление.

Он вздохнул. Иногда такие конфликты рассасывались сами собой. Он не любил идти напролом.

— Надо постараться, чтобы в следующем месяце вам домой был отправлен более приемлемый отчет об успеваемости, Бэзил.

— Да, сэр.

Бэзил сломя голову помчался вниз по лестнице, в рекреацию. Была среда; почти все ученики отправились в городок Истчестер, куда Бэзилу путь был заказан: он до сих пор находился под домашним арестом. Обведя взглядом тех, кто слонялся у рояля и бильярдных столов, он понял, что найти компанию будет трудно. Не секрет, что в школе его считали последним человеком.

Началось это почти сразу. Через неделю с небольшим после приезда его окружили младшие мальчишки — возможно, кем-то науськанные — и начали обзываться: «Пузырь». На следующей неделе он дважды подрался, и оба раза столпившиеся зеваки яростно и красноречиво поддерживали его противников. Вскоре после этого при входе в столовую, когда он работал локтями в точности как все остальные, Карвер, капитан футбольной команды, развернулся, схватил его за шиворот и, не отпуская, задал ему форменную взбучку. Бэзил как бы невзначай присоединился к компании, собравшейся у рояля, и услышал: «Вали отсюда. Мы тебя не звали».

В полной мере Бэзил осознал свое положение примерно через месяц. Он был просто убит. Как-то раз после нестерпимых оскорблений он убежал к себе в комнату и разревелся. Некоторое время он держался особняком, но и это не помогло. Его начали шпынять за то, что он жмется по углам: дескать, замышляет грязные делишки. Совершенно подавленный, Бэзил стал недоуменно смотреться в зеркало, пытаясь разгадать подоплеку такой ненависти: может, у него какой-то не такой взгляд или кривая улыбка?

Теперь он понимал, что с самого начала повел себя неправильно: бахвалился, среди футболистов прослыл трусоватым, тыкал всех подряд носом в их ошибки, на уроках кичился своей — пусть и незаурядной — эрудицией. Но ведь он хотел исправиться и не мог взять в толк, почему ему нет прощения. Наверно, уже слишком поздно. Наверно, на него легло несмываемое клеймо.

Он и впрямь стал козлом отпущения, записным негодяем и, как губка, копил в себе чужую злость и досаду: так в отряде самый боязливый копит в себе страхи других, а другие от этого смелеют. Его не спасало даже то бесспорное обстоятельство, что от прежней самоуверенности, с которой он прибыл в Сент-Реджис, не осталось и следа. Теперь его задирали даже те, кто пару месяцев назад не посмел бы и рта раскрыть.

Все свои надежды он возлагал на поездку в Нью-Йорк, мечтая о передышке от ежедневных издевательств и о кратком погружении в долгожданный романтический мир. Что ни неделя, из-за его проступков мечта откладывалась: например, его постоянно ловили за чтением после отбоя (оно служило бледной заменой все того же отчаянного бегства от реальности), и оттого нетерпеливое ожидание перерастало в жгучий голод. Мысль о том, что и в этот раз он никуда не поедет, была просто невыносима, и он пробежал в уме список тех, кого мог бы позвать себе в компанию. Выбор оказался невелик: Толстый Гаспар, Тредуэй и Багз Браун. Стремительный обход их комнат показал, что все они воспользовались предоставляемой по средам возможностью пойти в Истчестер.

Бэзил раздумывал недолго. До пяти часов оставалось совсем немного времени, и выход был только один: пуститься за ними вдогонку. Нарушение домашнего ареста было для него не внове, хотя последняя попытка закончилась неудачей и новым сроком. У себя в комнате он натянул теплый свитер (пальто слишком явно выдавало бы его намерения), сверху набросил пиджак, а кепку засунул в задний карман. Беззаботно насвистывая, он спустился по лестнице и зашагал по траве в сторону спортивного зала. Остановился, как будто заглядывая в окна — сначала в то, что ближе к дорожке, а потом и в угловое. Затем быстро (но не слишком) переместился к зарослям сирени. Обежал угол, припустил по длинной лужайке, которая не просматривалась из окон, и, раздвинув проволочное ограждение, пробрался на территорию соседней усадьбы. Свобода. На холодном ноябрьском ветру Бэзил надел кепку; до городка было полмили пути.

В Истчестере, фермерском поселении городского типа, располагалась небольшая обувная фабрика. Школяры облюбовали все заведения, рассчитанные на фабричных рабочих: киношку, передвижную закусочную, получившую название «Дог», и Бостонскую кондитерскую. Перво-наперво Бэзил отправился к «Догу» — и тут же встретил одного из кандидатов на поездку. Это был Багз Браун, истеричный малый, у которого случались припадки; однокашники старательно обходили его стороной. Много лет спустя он стал блестящим адвокатом, но тогда, в Сент-Реджисе, слыл типичным придурком, так как причине своей нервной организации днями напролет из давал дикие вопли.

Обычно он водился с мелюзгой, еще не впитавшей предрассудки старших; именно в таком обществе и застал его Бэзил.

— Ву-ии! — заголосил Багз. — Ии-ии-ии! — Поднеся ладонь ко рту и часто-часто хлопая себя по губам, он изобразил нечто вроде «уа-уа-уа». — Ба, Пузырь Ли! Это Пузырь Ли! Пуз-Пуз-Пуз-Пуз-Пузырь Ли!

— Погоди, Багз, — в тревоге сказал Бэзил, опасаясь, как бы тот окончательно не спятил, пока не дал себя уломать. — Слушай, Багз, дело есть. Кончай блажить, Багз, помолчи минуту. Ты готов после обеда в субботу поехать со мной в Нью-Йорк?

— Хи-ии-ии! — завопил Багз, огорчив Бэзила. — Уи-ии-ии!

— Кроме шуток, Багз, ты готов? При желании могли бы поехать вместе.

— Мне к врачу назначено, — сказал Багз, внезапно успокоившись. — Провериться, насколько я чокнутый.

— А в другой день нельзя провериться? — без тени юмора спросил Бэзил.

— Вуии-ии-ии! — вскричал Багз.

— Ладно тогда, — поспешно отступился Бэзил. — Ты Толстого Гаспара, случайно, не видел?

Багз орал благим матом, но Толстого видел кто-то другой: Бэзила направили в Бостонскую кондитерскую.

Это был дешевый, липкий сахарный рай. Запах его, удушающий и тошнотворный, пронизывал всю округу и вызывал у взрослых повышенную потливость ладоней; посетителей он встречал, как нравственный заслон — прямо на пороге. Внутри, под тучей мух, напоминавшей плотное черное кружево, рядком сидели мальчики, поглощая вместо обеда бананы с мороженым под взбитыми сливками, арахис в кленовом сиропе и пломбир с воздушным рисом, шоколадом и орешками. Бэзил нашел Толстого Гаспара в стороне, за столиком.

Для Бэзила он был маловероятным и в то же время самым желательным компаньоном. Его считали неплохим парнем; более того, он был настолько добродушен, что прилично обходился с Бэзилом и на протяжении всей осени не сказал ему худого слова. Бэзил понимал, что он таков по натуре, но все же надеялся, что Толстый просто к нему хорошо относится, как люди из прежней жизни; сейчас ему отчаянно захотелось его уговорить. Но это было из области мечтаний: при появлении Бэзила к нему повернулись каменные лица двух других парней, сидевших за тем же столиком, и надежда стала таять.

— Послушай, Толстый… — начал он, осекся, но тут же выпалил: — Я под арестом, но сбежал, чтобы с тобой переговорить. Доктор Бейкон сказал, что в субботу отпустит меня в Нью-Йорк, если я найду двух попутчиков. Я позвал Багза Брауна, но он не может, вот я и решил позвать тебя.

Он умолк, терзаясь смущением, и стал ждать. Вдруг двое приятелей Толстого разразились оглушительным смехом:

— Багз еще мозгами не трахнулся!

Толстый Гаспар колебался. В субботу он всяко не мог поехать в Нью-Йорк и в других обстоятельствах нашел бы способ отказаться не обидев. Он ничего не имел против Бэзила или кого бы то ни было другого, но у мальчиков способность противостоять общественному мнению развита довольно слабо, и он повелся на презрительный хохот дружков.

— Неохота, — равнодушно промямлил он. — Я-то при чем?

— Просто решил тебя позвать.

Тут Гаспар, немного устыдившись, издал саркастический смешок и склонился над мороженым.

Развернувшись, Бэзил подошел к стойке и глухим, незнакомым голосом заказал клубничный десерт. Он ел, не чувствуя вкуса, под шепотки и фырканье у себя за спиной. Как в тумане, он направился к выходу не заплатив, но его окликнул буфетчик, что вызвало новый взрыв издевательского хохота.

Бэзил хотел было вернуться и врезать кому-нибудь из насмешников, но этим он ничего бы не добился. Ему сказали бы правду: он потому пресмыкается, что никто не хочет с ним ехать. Сжав кулаки, он в бессильной ярости вышел на улицу.

Теперь нужно было срочно найти третьего кандидата на поездку в Нью-Йорк — Тредуэя. Того приняли в Сент-Реджис, когда учебный год шел полным ходом, и неделю назад подселили в комнату к Бэзилу. Поскольку Тредуэй не был свидетелем травли, которой Бэзил подвергался на протяжении всей осени, Бэзил держался с ним естественно, и у них завязались если не дружеские, то, по крайней мере, ровные отношения.

— Слышь, Тредуэй, — окликнул он, еще не оправившись от эпизода в кондитерской. — В субботу после обеда не хочешь смотаться в Нью-Йорк, на спектакль?

Он осекся, сообразив, что рядом стоит его заклятый враг Брик Уэйлз — парень, с которым у них вышла драка. Переводя взгляд с одного на другого, Бэзил уловил досаду в глазах Тредуэя и отсутствующее выражение Брика Уэйлза: все стало ясно. Тредуэю, который еще не вполне освоился в школе, только что открыли глаза на персону его соседа по комнате. Как и Толстый Гаспар, он мог бы откликнуться на искренний зов, но предпочел разорвать дружеские отношения.

— Еще не хватало, — коротко бросил он. — Бывай.

Эти двое пошли мимо него в сторону кондитерской.

Получи Бэзил этот равнодушный, а потому особенно горький отпор в сентябре, он бы этого не выдержал. Но у него уже образовался панцирь, который, не добавляя ему привлекательности, кое-как защищал от некоторых изощренных видов травли. Мучимый тоской, отчаянием и жалостью к себе, он прошелся по улице в противоположную сторону, чтобы унять спазмы, кривившие его лицо. А потом развернулся и кружным путем отправился назад, в школу.

От границы соседней усадьбы путь лежал к проверенному лазу. Продираясь сквозь живую изгородь, Бэзил заслышал шаги по тротуару и оцепенел, боясь, что его застукает кто-нибудь из учителей. Голоса звучали все ближе и громче; не успел он опомниться, как с ужасом услышал:

— …А когда Багз Браун его обломал, этот баклан поперся к Толстому Гаспару, а Толстый ему и говорит: «Я-то при чем?» Так ему и надо, никто с ним не поедет.

Это был монотонный, но злорадный голос Льюиса Крама.

III.

У себя на кровати Бэзил увидел пакет. Он давно и трепетно ждал этой бандероли, но теперь открыл ее без особой радости. Внутри был набор из восьми цветных репродукций с изображениями девушек Гаррисона Фишера: «бумага глянцевая, без надпечаток и рекламных материалов, пригодны для окантовки».

Портреты назывались «Дора», «Маргарита», «Бабетта», «Люсиль», «Гретхен», «Роза», «Катрин» и «Мина». Два изображения — Маргариты и Розы — после беглого осмотра были неспешно порваны и отправлены в мусорное ведро, как выбракованные щенки. Оставшиеся шесть Бэзил прикнопил к стенам через равные промежутки. Потом лег на кровать и стал разглядывать.

Дора, Люсиль и Катрин — светленькие; Гретхен — серединка на половинку, Бабетта и Мина — темноволосые. Очень скоро Бэзил поймал себя на том, что чаще всего смотрит на Дору и Бабетту, чуть реже — на Гретхен, даром что ее прозаический голландский чепец не оставлял места для тайны. Бабетта, миниатюрная брюнетка с фиалковыми глазами, в плотно облегающей шляпке, оказалась самой притягательной; взгляд его в конце концов остановился на ней.

— Бабетта, — шептал он про себя, — прелестная Бабетта.

От звука ее имени, такого же печального и вкрадчивого, как «Вилия» и «Иду в „Максим“», что неслись из всех патефонов, Бэзил расчувствовался и уткнулся лицом в подушку. Он вцепился в изголовье и, содрогаясь от рыданий, сбивчиво заговорил сам с собой… как он их ненавидит и кого больше всех… таких набралось с десяток… и что он с ними сделает, когда станет великим и всесильным. Прежде в такие минуты он мысленно благодарил Толстого Гаспара за его дружелюбие, но теперь Толстый стал вровень с остальными. Бэзил набросился на него и немилосердно отметелил кулаками, а потом язвительно смеялся, проходя мимо, когда тот, совсем слепой, просил милостыню на тротуаре.

Заслышав шаги Тредуэя, он взял себя в руки, но не шевелился и молчал. Тредуэй сновал по комнате, и вскоре до Бэзила донеслись неожиданные звуки открываемых платяных шкафов и ящиков секретера. Бэзил перекатился на бок, прикрывая локтем красное от слез лицо. В руках у Тредуэя была охапка сорочек.

— Что ты делаешь? — насторожился Бэзил.

Сосед бросил на него ледяной взгляд:

— Переезжаю к Уэйлзу.

Ну-ну!

Тредуэй продолжил сборы. Он вынес в коридор набитый саквояж, потом другой, снял со стен какие-то вымпелы и потащил за собой чемодан. На глазах у Бэзила он завернул в полотенце туалетные принадлежности и окинул последним взглядом опустевшую комнату, проверяя, все ли забрал.

— Бывай, — сказал он Бэзилу не моргнув глазом.

— Бывай.

Тредуэй вышел. Бэзил снова перевернулся на живот и задохнулся подушкой.

— О, несчастная Бабетта! — хрипло выдавил он. — Бедная маленькая Бабетта! Бедная маленькая Бабетта!

Бабетта, хрупкая и пикантная, кокетливо глядела на него со стены.

IV.

Доктор Бейкон, угадав пиковое положение Бэзила, а возможно, и глубину его страданий, все же организовал для него поездку в Нью-Йорк. Сопровождающим был назначен мистер Руни, футбольный тренер и по совместительству преподаватель истории. В свои двадцать лет мистер Руни разрывался между карьерой полицейского и поступлением в один из небольших, но дорогих колледжей Новой Англии; вообще говоря, это был неудобный кадр, и доктор Бейкон рассчитывал к Рождеству от него избавиться. Тренер глубоко презирал Бэзила — в минувшем сезоне тот проявил себя как ненадежный игрок, ни рыба ни мясо, — но для поездки в Нью-Йорк у мистера Руни нашлись собственные мотивы.

В поезде Бэзил смиренно сидел рядом с ним и смотрел через массивное тренерское плечо на пролив Лонг-Айленд и вспаханные поля округа Уэстчестер. Дочитав и свернув газету, мистер Руни погрузился в недовольное молчание. После плотного завтрака он не успел утрамбовать пищу физическими упражнениями. Ему вспомнилось, что Бэзил — заносчивый парень: пусть бы сморозил какую-нибудь наглость, а уж он бы прижал его к ногтю Сил не было терпеть это безропотное молчание.

— Ли, — без предисловий начал он, неубедительно изображая дружеское участие, — может, перестанешь валять дурака?

— Что вы сказали, сэр? — После утренних волнений Бэзил до сих пор пребывал в трансе.

— Я спрашиваю: ты когда-нибудь возьмешься за ум? — В голосе мистера Руни зазвучала угроза. — Или собираешься всю жизнь быть козлом отпущения?

— Нет, не собираюсь.

Бэзил похолодел. Неужели даже на один день нельзя об этом забыть?

— Ты, главное, не заносись. На уроках истории я тебе пару раз чуть шею не свернул. — (Бэзил не нашелся с ответом.) — А на футбольном поле, — продолжал мистер Руни, — наоборот, хвост поджимаешь. Мог бы играть лучше всех, если б захотел — как тогда, против второй команды Помфрета, но кураж потерял.

— Напрасно я перешел во вторую команду, — сказал Бэзил. — У меня веса не хватает. Лучше бы в третьей остался.

— Да ты просто дрейфишь, вот и все. Пора взяться за ум. И на уроках вечно ворон считаешь. Если и дальше так пойдет, не видать тебе колледжа как своих ушей.

— Но я в пятом классе самый младший, — неосторожно возразил Бэзил.

— Думаешь, ты самый умный, да? — Он свирепо уставился на Бэзила.

Внезапно в нем произошла какая-то перемена, и на некоторое время оба опять умолкли. Когда за окном потянулись скученные предместья Нью-Йорка, тренер заговорил намного мягче, как будто одумался:

— Ли, хочу оказать тебе доверие.

— Да, сэр.

— Пойди где-нибудь перекуси, а потом отправляйся на спектакль. У меня тут дело есть; успею — присоединюсь к тебе в театре. Не успею — встретимся у выхода.

У Бэзила екнуло сердце.

— Да, сэр.

— Надеюсь, ты в школе не проболтаешься — ну, о том, что я ездил по делам.

— Нет, сэр.

— Вот и проверим, сможешь ли ты хоть раз прикусить язык, — сказал тренер, обращая разговор в шутку, а потом назидательно добавил: — И чтобы ни капли алкоголя, понял?

— Что вы, сэр!

Бэзила покоробило это предположение. Он никогда не пробовал спиртного, даже не допускал такой возможности, разве что в мечтах пригубил неосязаемое и непьянящее шампанское.

По совету мистера Руни он решил пообедать у вокзала, в отеле «Манхэттен», где заказал клубный сэндвич, картофель фри и шоколадное парфе. Краем глаза он разглядывал беззаботных, жизнерадостных, вальяжных посетителей за соседними столиками, наделяя их романтическим ореолом, от которого эти его возможные сограждане по Среднему Западу ничуть не проигрывали. Школа свалилась с плеч, как ненужная ноша; она отзывалась лишь досадной суетой, и то где-то вдалеке. Он даже не сразу вскрыл засунутое в карман письмо, доставленное утренней почтой, поскольку оно пришло не куда-нибудь, а в школу.

Неплохо было бы заказать добавку парфе, но Бэзил не решился лишний раз беспокоить сбившегося с ног официанта и развернул перед собой листок. Письмо было от матери.

Бэзил вскочил со смутным намерением тут же отправиться в «Уолдорф» и забиться в какой-нибудь чулан до приезда матери. Потом, решив напоследок сделать красивый жест, он повысил голос, добавив в него своих первых басовых нот, и без стеснения подозвал официанта. Прощай, Сент-Реджис! Прощай, Сент-Реджис! Он задыхался от счастья.

«Господи! — безмолвно восклицал он. — Господи! Господи! Господи! Пропадите вы пропадом, доктор Бейкон, и мистер Руни, и Брик Уэйлз, и Толстый Гаспар. Пропадите вы пропадом, Багз Браун, и домашний арест, и кличка Пузырь». Они даже не стоили ненависти, потому что превратились в бессильные тени из застывшего мира, откуда он теперь ускользал, улетал и на прощанье помахивал рукой. «Счастливо оставаться! — снизошел он до них. — Счастливо оставаться!».

Его сентиментальную радость охладил только грохот Сорок второй улицы. Придерживая рукой бумажник, чтобы не стать жертвой вездесущих карманников, он осторожно двинулся в сторону Бродвея. Ну и денек! Надо будет сказать мистеру Руни… Можно туда не возвращаться! А может, лучше вернуться — пусть знают, чем он будет заниматься, оставив их прозябать в школе.

Дойдя до театра, он вошел в вестибюль и попал в женственную, припудренную атмосферу дневного спектакля. Вытаскивая из кармана свой билет, он обратил внимание на точеный профиль в каких-то пяти шагах. Он принадлежал хорошо сложенному, светловолосому молодому человеку лет двадцати, с волевым подбородком и внимательными серыми глазами. Бэзил изо всех сил напряг извилины и вспомнил имя — более чем имя — легенду, знак небес. Ну и денек! Он никогда в жизни не встречал этого человека, но по тысяче виденных фотографий безошибочно определил, что это Тед Фэй, капитан футбольной команды Йеля, который минувшей осенью практически в одиночку порвал и Гарвард, и Принстон. Бэзила пронзила сладостная мука. Профиль отвернулся; толпа кишела; герой исчез. Но Бэзила не покидало чувство единения с Тедом Фэем, которое обещало остаться с ним до конца спектакля.

В шелестящем, шепчущем, сладко пахнущем полумраке зрительного зала он читал программку. Это был всем спектаклям спектакль, давняя его мечта; пока не подняли занавес, даже эта программка приобрела ореол святости, как предвестница настоящего зрелища. Но когда занавес поплыл вверх, она превратилась в ненужную бумажку, которую Бэзил небрежно уронил на пол.

Зрелище оказалось чересчур ярким и блескучим, чтобы воспринять его целиком; действие развивалось так стремительно, что Бэзил многого не уловил; пусть бы мама по приезде сводила его сюда еще разок… на следующей неделе… завтра…

Прошел час. На сцене теперь происходили очень грустные события; хоть и с юмором, но грустные. Девушка… мужчина. Что разлучало их даже сейчас? Ох уж эти трагические ошибки и недоразумения. Как печально. Неужели нельзя посмотреть друг другу в глаза и все понять?

В вихре света и звука, решимости, ожиданий и неминуемых бед первое действие завершилось.

Он вышел из зала. Поискал Теда Фэя и, кажется, заметил его у плюшевой торцевой стены, но не точно. Купил пачку сигарет, закурил и приготовился насладиться первой затяжкой, но тут загремела музыка, и он опрометью бросился обратно в зал.

Она и впрямь была, как пелось в арии, Прекрасной Розой Ночи. Вальс поднял ее над сценой, придал ей нестерпимой красоты и с последними аккордами плавно вернул, как невесомый листок, с небес на землю. Высший свет Нью-Йорка! У кого повернется язык осуждать, если ее закружил этот блеск и она исчезала в спелом утреннем янтаре оконных рам или растворялась в далекой чарующей музыке, когда открывалась и закрывалась дверь бального зала? Хвала сверкающему городу.

Прошло полчаса. Ее истинный возлюбленный подарил ей розы, похожие на нее, а она с презрением швырнула их к его ногам. Смеясь, она повернулась к другому и закружилась в танце — в безумном, неудержимом танце. Стойте! Это нежное сопрано тонких духовых, эта низкая, волнистая нота великолепных струнных. Проникновенный и щемящий, стремительный, как порыв чувства, летящий над сценой мотив снова подхватил ее, как беспомощный листок, покорный ветру:

Через несколько минут толпа подхватила Бэзила, до странности потрясенного и взволнованного, и вынесла в фойе. Взгляд его тут же упал на почти забытый, претерпевший удивительную метаморфозу призрак мистера Руни.

По правде говоря, мистер Руни явился в несколько разобранном виде. Во-первых, на нем была совсем другая шляпа — куда меньшего размера, нежели та, что днем. Во-вторых, лицо его утратило былую топорность и сделалось безмятежным и нежно-бледным; галстук, а отчасти и рубашка загадочным образом оказались поверх мокрого насквозь пальто. Как мистеру Руни удалось за недолгих четыре часа довести себя до такого состояния — это можно было объяснить разве что освобождением искрометного, вольнолюбивого духа из-под гнета школы для мальчиков. Мистер Руни был рожден для трудов под ясным светом небес и — видимо, полуосознанно — шел навстречу своей неизбежной участи.

— Л-л-ли, — невнятно произнес он, — пора те поумнеть. Я тя н-н-научу, как поумнеть.

Чтобы избежать угрожающей перспективы обучения прямо в фойе, Бэзил неловко сменил тему.

— Не желаете ли посмотреть спектакль? — осведомился он, польстив мистеру Руни предположением, что тот в состоянии смотреть спектакль. — Постановка великолепная.

Мистер Руни снял шляпу, под которой темнел колтун из мокрых волос. На миг у него в мозгу шевельнулось осознание реальности.

— Н-н-нужно ехать в школу, — мрачно и неуверенно выговорил он.

— Но спектакль еще не закончился, — в смятении запротестовал Бэзил. — Мне необходимо досмотреть последний акт.

Покачиваясь, мистер Руни разглядывал Бэзила, смутно понимая, что его судьба теперь в руках этого мальчишки.

— Л-л-ладно, — согласился он. — Возьму че-нибудь пожевать. Я тут рядом.

Сделав крутой разворот, он заковылял вниз и по дуге перебрался в соседнее здание, где находился бар. Бэзил не чуя под собой ног, вернулся в партер.

Прошло полчаса. Все должно было закончиться хорошо. Актер-комик превзошел самого себя, он с одинаковой готовностью то плакал, то смеялся, а в тропическом небе занималось ожидание счастья. Еще один пленительно-грустный дуэт — и долгий миг несравненной красоты внезапно завершился.

Обтекаемый толпой, Бэзил задумчиво стоял в вестибюле. Благодаря маминому письму и этому спектаклю он избавился от обид и от жажды мести — он стал таким, как прежде, и готовился совершить правильный поступок. Он спросил себя: правильно ли будет тащить мистера Руни в школу? Дойдя до питейного заведения, Бэзил осторожно приоткрыл болтающуюся на петлях дверь и заглянул внутрь. Он понял одно: у стойки мистера Руни не было. Тогда он немного побродил по улице и вернулся, чтобы сделать вторую попытку. Эти двери выглядели в его глазах как хищные челюсти; подобно любому несовременному мальчику со Среднего Запада, он испытывал ужас перед злачными местами. Третья попытка увенчалась успехом. За столиком в дальнем конце зала крепко спал мистер Руни.

В раздумье Бэзил опять походил туда-обратно. Что, если дать мистеру Руни полчаса? Если не очухается, придется уезжать без него. В конце-то концов, мистер Руни отравлял ему жизнь в течение всего футбольного сезона; теперь Бэзил мог просто на него забить, а через пару дней — и на всю школу.

Он опять стал мерить шагами улицу и в какой-то миг, окинув взглядом примыкающий к театру проезд, увидел вывеску: «Служебный вход». У него появился шанс поглазеть на выходящих актеров.

Бэзил выжидал. Навстречу ему ручейком текли женщины, но в ту пору Система Звезд еще не достигла своего апогея, а потому он решил, что эти невзрачные создания в лучшем случае гардеробщицы. Внезапно среди них возникла девушка под руку с молодым человеком, и Бэзил отскочил в сторону, будто испугался, что его узнают, а потом бросился назад, задыхаясь, как от сердечного приступа: это была Она — хрупкая лучезарная красавица девятнадцати лет, а рядом с нею шагал Тед Фэй.

Рука об руку они прошли мимо; Бэзил невольно последовал за ними. Девичья головка склонялась к Теду Фэю, что придавало этой эффектной паре интимный вид. Перейдя на другую сторону Бродвея, они свернули к отелю «Никербокер», и Бэзил, по-прежнему державшийся шагов на двадцать позади, успел заметить, как они вошли в чайный салон, вытянутый вдоль фасада. Официант усадил их за столик для двоих, принял заказ, и они, оставшись наедине, пылко потянулись друг к другу. На глазах у Бэзила Тед Фэй сжал ее пальцы, обтянутые перчаткой.

Чайный салон был отгорожен только шеренгой елочек в кадках. Бэзил прошелся вдоль этого ряда и занял кресло, ближайшее к столику Теда Фэя.

Девушка говорила тихо, с запинкой, совсем не так уверенно, как на сцене, и очень грустно:

— Да, Тед, конечно, да.

На протяжении всего их долгого разговора она не раз повторила: «Да, Тед, конечно, да» и еще «Это не так, Тед». Слов Теда Бэзил не слышал.

— …Говорит, через месяц и отсрочек больше не потерпит… В каком-то смысле да, Тед. Это трудно объяснить, но он так много делает для нас с мамой… Зачем себя обманывать?

— …

— …Это беспроигрышная роль, он мог поручить ее любой актрисе и сделать из нее знаменитость… Он необыкновенно заботлив. Я ему многим обязана.

От волнения у Бэзила обострился слух; Тед Фэй произнес:

— А еще говоришь, что любишь меня.

— Пойми, год назад, даже больше, я пообещала выйти за него замуж.

— Так открой ему правду — что полюбила меня. Попроси, чтобы он тебя освободил.

— Это тебе не оперетта, Тед.

— Так нечестно, — горько сказал он.

— Прости, Тед, милый, дорогой, но от таких разговоров я сойду с ума. Ты меня измучил.

— Я в любом случае уеду из Нью-Хейвена[13].

— Никуда ты не уедешь. Ты останешься, а весной начнешь играть в бейсбол. В самом деле, для этих ребят ты кумир! А если вдруг…

Он коротко засмеялся:

— Кто бы говорил о кумирах!

— А что такого? Я связана обязательствами перед Бельцманом; тебе надо принять то, с чем я уже смирилась: нам не суждено быть вместе.

— Джерри! Ты не ведаешь, что творишь! Всю жизнь я буду слышать этот вальс…

Бэзил встал со своего кресла и заспешил к выходу. Его обуревали эмоции. Он слышал немного, а понял еще меньше, но, исподволь заглянув в частную жизнь этих двоих (у чьих ног лежал весь охваченный его скромным опытом мир), он понял, что всем и каждому приходится бороться, и борьба эта, порой грандиозная со стороны, всегда оказывается тяжелой, на удивление примитивной и немного скучной.

Их жизнь на этом не кончалась. Тед Фэй вернется в Йель, поставит на комод ее фотографию в рамочке, а весной начнет бегать между базами, выполнять броски через все поле и набирать очки… в восемь тридцать вечера будет подниматься занавес, но Она лишится чего-то теплого и юного, что было в ее жизни, — вот, к примеру, сейчас.

На улице стемнело, и Бродвей полыхал, как лесной пожар; Бэзил нога за ногу двигался на самый яркий свет. Он смотрел вверх, на пересечения огромных огненных плоскостей, с неизъяснимым ощущением одобрения и владычества. Теперь он мог бы видеть это часто, поверять свое неуемное сердце пульсом еще более неуемной нации… приезжать сюда всякий раз, когда сумеет вырваться из школы.

Но нынче все переменилось — он уезжал в Европу. Бэзил вдруг понял, что никуда не поедет. Он не мог сломать свою судьбу только ради того, чтобы избавить себя от пары месяцев боли. Покорение череды разных миров — школы, колледжа, Нью-Йорка — да, именно это было его мечтой, пронесенной от детства до юности, а он почему-то решил ей изменить в угоду горстке ровесников и позорно спрятаться в темном закоулке. Он задрожал, как выбегающий из воды щенок, и тотчас же вспомнил про мистера Руни!

Через несколько минут он вошел в бар и под любопытным взглядом буфетчика направился туда, где, сидя за столиком, спал мистер Руни. Бэзил потряс его за плечо — сначала осторожно, потом решительно. Мистер Руни зашевелился и начал изучать Бэзила.

— Взяться за ум, — сонно бормотал он. — Взяться за ум, а меня не трогать.

— Я уже, — сказал Бэзил. — Честное слово, я уже взялся за ум, мистер Руни. Пойдемте к умывальнику, почистимся, а в поезде вы сможете еще поспать, мистер Руни. Вставайте, мистер Руни, ну пожалуйста…

V.

Время тянулось долго и мучительно. В декабре Бэзил опять получил взыскание и оставался под домашним арестом до весны. Избалованный матерью, он не привык методично работать, а исправить эту ошибку едва ли могла какая-нибудь сила, кроме самой жизни, но он раз за разом начинал все сначала, терпел крах и начинал сызнова.

После Рождества он подружился с парнем по фамилии Мейплвуд, но они поссорились из-за пустяка; в течение зимнего семестра, когда школа для мальчиков замыкается сама на себе и лишь в спортзалах отчасти дает выход своей природной жестокости, Бэзила постоянно шпыняли и третировали за придуманные и непридуманные грехи, и он большей частью слонялся в одиночестве. Но если посмотреть с другого бока, был ведь Тед Фэй, была патефонная пластинка «Роза ночи»… «Когда я буду слышать этот вальс»… и еще были огни Нью-Йорка, и планы действий на футбольном поле, начиная прямо с осени, и гламурный мираж Йеля, и обещание весны, что витало в воздухе.

Толстый Гаспар и еще несколько ребят стали относиться к нему по-человечески. Как-то раз они с Толстым случайно возвращались вместе из городка и разговорились об актрисах; впоследствии у Бэзила хватило ума не вспоминать тот разговор. Мелюзга вдруг решила, что он стоящий парень, а один из учителей, который раньше его не переваривал, положил руку ему на плечо, идя на урок. Со временем они все забудут — возможно, за одно лето. А в сентябре появятся другие заносчивые новички, так что для него учебный год начнется с чистого листа.

Как-то февральским днем на баскетбольной площадке произошло великое событие. Они с Бриком Уэйлзом играли за вторую команду на передней линии; в зале эхом отдавались резкие шлепки и пронзительные крики, обычные в пылу борьбы.

— Сюда!

— Билл! Билл!

Бэзил провел мяч через зону защиты, и Брик Уэйлз, оказавшийся без опеки, закричал:

— Сюда! Ли! Эй! Ли-и-ий!

Вспыхнув, Бэзил промазал. Его всегда окликали по прозвищу. Замена оказалась не слишком выгодной, но в ней было нечто большее, чем куцая односложность его фамилии, а тем более прямая насмешка. Брик Уэйлз как ни в чем не бывало продолжал игру, не ведая, что совершил нечто особенное или вызвал к жизни события, в результате которых армия озлобленных, эгоистичных, издерганных и несчастных уменьшилась на одного человека; нам не дано уловить те редкие мгновения, когда люди полностью открыты и одно легкое касание может оказаться пагубным или целительным. Чуть запоздай — и в этой жизни до них уже будет не достучаться. Их не излечит самое чудодейственное снадобье и не убьет самый острый меч.

Ли-и-ий! Так даже и не скажешь. Но в тот вечер Бэзил взял этот оклик с собой в постель, думал только о нем и радостно прижимал к груди, пока не погрузился в легкий сон.

Что он о себе возомнил?

I.

В июне, после заключительных экзаменов, Бэзил Дюк Ли и пятеро других выпускников школы Сент-Реджис сели в поезд, идущий в западном направлении. Двое вышли в Питтсбурге, один сделал пересадку в Сент-Луисе и еще двое доехали до Чикаго; с этого момента Бэзил остался в одиночестве.

Первый раз в жизни ему захотелось покоя, но вздохнуть полной грудью не получалось: учебный год выдался неудачным, хотя к концу все кое-как утряслось.

В дорогу он надел шляпу дерби с почти плоской тульей, по моде двенадцатого года нынешнего века, и строгий синий костюм, из которого слегка выросло его тянущееся кверху тело. А душой он попеременно являл то бестелесного духа, что витает в облаках впечатлений и эмоций, практически не ощущая себя как личность, то напористого честолюбца, отчаянно пытающегося самостоятельно направлять стремительный поток событий, которые знаменовали его превращение из мальчика в мужчину. Он уверовал, что упорством можно добиться чего угодно — на этом принципе сейчас построена вся американская система образования, — а его фантастическое честолюбие постоянно задавало ему слишком высокий уровень притязаний. Он хотел стать выдающимся спортсменом — ярким, популярным и неизменно счастливым. В ходе минувшего учебного года в школе, где ему доставалось за «выпендреж», и предшествующих пятнадцати лет сугубо домашнего воспитания он приобрел склонность к ненужной рефлексии, а это препона для наблюдательности, с которой начинается мудрость. Понятное дело, для успешного покорения мира ему требовалось осознать, что он испытал себя в борьбе.

Во второй половине дня он слонялся по улицам Чикаго, избегая столкновений с преступными элементами. Купил детектив под заглавием «Во мраке ночи», а в пять часов забрал из вокзальной камеры хранения свой чемодан и сел в поезд, следовавший по маршруту Чикаго — Милуоки — Сент-Пол. В вагоне он сразу же увидел знакомое лицо: Маргарет Торренс, как и он сам, ехала домой на лето. Ей было четырнадцать; девушка серьезная, она по сложившейся традиции считалась красавицей, поскольку в детстве была прелестным ребенком. Полтора года назад, запыхавшись от долгой борьбы, Бэзил исхитрился поцеловать ее в лоб. Сейчас их встреча оказалась необычайно радостной; в первый миг каждый воплотил для другого родной дом, синие небеса прошлого и летние вечера будущего.

Они с Маргарет и ее матерью сидели теперь в вагоне-ресторане. Маргарет отметила, что это уже не тот сверх меры самоуверенный мальчик, какого она знала в прошлом году; живости в нем поубавилось, зато на лицо легла печать задумчивости (оставленная его недавним открытием, что у других людей тоже есть воля, причем не слабее, чем у него, да еще и авторитет — посолиднее), которую Маргарет истолковала как милую грусть. В его облике все еще сохранялось памятное ей выражение успокоенности после борьбы. Он всегда ей нравился: Маргарет принадлежала к тому типу дисциплинированных, старательных школьниц, которым он порой внушал симпатию, но не мог ответить взаимностью; теперь ей не терпелось рассказать всем и каждому, что он — просто чудо.

После ужина, заметно продвинувшись в западном направлении среди темных, обширных фермерских угодий, они вернулись в экскурсионный вагон и устроились в безлюдном открытом отсеке. Разговор у них шел о знакомых о поездках во время пасхальных каникул, о пьесах, которые удалось посмотреть в Нью-Йорке.

— Бэзил, мы покупаем автомобиль, — сообщила она, — и я буду учиться вождению.

— Великолепно. — Он был далеко не уверен, что этим летом дед пустит его за руль допотопного электромобиля.

Свет из вагона падал на юное личико, и Бэзил, радуясь скорому возвращению домой, невольно выпалил:

— Знаешь что? Известно ли тебе, что ты — самая красивая девочка в городе?

В тот миг, когда эта фраза слилась в сердце у Маргарет с волнующими сумерками, появилась миссис Торренс и увела дочку спать.

Почти не заметив ее ухода, Бэзил еще часок посидел на свежем воздухе; он достиг душевного равновесия и не возражал, чтобы зыбкость и неопределенность продлились до завтра.

II.

Пятнадцать лет — самый неуловимый возраст; на него невозможно указать пальцем, чтобы объявить: «Я был таким-то и таким-то». Меланхоличный Жак[14] вообще предпочитает на нем не останавливаться; с уверенностью можно сказать только одно: где-то между тринадцатью — границей детства, и семнадцатью, когда удается сойти за взрослого, есть промежуток, в котором юность ежечасно пульсирует между одним миром и другим, бесконечно подталкиваемая вперед, к неизведанному, и тщетно рвущаяся назад, к тому времени, когда все достается бесплатно. Хорошо, что наши сверстники не больше нашего помнят о том, как мы вели себя в ту пору; однако сейчас придется слегка приподнять занавес, чтобы рассмотреть летнее помешательство Бэзила.

Начать с того, что Маргарет Торренс в порыве идеализма, от которого не застрахована ни одна прозаическая девушка, пришла к восторженному заключению, что Бэзил — верх совершенства. Ее подружки, которые весь год учились принимать слова на веру, а сейчас на время лишились четкого предмета веры, восприняли это как факт. Бэзил в одночасье сделался легендой. Когда девушки сталкивались с ним на улице, его провожали взрывы смешков, но он ровным счетом ничего не подозревал.

Как-то вечером, после ужина, через неделю после приезда, они с Рипли Бакнером отправились к Имоджен Биссел; у той собиралась компания. Когда они шли по дорожке к веранде дома, Маргарет и две ее подруги сбились в кучку, лихорадочно зашептались и с нечленораздельными криками стали носиться по саду; эту необъяснимую выходку остановило только прибытие Глэдис ван Шеллингер, которую мать с нежностью и помпой доставила в лимузине.

Все они успели отвыкнуть друг от друга. Те, кто учился в Новой Англии, ощущали некоторое превосходство, которое, впрочем, полностью уравновешивалось тем обстоятельством, что они, как ни прискорбно, упустили из виду романтические истории, ссоры, авантюры и приступы ревности, случившиеся в их отсутствие.

Поев, как водится, мороженого ровно в девять вечера, они расселись на теплых каменных ступенях, втайне теряясь между детским поддразниванием и юношеским флиртом. Еще в прошлом году мальчики гоняли бы по двору на велосипедах; сейчас они выжидали.

Все, от самых невзрачных девушек до самых застенчивых юношей, знали, что будет дальше; они уже начали переносить на других романтику летних вечеров, глубоко и сладостно бередившую их чувства. Прерывистое многоголосие их болтовни резало слух миссис Биссел, которая читала подле распахнутого окна.

— Нет, осторожней. Сломаешь. Бэзил!

— Рипли-и-и!

— Уже сломал!

Хохот.

— А ты видел…

— Конни, прекрати… хватит! Щекотно. Ну, берегись! Смех.

— Махнем завтра на озеро?

— Я в пятницу.

— Элвуд объявился.

— В самом деле?

— «…Сердце разбила мне…».

— Сейчас получишь!

— Сам получишь!

Под пение Джо Гормана Бэзил устроился рядом с Рипли на балюстраде. Сам он всю жизнь переживал, что не способен петь так, «чтобы у людей не вяли уши», и теперь вдруг зауважал Джо Гормана, перенеся на его личность волнующую чистоту звуков, уверенно прорезавших темный воздух.

— Ну, берегись!

Они вызвали в памяти у Бэзила другой, более захватывающий вечер и совсем других девушек — далеких и чарующих. К его сожалению, голос умолк и в деловитой тишине начались перемещения: назревала извечная игра «на откровенность».

— Какой твой любимый цвет, Билл?

— Зеленый, — подсказывают рядом.

— Ш-ш-ш! Пускай сам скажет!

Билл выдавливает:

— Синий.

— Любимое женское имя?

— Мэри, — отвечает Билл.

— Мэри Хаупт! Билл втюрился в Мэри Хаупт!

Эта косенькая девушка была пресловутым воплощением непривлекательности.

— Кого бы тебе хотелось поцеловать?

— Маму.

— Нет, так не пойдет: какую девочку?

В темноте повисла пауза, которую пронзил смешок.

— Никакую.

— Так нечестно. Ты вылетаешь! Маргарет, твоя очередь.

— Только по-честному, Маргарет.

Она отвечала по-честному, и в следующий миг Бэзил с изумлением уставился вниз со своего наблюдательного пункта: он услышал, что нравится ей больше всех.

— Да-а-а уж! — скептически воскликнул он. — Да-а-а! А Хьюберт Блэр как же?

Они с Рипли Бакнером возобновили привычную толкотню локтями — и вскоре оба свалились с перил. Теперь под пыткой игры оказалось тщательно оберегаемое сердце Глэдис ван Шеллингер.

— Какой твой любимый вид спорта?

— Крокет.

Это признание было встречено легкими ухмылками.

— Самый симпатичный мальчик?

— Тэрстон Колер.

Разочарованный шепоток.

— Откуда такой?

— Из Новой Англии.

Она явно увиливала.

— А здесь кто тебе больше всех нравится?

Глэдис заколебалась.

— Бэзил, — в конце концов решилась она.

Лица, воздетые к балюстраде, вмиг лишились изрядной доли лукавства и смешливости. Бэзил отделался своим «Да-а-а уж! Конечно! Да-а-а уж!». Но его согревало приятное чувство одобрения — уже знакомое удовольствие.

Место Глэдис заняла Имоджен Биссел, миниатюрная красавица-брюнетка, которая в их компании пользовалась самым большим успехом. Инквизиторам надоело выяснять гастрономические предпочтения — первый же вопрос попал прямо в точку:

— Имоджен, ты целовалась с мальчиками?

— Нет. — Общий возглас изумленного недоверия. — Не целовалась! — с негодованием подтвердила она.

— А тебя кто-нибудь целовал?

Зардевшись, но сохраняя самообладание, она кивнула и добавила:

— Я ничего не могла поделать.

— И кто это был?

— Не скажу.

— Ага! Хьюберт Блэр, не иначе!

— Какую ты выбираешь книгу, Имоджен?

— «Беверли из Гростарка»[15].

— А какую девочку?

— Пэшн Джонсон.

— Кто такая?

— Ну, из школы.

К счастью, миссис Биссел уже отошла от окна.

— А какого мальчика?

Имоджен ответила недрогнувшим голосом:

— Бэзила Ли.

Тут уже последовало уважительное молчание. Бэзил не удивился — нас никогда не удивляет собственная популярность, — но он отдавал себе отчет, что эти признания исходят не от тех умопомрачительных девушек, каких воображаешь себе по книжкам и мимолетным встречам, не от тех, чьи голоса на мгновение послышались ему в песне Джо Гормана. И когда в скором времени из дома послышался первый родительский звонок и девочки с птичьим щебетом дружно втиснулись в лимузин Глэдис ван Шеллингер, Бэзил остался в тени, чтобы никто не сказал, будто он лезет вперед. А потом он — видимо, подталкиваемый смутной надеждой, что можно научиться петь, как Джо Горман, если с ним закорешиться, — подошел к нему и позвал в «Ламберт» выпить содовой.

Джо Горман, рослый парень с непроницаемой белобровой физиономией, совсем недавно вошел в их «компашку». Бэзила он на дух не выносил, считая, что тот «заедался» перед ним в прошлом году, однако, восприимчивый к полезным сведениям, он поразился такому успеху Бэзила у девочек.

Атмосфера в «Ламберте» была оживленной; в дверь, забранную противомоскитной сеткой, бились жирные ночные бабочки, а за столиками тут и там сидели никуда не спешившие пары: белые платья, легкие костюмы. За бокалом содовой Джо сказал, что Бэзил мог бы заночевать у них дома; Бэзил тут же испросил разрешения по телефону.

Выйдя из сверкающего заведения в темноту, Бэзил погрузился в какой-то нереальный мир, где можно было увидеть себя со стороны, и приятные события минувшего вечера стали обретать новую значимость.

Обезоруженный гостеприимством Джо, он принялся их смаковать.

— Занятная сегодня вышла штука, — начал Бэзил с небрежной усмешкой.

— Какая?

— Ну, когда девчонки стали признаваться, что на меня запали. — (Джо покоробила эта фраза.) — Занятно, — повторил Бэзил, — в школе меня одно время в грош не ставили — может, потому, что новенький был. Но дело, наверное, в том, что к одним парням тянутся парни, а к другим тянутся девчонки.

Он раскрылся перед Джо, хотя и не понял этого; да и сам Джо испытывал лишь некоторое желание сменить тему.

— Когда у меня будет автомобиль, — сказал Джо, как только они поднялись к нему в комнату, — можно будет ездить кататься с Имоджен и Маргарет.

— Точно.

— Ты будешь с Имоджен, а я — с Маргарет или еще с кем-нибудь. Естественно, меня они не так высоко ставят, как тебя.

— Скажешь тоже! Просто ты в нашей компашке еще не освоился.

Для Джо это был больной вопрос, и такая реплика его не обрадовала. Но Бэзил не останавливался:

— Если хочешь, чтобы тебя воспринимали всерьез, будь повежливей со старшими. Ты сегодня даже не поздоровался с миссис Биссел.

— Что-то я оголодал, — поспешно вставил Джо. — Айда в буфетную, возьмем чего-нибудь на зуб.

В одних пижамах они спустились вниз. Главным образом для того, чтобы отвлечь Бэзила он неприятной темы, Джо тихонько запел:

Но этот вечер, после месяца вынужденного смирения в школе, слишком сильно подействовал на Бэзила. В нем прорезались кое-какие отталкивающие черты. На кухне, решив, что от него ждут совета, он завел ту же пластинку:

— Послушай, зря ты носишь этот белый галстук. Кто учился в Новой Англии, никогда такой не нацепит.

Джо, слегка вспыхнув, повернулся к нему от холодильника, и у Бэзила шевельнулось какое-то нехорошее предчувствие. Но он не унимался:

— Послушай, скажи предкам, пусть отправят тебя учиться в Новую Англию. Тебе полезно будет. Тем более, если ты собираешься туда в колледж, сперва невредно в тех же краях и в школу походить. С тебя там живо стружку снимут.

Отнюдь не считая, что с него так уж необходимо снимать стружку, Джо воспринял этот намек с отвращением. Более того, ему даже показалось, что сам Бэзил не особенно выиграл от этой процедуры.

— Тебе холодную курицу или ветчину? — Они придвинули стулья к кухонному столу. — Молоко будешь?

— Давай.

Приятно одурманенный тремя полноценными перекусами, не считая ужина, Бэзил потеплел к своему предмету. Он, по сути дела, шаг за шагом расписал для Джо всю его дальнейшую жизнь, лучезарно преобразуя деревенщину со Среднего Запада в столичного щеголя и балагура, неотразимого для девушек. По пути в буфетную, собираясь убрать молоко, Джо помедлил у открытого окна, чтобы вдохнуть неподвижный воздух; Бэзил следовал за ним по пятам.

— Ты пойми: если с парня не снять стружку в школе за него возьмутся в колледже, — продолжал он.

Повинуясь какому-то отчаянному инстинкту, Джо распахнул дверь и вышел на заднее крыльцо. Бэзил не отставал. Дом стоял на верхнем краю склона, застроенного жилыми кварталами, и мальчики немного помолчали, вглядываясь в россыпь огней протянувшегося внизу города. Перед лицом тайны неведомого бытия, прокладывающего себе путь по этим улицам, Бэзил ощутил, как смысл его слов испаряется и меркнет.

Он вдруг перестал понимать, что здесь наговорил и кто его тянул за язык; когда Джо опять стал тихонько напевать, к Бэзилу вернулось состояние успокоенности, в котором он встретил наступление того вечера, и как-то незаметно им овладело все лучшее, рассудительное и терпеливое, что в нем только было. Лесть, тщеславие, глупость последнего часа отступили, и, когда он заговорил, голос его не поднялся выше шепота:

— Давай пройдемся вокруг квартала.

Тротуар согревал их босые подошвы. Пробило всего лишь полночь, но площадь уже опустела, за исключением их бледных фигур, неприметных в звездной темноте. Они фыркали от смеха, гордясь собственной выходкой. Один раз далеко впереди протопала через дорогу какая-то тень в жесткой человеческой обуви, но этот звук только добавил им бестелесности. Быстро скользя под деревьями по просекам газового света, они обогнули квартал и еще прибавили шагу вблизи дома Джо Гормана, будто их больше не держал сон в летнюю ночь.

В комнате Джо Гормана оба лежали без сна, не зажигая света.

«Кто меня за язык тянул? — думал Бэзил. — Раздулся, можно сказать, от важности, достал его своими поучениями. Но он, наверное, все забыл, пока мы вокруг квартала шатались».

Увы, Джо ничего не забыл — кроме тех советов, которыми Бэзил намеревался его облагодетельствовать.

«В жизни не видел такого баклана, — в сердцах рассуждал он сам с собой. — Думает, он пуп земли. Думает, девчонки по нему сохнут».

III.

С приходом лета всплыл один кардинальный момент: в кругу друзей Бэзила главной фишкой сделалось обладание автомобилем. Как-то вдруг оказалось, что вблизи от дома оттянуться невозможно — надо ехать на дальние озера или в загородный клуб. Прогулки по центральным улицам остались за рамками допустимого. Более того, путь от своего дома до приятельского теперь, как выяснилось, можно было преодолеть исключительно в автомобиле. Вокруг владельцев сложились группы прихлебателей, которые, по мнению Бэзила, забрали себе неоправданную власть.

Утром того дня, когда на озерах намечались танцы, он позвонил Рипли Бакнеру:

— Здорово, Рип, как думаешь сегодня добираться до Конни?

— С Элвудом Лимингом.

— У него найдется место?

Рипли немного смешался:

— Слушай, по-моему, нет. Понимаешь, он пригласил Маргарет Торренс, а я — Имоджен Биссел.

— Так-так!

Бэзил нахмурился. Этот вопрос надо было решить неделю назад. В следующую минуту он позвонил Джо Горману:

— Сегодня собираешься к Дэвисам, Джо?

— Ну, собираюсь.

— А у тебя место в машине будет? В смысле — можно мне с тобой?

— Ну, как бы да.

Его голосу явно недоставало теплоты.

— У тебя точно будет место?

— Точно. Мы тебя подхватим без четверти восемь.

Бэзил засобирался в пять часов. Он во второй раз в жизни надумал побриться и, завершая эту процедуру, порезался. Из прямой короткой ранки под носом хлестала кровь, но по совету горничной Хильды он все же сумел унять кровотечение при помощи кусочков туалетной бумага. Таких кусочков потребовалась уйма; для ускорения дела пришлось нарезать бумагу ножницами, и после этого он нетерпеливо расхаживал по дому с нелепыми усами из бумаги и запекшейся крови.

В шесть часов он возобновил исцеление: стал отмачивать бумагу и осторожно подсушивать упрямо краснеющий порез. В конце концов ранка затянулась, но открылась заново, когда Бэзил неосмотрительно поприветствовал маму; пришлось опять бежать за туалетной бумагой.

Без четверти восемь, надев синий пиджак и белые брюки из шерстяной фланели, он напоследок припудрил порез, тщательно смахнул излишки талька носовым платком и поспешил к автомобилю Джо Гормана. Джо был за рулем; рядом втиснулись Льюис Крам и Хьюберт Блэр. Бэзил в одиночестве расположился на просторном заднем сиденье, и они без остановок выехали из города на Блэк-Бэар-роуд, причем сидевшие впереди ни разу не повернулись к нему лицом и лишь вполголоса переговаривались между собой. Вначале Бэзил решил, что они должны забрать еще кого-то из ребят; теперь он возмутился и даже хотел выйти, но тогда они бы поняли, что он обиделся. Слегка посуровев духом, а затем и лицом, он так и просидел всю дорогу в молчаливой изоляции.

Через полчаса перед ними выплыл дом Дэвисов — огромное одноэтажное строение с верандами, расположенное на небольшом озерном мысу. Свет фонарей, горевших по всему периметру, трепетной линией отражался в золотисто-розовой воде; с лужайки ветер доносил приглушенные ноты труб и дробь ударных.

Войдя в дом, Бэзил огляделся в поисках Имоджен. Вокруг нее уже толпились желающие ангажировать ее на танцы, но она заметила Бэзила; от ее беглой задушевной улыбки у него заколотилось сердце.

— Ты можешь записаться на четвертый, Бэзил, и на одиннадцатый, и на второй дополнительный… Что у тебя с верхней губой?

— Бритвой порезался, — торопливо бросил он. — Поужинаем сегодня?

— Вообще-то, я должна поужинать с Рипли — он ведь меня сюда привез.

— Это не играет роли, — заверил ее Бэзил.

— Еще как играет! — вклинился Рипли, оказавшийся рядом. — Почему бы тебе свою девушку на ужин не пригласить?

Но у Бэзила не было своей девушки, хотя он еще не успел осознать этот факт.

После четвертого танца Бэзил увел Имоджен к оконечности пирса, где можно было устроиться в моторной лодке.

— Что дальше? — спросила Имоджен.

Он не знал. Если б она и в самом деле ему нравилась, он бы не растерялся. Когда ее ладонь мимолетно легла ему на колено, он даже не придал этому значения. Его понесло. Он поведал, как в школе играл за вторую бейсбольную команду и как однажды они разгромили первую команду в пяти периодах. Объяснил, что есть парни, к которым тянутся парни, а есть такие, к которым тянутся девушки, — к нему, например, тянутся девушки. Словом, выговорился полностью. В конце концов, почувствовав, что непропорционально много внимания уделяет собственной персоне он неожиданно заявил, что Имоджен ему очень нравится Под лунным светом Имоджен лишь тихонько вздыхала. В другой лодке, невидимой в темноте, сидела по другую сторону пирса компания из четверых человек. Джо Горман пел:

— Я подумал, ты хочешь знать наверняка, — сказал ей Бэзил. — Я подумал, может, ты решила, что мне нравится другая. Просто когда мы играли «на откровенность», до меня очередь не дошла.

— Что-что? — рассеянно переспросила Имоджен.

Она успела забыть тот вечер и вообще все вечера, кроме нынешнего: ее заворожила магия голоса Джо Гормана, а все остальное вылетело из головы. Именно ему был обещан следующий танец; Джо собирался обучить ее словам новой песни. А Бэзил какой-то нелепый: несет всякую белиберду. Спору нет, он симпатичный, привлекательный и так далее, но… она не могла дождаться, когда закончится этот танец. Такая скучища!

На веранде заиграла мелодия «Так делают все», с нервными, частыми всхлипами скрипок.

— О, послушай! — оживилась Имоджен, распрямляясь и щелкая пальцами. — Ты рэг танцуешь?

— Постой, Имоджен… — Он начал догадываться, что от него ускользнуло нечто важное. — Давай переждем этот танец — потом скажешь Джо, что просто забыла.

Имоджен заторопилась:

— Ой нет, я не смогу!

Нехотя Бэзил поплелся за ней. Глупо вышло: опять у него развязался язык. Он мрачно дожидался одиннадцатого танца, чтобы показать себя с лучшей стороны. Теперь он уверовал, что влюблен в Имоджен. От самообмана у него перехватило горло — в точности как от желания и томления.

Перед одиннадцатым танцем он заметил, что от толпы готова отделиться какая-то группка, определенно избегавшая смотреть в его сторону. Парни перешептывались и спорили, нарочито умолкая при его приближении. Он услышал, как Джо Горман говорил Рипли Бакнеру:

— Всего-то на три дня. Если Глэдис не отпустят, позовешь Конни, ладно? А присматривать за нами будет… — Заметив Бэзила, он резко сменил тему. — И все вместе махнем к Смитам на фруктовую воду с мороженым.

Через некоторое время Бэзил отозвал Рипли Бакнера в сторонку, но так ничего и не вызнал: Рипли запомнил, как Бэзил этим вечером пытался увести у него Имоджен.

— Да ничего такого, — упорствовал он. — Мы к «Смиту» собираемся, честно… Как тебя угораздило губу поранить?

— Бритвой порезался.

Когда пришло время его танца с Имоджен, она повела себя еще более отстраненно, чем прежде, перебрасываясь загадочными фразами с другими девушками, которые передвигались по залу в конвульсивном ритме «Гризли-Бэар». Он опять повел ее к лодке, но место уже было занято; им оставалось только прогуливаться по причалу; Бэзил пытался поддерживать разговор, а она мурлыкала: «Ты мой влюбленный малыш…».

— Послушай, Имоджен. Когда мы сидели в лодке, хотел тебя спросить про игру на откровенность. Ты тогда по-честному отвечала?

— Ох, далась тебе эта нелепая игра.

До нее дошли слухи — причем не единожды, а несколько раз, — что Бэзил слишком много о себе возомнил, эта новость разлетелась столь же стремительно, как двумя неделями раньше — слухи о его достоинствах. Имоджен обычно соглашалась со всеми — и успела согласиться с пылкими заверениями кое-кого из ребят, что Бэзил гнусный тип. Да и как было не проникнуться к нему неприязнью — нужно же как-то оправдывать собственную переменчивость. Но Бэзил решил, что ему просто не повезло, — перерыв завершился прежде, чем он достиг своей цели; впрочем, он и сам не знал, к чему стремился.

Наконец во время того же перерыва правду открыла ему Маргарет Торренс, которую он обошел своим вниманием.

— Ты в поездку на Сент-Круа-ривер собираешься? — спросила она. И ведь прекрасно знала, что никуда он не собирается.

— Что за поездка?

— Джо Горман устраивает. Я с Элвудом Лимингом поеду.

— Нет, не собираюсь, — фыркнул он. — Меня не тянет.

— Вот как!

— Не люблю Джо Гормана.

— По-моему, он тебя тоже на дух не переносит.

— Неужели? Что он про меня наговорил?

— Да так, ничего.

— Нет, серьезно. Скажи, что он наговорил.

Потянув время, она ему ответила, будто бы с ленцой:

— Ну, они с Хьюбертом Блэром говорят, что ты возомнил… что решил, будто ты — верх совершенства. — Совесть у нее была неспокойна. Однако она не забыла, что он пригласил ее всего лишь на один танец. — Джо говорит, ты сам ему хвалился, что все девочки считают, будто ты — верх совершенства.

— Ничего подобного я не говорил, — вспылил Бэзил, — никогда!

Ясное дело: все это подстроил Джо Горман, воспользовавшись излишней разговорчивостью Бэзила (настоящие друзья смотрели на этот недостаток сквозь пальцы), чтобы только его растоптать. Весь мир вдруг превратился в сгусток подлости. Бэзил решил уйти домой.

В гардеробной его окликнул Билл Кампф:

— Эй, Бэзил, что у тебя с губой?

— Бритвой порезался.

— Скажи, ты на следующей неделе собираешься на пикник?

— Нет.

— Послушай, тут приезжает моя двоюродная сестра из Чикаго, и мама попросила найти для нее кавалера — только на выходные. Ее зовут Минни Биббл.

— Минни Биббл? — переспросил Бэзил с легким отвращением.

— Я-то думал, ты со всеми за город поедешь, но Рипли Бакнер посоветовал к тебе обратиться, вот я и решил…

— У меня дома дела, — быстро нашелся Бэзил.

— Да ладно, Бэзил, — не отставал он. — Всего-то на два дня, нормальная девчонка, тебе понравится.

— Ну не знаю, — замялся Бэзил. — Давай так договоримся, Билл. Мне отсюда домой пилить на трамвае. А выходные освобожу себе при одном условии: если ты меня сейчас подбросишь до Уилвуда.

— Нет проблем.

Выйдя на веранду, Бэзил нашел Конни Дэвис.

— До свидания, — выговорил он. При всем старании получилось натянуто и высокомерно. — Было очень весело.

— Жаль, что ты так рано уходишь, Бэзил. — А про себя добавила: «Таким заносчивым не бывает весело. Много о себе возомнил».

С веранды ему было слышно, как на другом конце пирса заливается смехом Имоджен. Он молча сошел по ступеням и, шагая по аллее на встречу с Биллом Кампфом, обходил фланирующие парочки, будто подозревал, что один его вид может отравить им удовольствие.

Ужасный был вечер.

Через десять минут Билл высадил его на конечной остановке трамвая. В вагон неторопливо вошли пассажиры, припозднившиеся на загородной прогулке, и трамвай, подпрыгивая и дребезжа, потащился в сторону Сент-Пола.

Вскоре две юные девушки, сидевшие напротив Бэзила, стали на него глазеть, толкая друг дружку локтями, но он не обращал внимания — все его мысли были о том, как горько все они раскаются: Имоджен и Маргарет, Джо, и Хьюберт, и Рипли. «Подумать только! — будут сокрушаться они. — В двадцать пять лет — уже президент Соединенных Штатов! Эх, зачем мы его отшили в тот вечер! Не зря он себя высоко ставил!».

IV.

Эрмини Гилберт Лабуисс Биббл находилась в ссылке. Родители увезли ее из Нового Орлеана в Саутгемптон, понадеявшись, что активный майский отдых на природе отвлечет ее от любви. Однако что на севере, что на юге вокруг нее ураганом летали безжалостные стрелы. До наступления июня она успела «обручиться».

Не стоит думать, будто жестковатые черты мисс Биббл, обнаружившиеся к двадцати годам, прорезались уже в ту пору. Она лучилась свежестью; головка ее напоминала молодым людям, отнюдь не склонным заблуждаться, ворох влажных голубых фиалок, которые уже тогда отразились в голубых зеркалах яркой души и обещали расцвести в сегодняшние розы.

Итак, она томилась в ссылке. Направляясь в Национальный парк Глейшер, она собиралась забыться. Как уже говорилось, по пути ей была суждена встреча с Бэзилом, готовая стать для него некой инициацией, средством отвести взор от самого себя и совершить первый ошеломляющий экскурс в мир любви.

Впервые он предстал перед ней как тихий миловидный мальчик с легкой задумчивостью на лице — результатом недавнего открытия, что у других тоже есть воля, и не слабее, чем у него, а авторитет — посолиднее. Для Минни — как пару месяцев назад для Маргарет Торренс — эта задумчивость выглядела очаровательной грустью. За ужином Бэзил проявил любезность к миссис Кампф — куртуазности он научился у отца — и с таким заметным интересом выслушал рассуждения мистера Биббла на тему слова «креол», что мистер Биббл подумал: «В этом юноше определенно что-то есть».

После ужина Минни, Бэзил и Билл поехали в Блэк-Бэар, чтобы сходить в кино, и там пикантное очарование Минни постепенно переросло в пикантное очарование этого приключения.

Все романы Минни год за годом развивались как под копирку. Она посмотрела на Бэзила открытым, детским взглядом; потом широко распахнула глаза, будто с комической опаской, и улыбнулась… она так улыбнулась…

При всей невинности этой улыбки, воспринималась она — в силу своеобразных очертаний личика Минни, причем вне зависимости от ее настроения, — как искрометно-зазывная. Стоило ей вспыхнуть, как Бэзил словно взмывал вверх, будто воздушный шар, раз от раза все выше, и опускался на землю, когда улыбка достигала той черты, за которой грозила превратиться в усмешку, но вместо этого просто таяла — и все. Она была как наркотик. Прошло совсем немного времени — и он уже не хотел ничего другого, кроме как наблюдать за ней с неуемным радостным восхищением.

А потом решил проверить, на какое расстояние может к ней приблизиться.

Любой роман двух юных сердец проходит такую стадию, когда постороннее присутствие только добавляет им пылкости. Но утром второго дня, когда Минни с Бэзилом еще не продвинулись дальше бурного потока откровенных комплиментов по поводу незаурядных внешних данных и обаяния друг друга, оба уже начали подумывать о том, что было бы неплохо поскорее избавиться от принимающей стороны — от Билла Кампфа.

Ближе к закату, когда на землю опустилась первая вечерняя прохлада, они, приятно разморенные после купания, устроились, обложившись подушками, на качелях, под сенью разросшегося у веранды плюща; одной рукой обняв Минни, Бэзил наклонился к ее щечке, но Минни исхитрилась подставить ему свежие губы. А сообразительности ему было не занимать.

Прошло около часа; до них доносился голос Билла — то с пирса, то из верхнего коридора, то из беседки в дальнем конце сада; на конюшне закусывали удила три оседланные лошади; в цветниках прилежно трудились пчелы. Потом Минни вернулась к действительности, и они позволили себя найти…

— Да, мы тоже тебя искали.

И Бэзил, взмахнув руками, чудесным образом проплыл по своему хотенью над лестницей, чтобы причесаться перед ужином.

— Чудесная девушка! Надо же, какая чудесная девушка!

Однако терять голову было непозволительно. За столом и после ужина он с почтением и неослабным вниманием слушал разглагольствования мистера Биббла про хлопкового долгоносика.

— Но я вам наскучил. Вы, молодежь, только и думаете, как бы улизнуть.

Вовсе нет, мистер Биббл. Мне было очень интересно, в самом деле.

— Ладно уж, бегите, развлекайтесь. Я и не заметил, как время пролетело. Нынче редко встретишь воспитанного, толкового парня; старика вроде меня хлебом не корми — дай с таким побеседовать.

Билл дошел с Бэзилом и Минни до края причала.

— Надеюсь, завтра можно будет на яхте покататься. Слушайте, мне сейчас нужно сгонять в поселок и набрать себе команду. Поехали вместе?

— Я, наверное, здесь посижу немного, а потом спать пойду, — сказала Минни.

— Ладно. А ты не составишь мне компанию, Бэзил?

— А… да, конечно, как скажешь, Билл.

— Только тебе придется сидеть на парусе, который нужно отвезти в починку.

— Не хотелось бы тебя стеснять.

— Ты меня вовсе не стеснишь. Сейчас машину выведу.

Когда он скрылся из виду, они в отчаянии переглянулись. Но вернулся он только через час — что-то стряслось либо с парусом, либо с машиной. Опасность была одна, но из-за нее обострялись все ощущения и захватывало дух: Билл мог появиться в любую минуту.

Через некоторое время они перебрались в моторную лодку, где сидели прильнув друг к другу и перешептывались:

— Этой осенью…

— Когда будешь в Новом Орлеане…

— Через год поступлю в Йель…

— Мне скоро в колледж…

— Как только вернусь из парка Глейшер…

— Поцелуй меня еще…

— Ты — супер. Тебе известно, что ты — супер?.. Просто супер…

Вода лизала сваи; лодка то и дело мягко стукалась о причал; Бэзил отвязал канат и оттолкнулся; лодка отвалила от пирса, превратившись в ночной островок…

…А на другое утро, когда он паковал свои вещи, она распахнула дверь в его комнату и остановилась рядом с ним. Ее личико сияло от восторга; на ней было крахмальное белоснежное платье.

— Бэзил, ты только послушай! После завтрака отец разоткровенничался и сказал дяде Джорджу, что в жизни не встречал такого милого, спокойного, уравновешенного паренька, как ты, а кузен Билл в этом месяце занят репетиторством, вот отец и спросил дядю Джорджа, как он считает, отпустят тебя родители с нами на две недели в Глейшер, чтобы составить мне компанию. — Взявшись за руки, они от избытка чувств закружились по комнате. — Смотри не проболтайся, потому что он еще должен написать твоим предкам и все такое. Бэзил, как чудесно, правда?

Так и получилось, что их расставание не было омрачено ничем, когда Бэзил в одиннадцать утра вышел из дому. Мистер Биббл вызвался подбросить Бэзила на вокзал — ему так или иначе нужно было выбраться в поселок за писчей бумагой, и, пока автомобиль не отъехал, глаза двух юных заговорщиков светились, а каждый взмах руки скрывал тайну.

Переполняемый счастьем, Бэзил откинулся на спинку сиденья. Он расслабился: приятно было сознавать, что в гостях все сложилось как нельзя лучше. Он полюбил ее… он полюбил даже ее отца, сидящего рядом, — ее отца, наделенного привилегией быть рядом с нею, упиваться ее улыбкой.

Мистер Биббл закурил сигару.

— Славная погодка, — сказал он. — Надо же, конец октября — а какой климат!

— Великолепный, — поддакнул Бэзил. — Я учусь в другом штате и скучаю по этим октябрьским денькам.

— Пойдешь дальше учиться?

— Да, сэр, в Йель. — Ему пришла в голову очередная не лишенная приятности мысль. Он заколебался, но решил, что мистер Биббл, который весьма к нему расположен, порадуется вместе с ним. — Весной я сдавал предварительные экзамены и только что узнал результат: шесть из семи.

— Молодчина!

Бэзил опять заколебался, но продолжил:

— У меня «отлично» по истории Древнего мира, «хорошо» по истории Англии, «отлично» по английскому языку и литературе. По алгебре и латыни — «удовлетворительно». Только французский подкачал.

— Неплохо! — сказал мистер Биббл.

— Мог бы все сдать, — добавил Бэзил, — но вначале валял дурака. В классе я был младше всех, вот и задрал нос.

Теперь мистер Биббл знал, что в Национальный парк Глейшер с ними поедет не какой-нибудь тупица.

Мистер Биббл затянулся сигаретой.

Поразмыслив, Бэзил пришел к выводу, что в своей последней фразе взял неверный тон, и немного ее подправил.

— Не то чтобы задрал нос, просто учеба мне всегда легко давалась, потому как все книги по литературе я прочел давным-давно, да и по истории много чего перелопатил. — Он осекся и сделал вторую попытку. — То есть, когда говорится «задрал нос», можно подумать, что человек расхаживает с важным видом и как бы приговаривает: «Эй, оцените, сколько я всего знаю!» За мной такого не водилось. То есть я не считал, что знаю все на свете, а просто…

Пока он подыскивал уместное слово, мистер Биббл изрек «хм!» и ткнул сигарой в сторону озера.

— Яхта, — заметил он.

— Да, действительно, — подтвердил Бэзил. — Но я парусным спортом не увлекаюсь. Как-то равнодушен к этому занятию. Нет, я, конечно, ходил на яхте, правда всего лишь палубным матросом и все такое, но там делать особо нечего. Футбол куда интереснее.

— Хм! — повторил мистер Биббл. — Я в твоем возрасте что ни день выходил в Мексиканский залив на кэт-боте.

— Если вам нравится, значит что-то в этом есть, — уступил Бэзил.

— Самое счастливое время в моей жизни.

Впереди показалась железнодорожная станция. Бэзилу пришло в голову напоследок совершить еще один дружеский жест.

— Ваша дочь — очень привлекательная девушка, мистер Биббл, — сказал он. — Я легко нахожу общий язык с девушками, но чтобы какая-нибудь мне понравилась — это редкость. А ваша дочь — самая привлекательная девушка из всех, кого я только видел.

Когда автомобиль затормозил, у Бэзила возникло легкое опасение, и он вынужден был добавить с критическим смешком:

— До свидания. Надеюсь, я вас не очень заговорил.

— Ничуть, — ответил мистер Биббл. — Счастливо. Бывай.

Через несколько минут, когда поезд Бэзила отошел от перрона, мистер Биббл остановился у привокзального киоска, чтобы купить газету, и заодно утер лоб, вспотевший на июльской жаре.

«Ну надо же! Это мне урок: никогда не решать с кондачка, — бушевал он про себя. — Подумать только: если бы в Глейшер-парке этот желторотый наглец без умолку трендел о себе!.. Хвала Господу, что подвигнул меня на эту короткую поездку!».

Вернувшись домой, Бэзил — в полном смысле слова сел и стал ждать. Ни под каким видом он не желал выходить на улицу, разве что совершал короткие вылазки за съестным и очертя голову мчался назад. От каждой телефонной трели, от каждого звонка в дверь он цепенел, как на электрическом стуле.

Под вечер он сочинил чудесный географический стих, который тут же отправил Минни:

Так прошел понедельник, наступил вторник, а ответа все не было. На исходе второго дня, когда Бэзил слонялся из комнаты в комнату, выглядывая из окон на бессмысленную, мертвую улицу, Минни позвонила ему по телефону.

— Да? — Сердце у него колотилось как бешеное.

— Бэзил, нам пора уезжать.

— Уезжать! — беспомощно повторил он.

— Бэзил, какая жалость! Папа передумал: решил никого не брать с нами в эту поездку.

— Ох!

— Мне ужасно жаль, Бэзил.

— Да я бы, скорее всего, не смог поехать.

Последовала краткая пауза. Ощущая ее присутствие на другом конце линии, он задыхался и не мог выдавить ни слова.

— Бэзил, ты меня слышишь?

— Слышу.

— Возможно, мы будем возвращаться тем же путем. В любом случае помни: мы договорились встретиться этой зимой в Нью-Йорке.

— Я помню, — выговорил он и неожиданно добавил: — Скорее всего, мы больше не увидимся.

— Обязательно увидимся. Меня зовут, Бэзил. Надо идти. До свидания.

Обезумев от горя, он сел прямо у телефона. Через полчаса его, склонившегося над кухонным столом, нашла горничная. Он отчетливо представлял себе, что произошло, как будто ему поведала об этом сама Минни. Его угораздило наступить на те же старые грабли, за каких-то полчаса перечеркнуть старания трех дней. Даже если бы он понял, что оно и к лучшему, это не послужило бы ему утешением. Во время поездки он бы неизбежно сорвался, и тогда дело приняло бы совсем скверный, хотя и не такой печальный оборот. Но сейчас его преследовала одна-единственная мысль — отъезд Минни.

Он лежал на кровати, сбитый с толку, обманувшийся, несчастный, но не сломленный. Время от времени все та же энергия, которая толкала его к самобичеванию, помогала ему стряхнуть кровь, как воду, но не для того, чтобы он забылся, а для того, чтобы нес свои раны дальше, к новым несчастьям и новым искуплениям, к неведомой участи.

Через пару дней мать сказала, что с разрешения деда, при условии регулярной зарядки аккумуляторов и еженедельной мойки Бэзил сможет брать по вечерам электромобиль, если, конечно, тот будет простаивать без дела. Через два часа он уже сидел за рулем, скользя по Крэст-авеню с максимальной скоростью, на какую только была способна коробка передач, и пытался откинуться назад, как в «штуц-беаркэте». Имоджен Биссел помахала ему от порога своего дома, и он без особой уверенности тормознул.

— У тебя машина!

— Дедушкина, — скромно признался он. — Я думал, ты уехала в Сент-Круа.

Она помотала головой:

— Меня мама не отпустила; из девочек почти никто не поехал. В Миннеаполисе была жуткая авария, и мама вообще запретила мне садиться в машину к кому-нибудь младше восемнадцати.

— Как ты считаешь, Имоджен, электромобили тоже под запретом?

— Я как-то не подумала… Не знаю. Сейчас пойду спрошу.

— Ты скажи, что из этой колымаги можно выжать самое большее двенадцать миль в час, — бросил он ей вслед.

Через минуту она уже радостно бежала по аллее.

— Можем ехать, Бэзил! — кричала она. — Мама не слышала, чтобы у электромобилей случались поломки. Чем займемся?

— Чем хочешь, — беспечно проговорил он. — Я приврал, что эта колымага больше двенадцати не выжимает: пятнадцать спокойно дает. Давай-ка махнем к «Смиту» и закажем кларет-лимонад.

— Что я слышу, Бэзил Ли!

Пойманная тень.

I.

Бэзил Дюк Ли затворил за собой входную дверь и включил свет в столовой. К нему сонно приплыл сверху мамин голос:

— Бэзил, это ты?

— Нет, мама, это грабитель.

— Двенадцать ночи — поздновато, я считаю, для пятнадцатилетнего мальчика.

— Мы в «Смит» ходили, содовой попить.

Когда на Бэзила навешивали очередное поручение, всякий раз оказывалось, что «ему скоро шестнадцать», а когда речь заходила об отмене запретов, он тут же становился «мальчиком пятнадцати лет».

Сверху послышались шаги; миссис Ли, уже в кимоно, спустилась на первую лестничную площадку.

— Вам с Рипли понравился спектакль?

— Да, еще как!

— Про что там?

— Да так, про одного человека. Обычный спектакль.

— У него название есть?

— «Вы — масон?»[16].

— Ага. — Она помедлила, пристально изучая его настороженную, нетерпеливую физиономию и не давая ему смыться. — Ты спать собираешься?

— Сначала перекусить надо.

— Что-то еще?

Бэзил ответил не сразу. Остановившись в гостиной перед застекленным книжным шкафом, он уставился на полки таким же остекленевшим взглядом.

— Мы хотим пьесу поставить, — вдруг выпалил он. — Я сам напишу.

— Что ж… это хорошо. Пожалуйста, ложись спать. Вчера ты опять засиделся допоздна — уже черные круги под глазами.

Вскоре из шкафа была извлечена книга «Ван Биббер и другие»[17], откуда Бэзил прочел избранные места, пока расправлялся с глубокой тарелкой клубники, сдобренной полупинтой сливок. Вернувшись в гостиную, он несколько минут посидел за роялем, чтобы пища улеглась в желудке, и за это время рассмотрел цветной конверт пластинки с песней из «Полуночных сыновей»[18]. На ней были изображены три человека во фраках и цилиндрах, бодро фланирующие по Бродвею на фоне огней Таймс-сквер.

Если бы ему сказали, что в настоящее время это его любимое произведение искусства, он бы с негодованием открестился. Но так оно и было.

Он поднялся к себе в комнату. Из ящика письменного стола он извлек общую тетрадь и открыл ее.

А на следующем развороте, под заголовком «Неправильные глаголы»:

Он перевернул еще одну страницу.

Бэзил в очередной раз перевернул страницу. Вопрос Лейлии остался без ответа. Зато появился новый заголовок, начертанный прописными буквами:

Здесь «Хик! Хик! Хик!» обрывался на полуслове. А на следующей странице уверенной рукой, будто непричастной к двум заброшенным произведениям, был выведен еще один жирно подчеркнутый заголовок:

«Пойманная тень» занимала все оставшиеся страницы и продолжалась на разрозненных листках, вложенных в тетрадь. Дойдя до конца, Бэзил призадумался. В Нью-Йорке театральный сезон ознаменовался «плутовскими комедиями»; настрой, непринужденность, точный и яркий рисунок двух спектаклей, на которых он побывал, не шли у него из головы. Чрезвычайно двусмысленные для своего времени, эти пьесы выходили дверями и окнами в какой-то другой, безграничный, сверкающий мир, до которого недотягивали ни широтой, ни блеском; именно этот домысленный мир, а не сознательный расчет передрать «Офицера 666»[19] вдохновлял Бэзила на предстоящий подвиг. Вскоре он взял чистый блокнот и, начертав печатными буквами на первой странице «Действие второе», принялся строчить.

Прошло около часа. Несколько раз Бэзил обращался к сборникам анекдотов и к старой «Копилке ума и юмора», где покоились замшелые пуританские сентенции епископа Уилберфорса[20] и Сидни Смита[21]. В тот миг, когда у него в тексте слегка приоткрылась дверь, он услышал тяжелый скрип лестничных ступеней. Вскочив со стула, Бэзил затрясся от ужаса, но не уловил ни малейшего движения; только белый мотылек дергался у застекленной двери, городские куранты вдалеке били полчаса да на дереве возле дома какая-то птица хлопала крыльями.

В половине пятого, отправившись в туалет, Бэзил с изумлением заметил, что за окном уже синеет утро. Значит, он всю ночь просидел без сна. Ему вспомнилось, что хронический недосып ведет к потере рассудка, и он застыл в коридоре, мучительно прислушиваясь к себе, чтобы понять, все ли у него в порядке с головой. Окружающая обстановка показалась ему до странности нереальной; будто в погоне за уходящей ночью, он стремглав бросился обратно в спальню и начал срывать с себя одежду. Напоследок он с сожалением взглянул на стопку рукописей: у него в голове уже созрела вся следующая сцена. В поисках компромисса с неминуемым помешательством он забрался под одеяло и еще целый час продолжал творить.

На другое утро, ближе к полудню, его бесцеремонно разбудила одна из двух немилосердных сестер-шведок, которые теоретически составляли домашнюю прислугу семейства Ли.

— Одиннадцать часов! — гаркнула она. — Пять минут двенадцатого!

— Ну вас, — пробормотал Бэзил. — Что вы мне спать не даете?

— Дак пришли к тебе. — (Он открыл глаза.) — Ты давеча все сливки выдул, — не отставала Хильда. — Матери кофе забелить нечем было.

— Так уж и все! — взвился Бэзил. — Я сам видел, там еще оставалось.

— Те скисли.

— Вот ужас-то! — воскликнул он, садясь. — Ужас!

Она позлорадствовала. И лишь под конец сообщила:

— К тебе Рипли Бакнер.

И удалилась, прикрыв дверь.

— Пусть поднимается сюда! — завопил он ей вслед. — Хильда, неужели трудно дослушать? А писем для меня нет?

Ответа не последовало. Через мгновение к нему влетел Рипли:

— Ничего себе, до сих пор дрыхнешь?

— Всю ночь над пьесой работал. Второе действие почти закончено. — Он указал на свой письменный стол.

— Я насчет этого и пришел, — сказал Рипли. — Мама считает, нам нужно привлечь мисс Халлибертон.

— Это еще зачем?

— Ну, просто чтобы присутствовала.

Слов нет, мисс Халлибертон была вполне приятной особой, которая преподавала французский, обучала игре в бридж, неофициально следила за порядком на молодежных вечеринках и хорошо ладила с детьми, но Бэзил заподозрил, что ее участие внесет в их планы некоторую толику дилетантства.

— Она никому не помешает, — продолжал Рипли, явно цитируя свою мать. — На мне будет общее руководство, ты выступишь режиссером-постановщиком, как договаривались, а она пусть работает суфлером и обеспечивает дисциплину на репетициях. Опять же матери девчонок спасибо скажут.

— Ладно, — нехотя согласился Бэзил. — Слушай, надо бы обсудить актерский состав. Во-первых, нам потребуется главный герой — благородный грабитель по прозвищу Тень. Но под занавес выяснится, что никакой он не грабитель, а молодой повеса, который занялся грабежом на спор.

— Роль прямо для тебя.

— Нет, для тебя.

— Прекрати! Ты же у нас талант, — запротестовал Рипли.

— Я возьму какую-нибудь маленькую роль — на мне весь постановочный процесс.

— Погоди, а разве общее руководство не на мне?

Особенно сложным оказался подбор актрис на женские роли: существовало опасение, что от претенденток не будет отбою. В конце концов на главную роль решили взять Имоджен Биссел; Маргарет Торренс отвели роль ее подружки; а «мисс Сондерс, старая дева, игривая, как кошечка», должна была появиться на сцене в исполнении Конни Дэвис.

Когда Рипли высказал опасение, что кое-кто из девочек обидится, если их не задействовать, Бэзил ввел в пьесу еще горничную и кухарку, «чтобы они по большому счету просто высовывались из кухни», а также медсестру. В доме, столь густо населенном женскими персонажами, даже самый неуловимый благородный грабитель должен был проявить недюжинную сноровку, чтобы остаться тенью.

— Могу назвать тебе двух человек, которые нам определенно не подойдут, — задумчиво произнес Бэзил. — Это Джо Горман и Хьюберт Блэр.

— Я с Хьюбертом Блэром на сцену не выйду, — поддакнул Рипли.

— Я тоже.

Хьюберт Блэр пользовался, можно сказать, феноменальным успехом у девочек, чем вызывал ревнивую неприязнь у Бэзила и Рипли.

Когда они начали обзванивать намеченных исполнительниц, по их замыслам был нанесен первый удар. Оказалось, что у Имоджен Биссел аппендицит и она уезжает в Рочестер, штат Миннесота, откуда вернется только через три недели.

Они призадумались.

— Тогда, наверное, Маргарет Торренс?

Бэзил замотал головой. Он представлял себе Лейлию ван Бейкер более пикантной и более пылкой, чем Маргарет Торренс. Правда, Лейлия, даже в глазах Бэзила, не отличалась особым шиком — ей было далеко до девушек Гаррисона Фишера, украшавших стену возле его шкафчика в школе. И все равно Маргарет Торренс не тянула на эту роль. На нее не потянула бы ни одна из тех, кого можно было за полчаса найти по телефону.

Бэзил отвергал одну кандидатуру за другой. Наконец у него перед глазами замаячило некое личико — будто бы совсем в другой связи, но так настойчиво, что он, хотя и не сразу, выговорил имя.

— Эвелин Биби.

— Кто-кто?

Притом что Эвелин Биби едва исполнилось шестнадцать, ее не по летам заметные прелести подняли ее на уровень компании постарше, и Бэзил заключил, что она вполне сойдет за ровесницу его героини — Лейлии ван Бейкер. Другие варианты тут же померкли, хотя его затея была сродни приглашению на эту роль Сары Бернар.

В полдень они позвонили в дверь семейства Биби; оба впали в ступор, когда им открыла сама Эвелин, которая, вежливо скрывая удивление, пригласила их войти.

Через портьеры гостиной Бэзил вдруг заметил — и узнал — молодого человека в брюках для гольфа.

— Наверное, нам лучше не заходить, — поспешно выговорил он.

— В другой раз придем, — добавил Рипли.

Они дружно ринулись к выходу, но Эвелин преградила им путь.

— Что за глупости! — воспротивилась она. — Это всего лишь Энди Локхарт.

Всего лишь Энди Локхарт: в восемнадцать лет — чемпион Западной лиги по гольфу, капитан бейсбольной команды первокурсников, красавец, баловень судьбы, живой символ блестящего, притягательного мира Йеля! Целый год Бэзил подражал его походке и безуспешно учился бренчать на пианино по слуху, как это с легкостью делал Энди Локхарт.

После неудачной попытки к бегству они бочком просочились в комнату. Намеченный план вдруг обернулся наглостью и абсурдом.

Войдя в их положение, Эвелин попыталась свести дело к шутке.

— Давно пора меня навестить, — сказала она Бэзилу. Я по вечерам сижу одна дома, поджидаю тебя — с того самого дня, когда у Дэвисов была танцулька. Что же ты так долго не появлялся?

Он тупо уставился на нее, не в силах даже изобразить улыбку, и пробормотал:

— Поджидаешь, как же.

— Да, представь себе. Садись, рассказывай, почему ты меня не вспоминал! Не иначе как ухлестывал за красавицей Имоджен Биссел.

— Как я понимаю… — начал Бэзил. — От кого-то я слышал, что она поехала в другой город насчет аппендицита… то есть…

Голос его почти заглох, когда Энди Локхарт сел за рояль и взял серию задумчивых аккордов, из которых тут же родился матчиш, эксцентричный пасынок танго. Эвелин отодвинула ногой ковер, слегка подобрала юбки и бойко прошлась по кругу, отбивая чечетку.

Не сводя с нее глаз, Бэзил и Рипли замерли на диване, как валики. Она стала почти красавицей, с довольно крупными чертами лица и здоровым, свежим цветом кожи, под которой, наверное, легким смехом заливалось сердце. Ее голос и гибкая фигурка постоянно разыгрывали пародии, без устали имитировали каждый звук, каждое подмеченное движение; доходило до того, что даже недоброжелатели признавали: «Эвелин кого угодно рассмешит».

В довершение своего танца она притворно споткнулась и ухватилась за рояль; Бэзил и Рипли прыснули. Заметив, что они мало-мальски освоились, она уселась рядом и еще раз насмешила их, когда виновато сказала:

— Ну простите, не удержалась.

— Мы готовим театральную постановку и приглашаем тебя на главную роль, ты согласна? — в порыве внезапного безрассудства решился Бэзил. — Сцену предоставит школа Мартиндейл, а сборы пойдут в Фонд младенчества.

— Бэзил, это так неожиданно!

Энди Локхарт повернулся к ним от рояля:

— Что еще за постановка — шоу менестрелей?[22].

— Ну почему же, у нас плутовская комедия, называется «Пойманная тень». Репетировать будем с мисс Халлибертон. — Только теперь он понял, как удобно использовать это имя для прикрытия.

— А почему бы не взять нормальную пьесу — к примеру, «Личный секретарь»? У нас в школе ее в прошлом году ставили.

— Нет, это не обсуждается, — без промедления ответил Бэзил. — Мы будем ставить пьесу моего собственного сочинения.

— Ты сам написал пьесу? — воскликнула Эвелин.

— Да.

— Бо-о-оже ты мой! — произнес Энди.

Он снова прошелся по клавишам.

— Соглашайся, Эвелин, — наступал Бэзил. — Репетиции продлятся всего три недели, зато у тебя будет главная роль.

Она рассмеялась:

— Ну нет. У меня не получится. Может, возьмешь на эту роль Имоджен?

— Говорю же тебе, она приболела. Послушай…

— А Маргарет Торренс?

— Мне нужна именно ты.

Тронутая непосредственностью этого призыва, она заколебалась. Но тут к ней с издевательской усмешкой повернулся от рояля герой чемпионата Западной лиги гольфа, и Эвелин покачала головой:

— Ничего не выйдет, Бэзил. Мне, скорее всего, придется ехать с родителями в другой штат.

Бэзил и Рипли нехотя поднялись с дивана:

— Эх, как было бы здорово, если б ты сыграла в этой пьесе, Эвелин.

— Да я бы с радостью.

Бэзил помялся, лихорадочно пытаясь что-нибудь придумать; ему до смерти хотелось заручиться ее согласием; да что там говорить, без нее вся затея уже казалась бессмысленной. И тут у него с языка сорвался отчаянный довод:

— Ты была бы ослепительна. Понимаешь, главного героя у нас будет играть Хьюберт Блэр.

Затаив дыхание, Бэзил наблюдал, как ее решимость идет на убыль.

— До свидания, — сказал он.

Она проводила их до дверей, а потом вышла с ними на террасу, слегка хмурясь.

— Как ты сказал, сколько продлятся репетиции? — задумчиво спросила она.

II.

Августовским вечером, три дня спустя, Бэзил проводил читку пьесы для своей труппы на веранде дома мисс Халлибертон. Он нервничал, и поначалу его перебивали криками «Громче!» или «Не тарахти!». Когда же слушателей увлекла перепалка двух комичных мошенников (их реплики в свое время благополучно послужили Веберу и Филдсу[23]), чтение прервал запоздалый приход Хьюберта Блэра.

Хьюберту исполнилось пятнадцать; парень он был довольно пустой, если не считать двух-трех преимуществ, которые достались ему с избытком. Впрочем, одно достоинство предполагает наличие других, и юные девы всегда откликались на малейшие его прихоти, мирясь с присущей ему ветреностью и даже не надеясь пробить броню врожденного равнодушия. Они не могли противиться его безудержному самомнению, ангельскому виду, за которым скрывался талант расчетливой изворотливости, и редкостному изяществу. Длинноногий, прекрасно сложенный, он обладал акробатической координацией движений, какая обычно бывает свойственна тем, у кого «центр тяжести ближе к земле». Он все время находился в движении, смотреть на него было сплошным удовольствием, и Эвелин Биби оказалась не единственной девушкой постарше, которая, разглядев его тайные задатки, долгое время к нему присматривалась, и отнюдь не из чистого любопытства.

Сейчас он стоял в дверях, придав своей круглой, наглой физиономии фальшиво-благоговейное выражение.

— Извините, — произнес он, — это Первая методистско-епископальная церковь? — (Тут все засмеялись, даже Бэзил.) — Я просто не знал. Думал, либо церковь не та, либо скамья занята.

Они снова рассмеялись, хотя и с некоторым смущением. Бэзил выждал, пока Хьюберт усаживался рядом с Эвелин Биби. Затем читка возобновилась, но слушатели как околдованные глазели на Хьюберта, который пытался балансировать на задних ножках стула. Под этот скрипучий аккомпанемент Бэзил вынужден был продолжать. В конце концов он отчаялся («Давай, что ли, тебя послушаем, Хьюб»), и общее внимание опять переключилось на пьесу.

Бэзил читал более часа. Когда он в конце концов закрыл тетрадь и смущенно поднял взгляд, на веранде раздались внезапные аплодисменты. Он тщательно следовал всем канонам, и результат, при всем своем гротеске, в самом деле получился увлекательным: пьеса состоялась. Потом он еще задержался, поболтал с мисс Халлибертон и отправился домой сквозь августовскую тьму, сияя от восторга и понемногу репетируя про себя.

В течение первой недели репетиции сводились к тому, что Бэзил метался от сцены в зрительный зал и обратно, крича: «Нет! Смотри, Конни, ты должна входить вот так!» А потом стало происходить непредвиденное. Как-то раз на репетицию заявилась миссис ван Шеллингер, которая, дождавшись окончания, провозгласила, что не позволит Глэдис играть в «пьесе про негодяев». У нее созрело предложение избавиться от криминального элемента — например, заменить двух комических мошенников «двумя забавными фермерами».

Бэзил выслушал это с ужасом. После ее ухода он заверил мисс Халлибертон, что менять ничего не будет. К счастью, вставную роль кухарки удалось вычеркнуть без особого ущерба, но отсутствие Глэдис сказалось в другом. Она, «самая благовоспитанная девочка в городе», была спокойной и покладистой; с ее уходом на репетициях начался форменный бедлам. Те, кому достались лишь скупые реплики («Пойду спрошу миссис ван Бейкер, сэр» в первом акте или «Нет, мэм» — во втором), пускались во все тяжкие от безделья. Так произошло и теперь:

— Прошу, уймите эту собаку или отведите ее домой!

Или:

— Где горничная? Не спи, Маргарет, умоляю!

Или:

— Что тут смешного? Чего вы ржете?

Все труднее и труднее становилось проявлять такт в отношении Хьюберта Блэра. Если не считать его нежелания учить роль, он был вполне удовлетворительным персонажем, но вне сцены с ним не было сладу. Он без конца разыгрывал собственные сценки перед Эвелин Биби: гонялся за ней по залу с видом пылкого влюбленного, бросал через плечо арахис с таким расчетом, чтобы орехи откуда ни возьмись летели на сцену. Когда постановщики призывали его к порядку, он бормотал: «Да заткнись ты!» — причем так, чтобы Бэзил не слышал, но догадывался.

Зато Эвелин Биби оправдала все ожидания. На сцене она привлекала к себе всеобщее трепетное внимание, и Бэзил, отдавая ей должное, дописал ее роль. Он завидовал полусентиментальному удовольствию, которое Эвелин и Хьюберт получали от совместных сцен, и терзался смутной, обезличенной ревностью, когда эти двое после репетиций почти каждый раз вместе садились в автомобиль Хьюберта.

Так продолжалось две недели; а однажды Хьюберт, опоздав на час, кое-как отыграл первое действие и сообщил мисс Халлибертон, что идет домой.

— Зачем? — призвал его к ответу Бэзил.

— Дела есть.

— Важные?

— А тебе обязательно знать?

— Да, обязательно, — вспылил Бэзил, но тут вмешалась мисс Халлибертон.

— Никто не должен сердиться. Хьюберт, Бэзил просто хочет сказать… если дело не очень важное… ну, мы ведь все чем-то жертвуем ради успеха нашей пьесы.

Хьюберт всем своим видом изображал скуку.

— Мне надо в город — отец просил за ним заехать.

Он холодно посмотрел на Бэзила, словно подначивая его оспорить правдивость такого объяснения.

— Но ты и так на час опоздал — почему? — не унимался Бэзил.

— Потому что пришлось помогать матери.

Вокруг них уже собралась кучка наблюдателей, и Хьюберт обвел их победным взглядом. Речь шла о священной обязанности, и только Бэзил понимал, что это пустая отговорка.

— Чушь! — бросил он.

— Это ты так считаешь… Пузырь.

Сверкая глазами, Бэзил на шаг подступил к нему:

— Что ты сказал?

— Я сказал «Пузырь». Это же твоя школьная кличка, разве нет?

Что правда, то правда. Прозвище тянулось за ним из школы. Побледнев от ярости, он в то же время ощутил неизбывную беспомощность, когда понял, что прошлое всегда будет идти за ним по пятам. Вокруг него сомкнулось кольцо насмешливых и любопытных школьных физиономий.

— Уходи! — сдавленным голосом выговорил Бэзил. — Чего ждешь? Иди отсюда!

Хьюберт в который раз хохотнул, но счел за лучшее отступить, когда Бэзил сделал еще один шаг.

— Я твою пьесу в гробу видел. С самого начала.

— Вот и уходи!

— Что ты, Бэзил! — Рядом с ними взволнованно засуетилась мисс Халлибертон.

Но Хьюберт опять разразился смехом и поискал глазами свою кепку.

— Балаган этот меня не колышет, — фыркнул он.

Неторопливо и франтовато повернувшись, он вразвалку вышел за дверь.

В тот вечер его роль читал Рипли Бакнер, но репетиция не задалась. Мисс Биби играла без огонька, остальные сбивались в кучки и перешептывались, умолкая при виде Бэзила. После репетиции мисс Халлибертон, Рипли и Бэзил держали совет. Когда Бэзил решительно отказался взяться за главную роль, было решено доверить ее некоему Майаллу де Беку, которого немного знал Рипли; этот парень снискал себе славу в театральных постановках Центральной гимназии.

Однако следующий день нанес им непоправимый удар. Эвелин, краснея и смущаясь, объяснила Бэзилу и мисс Халлибертон, что у ее родных изменились планы, они всей семьей уезжали ровно через неделю, так что она и в самом деле не могла участвовать в спектакле. Бэзилу все стало ясно. Надолго удержать ее мог только Хьюберт.

— Прощай, — угрюмо сказал Бэзил.

Устыдившись при виде его нескрываемого отчаяния, Эвелин попыталась оправдаться:

— Честное слово, я не смогу. Ой, Бэзил, мне так неприятно!

— Может быть, ты проводишь родителей, а сама поживешь недельку в моем доме? — невинно предложила мисс Халлибертон.

— Нет, вряд ли. Отец требует, чтобы мы поехали все вместе. Это единственная причина. Иначе я бы осталась.

— Ясно, — сказал Бэзил. — Прощай.

— Бэзил, ты не сердишься? — На нее накатило раскаяние. — Я все сделаю, чтобы вас поддержать. Еще неделю буду приходить на репетиции, а когда найдете мне замену, помогу той девочке войти в роль. Но отец говорит, что мы должны ехать.

Напрасно Рипли после той репетиции старался поднять дух Бэзила, выдвигая предложения, которые с презрением отметались. Маргарет Торренс? Конни Дэвис? Они даже со своими ролями не справлялись. Бэзила преследовала мысль, что его планы рушатся на глазах.

Домой он пришел раньше обычного. Удрученно сел у окна в своей комнате и стал смотреть, как в соседском дворе одиноко играет маленький сынишка Барнфильдов. Мама вернулась в пять и немедленно почувствовала его подавленность.

— Тедди Барнфильд корь подхватил, — сообщила она, пытаясь его отвлечь. — Потому-то и играет сейчас в одиночестве.

— Неужели? — безучастно откликнулся он.

— Болезнь несмертельная, но ужасно заразная. Ты переболел ею в семь лет.

— Хм…

Она помедлила:

— Из-за пьесы расстраиваешься? Что-то случилось?

— Нет, мама. Просто хочется побыть одному.

Через некоторое время он встал и отправился в ближайший киоск, торговавший газировкой и прочими напитками, чтобы выпить стакан солодового молока. У него в голове зрела идея пойти к мистеру Биби и попросить, если можно, отложить семейную поездку. Но где гарантия, что у Эвелин действительно не было другой причины? Его ход мыслей прервало появление одиннадцатилетнего брата Эвелин, который бежал по улице ему навстречу.

— Приветик, Хэм. Я слышал, вы уезжаете?

Хэм кивнул:

— Через неделю. На море поедем.

Бэзил испытующе посмотрел на мальчика, словно тот, в силу близости к Эвелин, имел власть распоряжаться ее перемещениями.

— А сейчас куда направляешься? — спросил он.

— К Тедди Барнфильду, играть.

— Что? — воскликнул Бэзил. — Разве ты не знаешь…

Он осекся. Его осенила дерзкая, преступная мысль; в памяти всплыли мамины слова: «Болезнь несмертельная, но ужасно заразная». Если Сэм Биби подхватит корь, то Эвелин не сможет уехать…

Решение было скоропалительным и хладнокровным.

— Тедди у себя на заднем дворе играет, — подсказал он. — Если хочешь попасть прямо к нему, не проходя через весь дом, сверни вот здесь, а дальше пройдешь переулком, понял?

— Понял. Спасибо, — купился Сэм.

Мальчонка свернул за угол и оказался в переулке; Бэзил с минуту смотрел ему вслед, четко сознавая, что совершил самую большую подлость в своей жизни.

III.

Неделю спустя миссис Ли позвала Бэзила ужинать раньше обычного, приготовив его любимые блюда: бефстроганов с жареным картофелем, ломтики персиков со сливками, шоколадный торт.

Каждые пять минут Бэзил начинал волноваться:

— Ой! Который час? — и выбегал в прихожую посмотреть на часы. — А эти часы правильно показывают? — с неожиданным подозрением допытывался он. Никогда прежде его не занимал этот вопрос.

— Абсолютно правильно. Если будешь давиться едой, получишь несварение желудка и скомкаешь свою роль.

— Как тебе программка? — в третий раз спрашивал он. — «Рипли Бакнер-младший представляет: комедия Бэзила Дюка Ли „Пойманная тень“».

— По-моему, очень мило.

— На самом деле ничего он не представляет.

— Тем не менее звучит очень достойно.

— Интересно, который час? — забеспокоился он.

— Только что было десять минут седьмого — ты сам сказал.

— Наверное, пора собираться.

— Доедай персики, Бэзил. Нельзя же играть на пустой желудок.

— Мне играть не придется, — терпеливо произнес он. — У меня крошечная роль, ее могло бы вообще…

Объяснить было сложно.

— Пожалуйста, мама, Не улыбайся мне, когда я выйду на сцену, — попросил он. — Веди себя так, будто я чужой человек.

— Но поздороваться-то можно будет?

— Что?

Шутка до него не дошла. Он попрощался. Изо всех сил стараясь переварить не ужин, а собственное сердце, которое почему-то провалилось в желудок, Бэзил направился в сторону школы Мартиндейл.

Когда в потемках замаячили ее желтые окна, волнение сделалось нестерпимым; школа ничем не напоминала то здание, куда он как ни в чем не бывало входил на протяжении трех недель. В гулком коридоре каждый шаг отдавался многозначительным, зловещим эхом; наверху был только сторож, которой расставлял рядами стулья, а Бэзил тем временем мерил шагами пустую сцену, пока не появился кое-кто еще.

Это был Майалл де Бек, рослый, сметливый, не слишком приятный юноша, которого они выдернули с Лоуэр-Крэст-авеню для исполнения главной роли. Не проявляя ни малейшей нервозности, Майалл даже попытался втянуть Бэзила в какой-то легкомысленный треп. Хотел узнать мнение Бэзила: не сильно ли будет возражать Эвелин Биби, если он как-нибудь ее проведает, когда они отыграют спектакль. Бэзил предположил, что не сильно. Потом Майалл похвастался, что у него есть приятель, которому отец, владелец пивоваренного завода, купил двенадцатицилиндровый автомобиль.

Бэзил сказал:

— Ого!

Без четверти семь появились стайки участников: Рипли Бакнер привел шестерых ребят, которые по его просьбе взяли на себя обязанности билетеров и распорядителей; прибыла мисс Халлибертон, стараясь излучать спокойствие и уверенность; с обреченным видом зашла Эвелин Биби, чей взгляд, адресованный Бэзилу, словно говорил: «Похоже, я все-таки доведу дело до конца».

Мальчиков гримировал Майалл де Бек, а девочек — мисс Халлибертон. Бэзил вскоре убедился, что мисс Халлибертон ни бельмеса не смыслит в этом деле, но, учитывая ее волнение, проявил дипломатичность и ничего не сказал, а только препроводил каждую из девочек к Майаллу де Беку, чтобы тот исправил огрехи мисс Халлибертон.

У Билла Кампфа, подглядевшего в просвет между крыльями занавеса, вырвался непонятный возглас, и Бэзил тут же оказался рядом. В зрительный зал провели высокого лысого человека в очках, который занял место в самой середине и стал изучать программку. Этот господин являл собой публику. Его цепкий взгляд, таинственный и непредсказуемый, мог вынести вердикт как о провале, так и об успехе пьесы. Ознакомившись с программкой, он снял очки и огляделся. Вошли две старушки с малолетними внуками, а сразу за ними — еще с десяток зрителей.

— Эй, Рипли, — шепотом позвал Бэзил, — распорядись, чтобы детей сажали в первые ряды.

Натягивая полицейскую форму, Рипли поднял голову, и длинные черные усы, приклеенные к его верхней губе, возмущенно дрогнули.

— Давным-давно распорядился.

Зал быстро заполнялся и уже гудел от голосов. Малышня в первом ряду прыгала на стульях, а взрослые перекликались и переговаривались, за исключением пары десятков бессловесных кухарок и горничных, чопорно рассевшихся в разных рядах.

Полная готовность наступила неожиданно. В это с трудом верилось. «Стойте! Стойте! — едва не вскричал Бэзил. — Не может быть. Наверняка что-то не так… всегда бывают какие-то ляпы», но приглушенный свет вкупе с мелодией «Жди меня в тени», исполняемой скрипкой и роялем из оркестра Гейера, заставил его прикусить язык. Мисс Сондерс, Лейлия ван Бейкер и Эстелла Кэрредж, подружка Лейлии, уже расселись по местам на сцене, а мисс Халлибертон со своим суфлерским блокнотом стояла за кулисами. Мелодия внезапно доиграла, и болтовня в первых рядах прекратилась.

«Господи! — пронеслось в голове у Бэзила. — Господи!».

Подняли занавес. Откуда-то поплыл чистый голос. Неужели это заговорила незнакомая троица на сцене?

— Я это сделаю, мисс Сондерс. Поверьте, я это сделаю!

— Но, мисс Лейлия, мне представляется, что в наше время читать газеты — неподобающее занятие для приличных девушек.

— Ну и что! Я хочу все знать об этом удивительном благородном грабителе по прозвищу Тень.

Спектакль и вправду шел своим чередом. Бэзил даже не успел сообразить, что сейчас в зале раздастся смех, — это Эвелин передразнивала мисс Сондерс у нее за спиной.

— Бэзил, ваш выход, — шепнула мисс Халлибертон. Бэзил и Билл Кампф, мошенники, схватили под руки Виктора ван Бейкера, беспутного хозяйского сына, и приготовились втащить его в дверь.

Как ни странно, выход на сцену под десятками ободряющих взглядов получился совершенно естественным. Мимо Бэзила проплыло мамино лицо, а потом и другие лица, которые он узнал и запомнил.

В какой-то момент Билл Кампф забыл свой текст, но Бэзил не растерялся и тут же подхватил реплику.

Этой репликой Бэзил особенно гордился, но из публики не донеслось ни смешка, ни шелеста. Зато в следующий миг, когда Билл Кампф утер лоб носовым платком и в страхе уставился на красные пятна грима, зал взревел Ничего не поделаешь — театр.

Настал черед первой ключевой картины. На затемненной сцене медленно поднялась оконная рама, и на подоконник влез Майалл де Бек «во фраке и в цилиндре». Он с осторожностью прошел на цыпочках от одного края сцены до другого, и тут появилась Лейлия ван Бейкер. Сначала она перепугалась, но он внушил ей, что по дружбе зашел к ее брату Виктору. Они разговорились. Лейлия не без наивности, но с чувством призналась, что восхищается грабителем по прозвищу Тень, о котором прочла в газете. При этом она выразила надежду, что сегодня Тень не появится у них в доме, потому как все фамильные драгоценности в данный момент находятся вот здесь, в сейфе, справа.

Незнакомец был голоден. В тот вечер он опоздал к ужину и не нашел, где бы подкрепиться. Не угодно ли ему молока с печеньем? О, это предел мечтаний. Не успела она выйти из комнаты, как он опустился на колени перед сейфом и стал возиться с замком, ничуть не смущаясь прозаическим словом «пирожки», выведенным краской по трафарету на дверце сейфа. Дверца распахнулась, но тут он заслышал шаги и успел ее захлопнуть прежде, чем вернулась Лейлия, неся молоко с печеньем.

Они помедлили, явно симпатизируя друг другу. Вошла мисс Сондерс, похожая на кошечку, и была представлена. Публика взревела, когда Эвелин вновь тишком изобразила повадки старой девы. Один за другим подтянулись и прочие домочадцы, которые тоже удостоились знакомства с незваным гостем. Но что это? Громкий стук в дверь — и врывается Маллиган, полицейский.

Дали занавес. Первые ряды — младшие братья и сестры актеров — заходились от восторга. Все занятые в спектакле вышли на поклоны. В следующий миг Бэзил и Эвелин Биби оказались на сцене вдвоем. Она облокотилась на стол — усталая раскрашенная кукла.

— Ай да Бэзил! — выговорила она.

Эвелин не до конца простила его за то, что он поймал ее на слове, когда из-за болезни младшего братишки, подхватившего корь, им пришлось отложить семейное путешествие, и Бэзил тактично обходил ее стороной, но сейчас их объединил теплый свет волнения и успеха.

— Ты была великолепна, — сказал он. — Великолепна! На мгновение он смешался. Ему никогда не удавалось добиться ее расположения: ей нужен был парень, похожий на нее, — способный воздействовать на чувства, такой как Хьюберт Блэр.

Интуиция подсказывала ей, что Бэзил обладает какими-то туманными достоинствами, однако его бесконечные попытки заставить людей думать и чувствовать, как ему хочется, внушали ей тревогу и опаску. Но почему-то сейчас, в мягких вечерних огнях, они потянулись друг к другу и мирно поцеловались; с того момента, как у них исчезли поводы для раздоров, они сделались друзьями на всю жизнь.

Когда вновь поднялся занавес и началось второе действие, Бэзил ускользнул из-за кулис, сбежал вниз по одной лестнице и взлетел вверх по другой, ведущей ко входу в зал; там он остановился и стал смотреть на сцену из темноты. Он беззвучно смеялся, когда смеялась публика, и наслаждался так, словно видел эту пьесу впервые.

Во втором и в третьем действии были очень похожие картины. В каждой из них мисс Сондерс заставала врасплох Тень, когда тот оставался на сцене в одиночестве. Майалл де Бек, у которого было всего десять дней на подготовку роли, вечно сбивался с одной картины на другую, но Бэзил оказался совершенно не готов к тому, что сейчас произошло. Завидев Конни, Майалл выпалил реплику из третьего действия, и Конни машинально продолжила в том же духе.

Другие актеры от волнения совсем запутались и в середине второго действия начали разыгрывать третье. Это получилось настолько стремительно, что Бэзил лишь смутно почувствовал какую-то нестыковку. Он тут же бросился вниз по одной лестнице, вверх по другой, ворвался за кулисы и прокричал:

— Занавес! Дайте занавес!

Мальчики, в ужасе приросшие к месту, схватились за тросы. В следующую минуту Бэзил, с трудом переводя дыхание, уже стоял лицом к публике.

— Дамы и господа, — начал он, — в актерском составе были замены, и в результате сейчас произошла накладка. С вашего разрешения мы сыграем эту картину заново.

Когда он уходил за кулисы, по рядам пробежали смешки и аплодисменты.

— Давай, Майалл! — взволнованно скомандовал он. — На сцене ты один. Твоя реплика: «Хочу проверить подлинность этих драгоценностей».

Положение тотчас же было исправлено. Мисс Халлибертон в полубессознательном состоянии приняла у кого-то из рук стакан воды, и по окончании второго действия вся труппа опять вышла на поклоны. А через двадцать минут спектакль закончился. Главный герой прижал к груди Лейлию ван Бейкер, открыв ей, что он и есть Тень, «причем отныне — пойманная Тень»; занавес взмывал и опускался, взмывал и опускался; мисс Халлибертон силком вытащили на сцену, и по проходам устремились билетеры, нагруженные букетами цветов. На этом официальная часть завершилась; артисты со всех сторон принимали поздравления, смеялись и важничали, радостно смешиваясь со зрителями. К Бэзилу подошел незнакомый старичок, который пожал ему руку и сказал: «Когда-нибудь вы нас удивите, молодой человек», а репортер из местной газеты уточнил, правда ли, что Бэзилу пятнадцать лет. Возможно, такая реакция его огорчила и даже деморализовала, но это быстро забылось. Когда толпа рассеялась и последние зрители, сказав ему что-то на прощанье, покинули зал, он уже почувствовал, как в душе образовалась немыслимая пустота. Все кончилось, минуло, ушло в небытие — творчество, интерес, азарт. Эта опустошенность была подобна страху.

— Спокойной ночи, мисс Халлибертон. Спокойной ночи, Эвелин.

— Спокойной ночи, Бэзил. Поздравляю, Бэзил. Спокойной ночи.

— Где мой плащ? Спокойной ночи, Бэзил.

— Оставьте, пожалуйста, костюмы на сцене. Завтра их нужно вернуть.

Ушел он едва ли не последним, еще раз поднявшись на сцену и обведя взглядом опустевший зал. Его дожидалась мама, и они вместе отправились домой сквозь первую ночную прохладу этого лета.

Я считаю, все было просто замечательно. Ты доволен? — (Он помедлил с ответом.) — Тебе не понравилось?

— Понравилось. — Бэзил отвернулся.

— Так в чем же дело?

— Ни в чем.

А после:

— На самом деле никого это не волнует, правда ведь?

— Что именно?

— Да все.

— Всех волнуют разные вещи. Меня, например, волнуешь ты.

Он инстинктивно вывернулся из-под руки, протянувшейся, чтобы погладить его по голове.

— Не надо. Я совершенно не о том.

— Ты переутомился, дорогой мой.

— Ничего подобного. Просто мне тоскливо.

— Не грусти. Знаешь, люди подходили ко мне после спектакля…

— Ох, это все уже позади. Не надо… никогда больше об этом не заговаривай.

— Тогда что тебя мучает?

— Да так, один мальчонка.

— Какой мальчонка?

— Да шкет один, Хэм… ты не поймешь.

— Вот придем домой — залезешь в горячую ванну, чтобы успокоить нервы.

— Обязательно.

Дома он рухнул прямо на диван и тут же уснул крепким сном. Мать в нерешительности остановилась. Потом укрыла его одеялом, а сверху пледом, подсунула под непокорную голову подушку и ушла наверх.

Там она долго стояла на коленях подле кровати.

— Помоги ему, Господи! Помоги ему, — молилась она, — ибо он нуждается в помощи, которой я уже дать не могу.

Безупречная жизнь.

I.

Когда он, еще слегка усталый, вошел в столовую — после душа свободная одежда приятно холодила тело, — вся школа разом вскочила, чтобы его поприветствовать, и аплодисменты не смолкали, пока он не сел на свое место. От одного конца стола до другого все подались вперед и расцвели улыбками:

— Молодчина, Ли. Ты не виноват, что мы проиграли.

Бэзил и сам знал, что не подкачал. Вплоть до финального свистка каждое затраченное усилие непостижимым образом заряжало его энергией. Но свой успех он оценил не сразу, хотя какие-то мелкие эпизоды врезались в память. Например, когда грубиян-такл[24] из команды Эксетера, вытянувшись в полный рост на линии, скомандовал: «Прессуем этого квотера![25] Он дрейфит», Бэзил выкрикнул: «Твоя бабка дрейфит!» — и линейный судья, слышавший брошенное Бэзилу ложное обвинение, добродушно усмехнулся. На протяжении этого великолепного часа противники оставались для него бестелесными и безобидными; они наваливались на Бэзила штабелями, но он все равно бросался им наперерез, не чувствуя столкновений и думая лишь о том, как бы поскорее вскочить на ноги, чтобы снова подчинить себе два зеленых акра.

В конце первой половины матча он без помех пробежал шестьдесят ярдов и сделал тачдаун[26], но уже прозвучал свисток, и тачдаун не засчитали. Для ребят из Сент-Реджиса это был коронный момент игры. В команде соперников игроки оказались тяжелее каждого из них фунтов на десять; в последней четверти ребята как-то разом выдохлись, и команда Эксетера заработала два тачдауна, торжествуя победу над школой, где всего-то сто тридцать пять учеников.

После обеда, когда ученики выходили из столовой, тренер Эксетера подошел к Бэзилу и сказал:

— Ли, это, пожалуй, лучшая игра школьного квотер-бека из всех, что мне доводилось видеть, а уж я на своем веку повидал немало.

Потом Бэзила жестом подозвал доктор Бейкон. Рядом с ним стояли двое выпускников Сент-Реджиса, которые специально приехали в тот день из Принстона.

— Потрясающая игра, Бэзил. Мы все гордимся нашей командой и… э-э… в особенности… тобой. — А потом, как будто похвала прозвучала бестактно, поспешил оговориться: — Как и всеми остальными.

Доктор Бейкон представил его бывшим питомцам школы. Об одном из них, Джоне Грэнби, Бэзил был наслышан. Говорили, что Грэнби — заметная фигура в Принстоне; это был серьезный, привлекательный, достойный молодой человек, с подкупающей улыбкой и открытым взглядом широко распахнутых голубых глаз. Он окончил Сент-Реджис еще до того, как Бэзил туда поступил.

— Потрясающе, Ли! — (Из вежливости Бэзил скромно отнекивался.) — Хочу узнать, не найдется ли у тебя свободной минутки, чтобы мы могли побеседовать.

— Да, конечно, сэр. — Бэзил был польщен. — В любое удобное для вас время.

— Предлагаю встретиться около трех и немного пройтись. В пять у меня поезд.

— С большим удовольствием.

Окрыленный, он прибежал в корпус для старшеклассников и влетел к себе в комнату. Всего год назад его в грош не ставили — Пузырь Ли. Теперь если кто и называл его Пузырем, то крайне редко, по забывчивости; ошибку тут же исправляли.

Когда он проходил мимо Митчелл-Хауса, какой-то шкет высунулся из окна и прокричал: «Классная игра!» Чернокожий садовник, подстригавший живую изгородь, заулыбался: «Вы их почти в одиночку порвали!» Не остался в стороне и мистер Хикс, воспитатель, который громогласно заявил из своего кабинета: «Тебе должны были засчитать последний тачдаун! Форменное безобразие!» Золотисто-студеный октябрьский денек в сизой дымке бабьего лета располагал к мечтам о грядущей славе, о триумфальных шествиях по городам, о романтических встречах с загадочными, почти неземными девушками. Бэзила сморила целительная дремота, в которой он расхаживал туда-сюда, повторяя обрывки фраз: «…лучшая игра школьного квотербека…», «Твоя бабка дрейфит!..», «Еще один офсайд — и получишь пинка по жирной заднице!».

Тут его разобрал смех — он даже перекатился на другой бок. Угроза была адресована Хряку Корригану, который в перерыве извинился; но не далее как в прошлом году Бэзил еще удирал от него по лестнице.

В три часа он встретился с Джоном Грэнби, и они отправились по Грюнвальдской дороге, вдоль длинной и низкой краснокирпичной стены, которая, как в романе «Широкое шоссе»[27], в погожие дни звала Бэзила навстречу приключениям. Джон Грэнби завел было разговор о Принстоне, но вскоре понял, что Бэзил в глубине души лелеет идеальный образ Йеля, и не стал развивать эту тему Вскоре на его красивом лице заиграла мечтательность — улыбка, в которой будто бы отражался другой, более лучезарный мир.

— Ли, я люблю школу Сент-Реджис, — неожиданно заявил он. — Здесь прошли лучшие годы моей жизни. Я перед ней в неоплатном долгу. — Ответа не последовало, и Грэнби резко повернулся к Бэзилу. — Скажи: сознаешь ли ты, сколь многое способен для нее сделать?

— Кто? Я?

— Ответь: ты хотя бы понимаешь, какой резонанс имела в школе твоя великолепная игра?

— Не так уж здорово я играл.

— Иного ответа я от тебя не ждал, — со значением провозгласил Грэнби, — но ты скромничаешь. Ладно, мы встретились не для того, чтобы я пел тебе дифирамбы. Прежде всего я хочу понять, ощущаешь ли ты в себе способность творить добро. Иначе говоря, способность оказывать влияние на других ребят, чтобы обратить их к непорочной, честной, достойной жизни.

— Как-то я об этом не думал. — Бэзил был порядком озадачен. — Никогда не задумывался…

Грэнби эффектным жестом похлопал его по плечу:

— После сегодняшней игры на тебе лежит ответственность, уклониться от которой невозможно. Отныне ты хотя бы отчасти в ответе за каждого твоего соученика, который бегает за спортзал курить и распространяет вокруг себя запах никотина; отныне ты несешь долю ответственности за каждое бранное слово или богохульство, а также за хищение чужого имущества: в школе участились кражи молока и съестных припасов из кладовой.

Он умолк. Бэзил, нахмурившись, уставился прямо перед собой.

— Ну и дела! — вырвалось у него.

— Это очень серьезно, — сверкая глазами, продолжал Грэнби. — Мало кто из школьников располагает такими возможностями, как ты. Хочу тебе кое-что рассказать. В Принстоне я познакомился с двумя студентами, которые губили себя пьянством. Проще всего было бы сказать: «Мое дело — сторона» — и дать им пойти ко дну, однако, заглянув себе в душу, я понял, что так нельзя. Тогда я откровенно высказал им все, что думал, после чего у этих юношей, во всяком случае у одного, отбило всякую охоту к спиртному.

— У нас в школе, по-моему, пьющих нет, — возразил Бэзил. — Правда, был один чудик по фамилии Бейтс, так его в прошлом году исключили…

— Не важно, — перебил Джон Грэнби. — От курения один шаг до пьянства, а от пьянства… к другим порокам.

Битый час Грэнби вещал, а Бэзил слушал; он все глубже погружался в свои мысли, а кирпичная стена вдоль дороги и тяжелые от плодов яблоневые ветви, нависающие сверху, с каждой минутой теряли свою яркость. Его в самое сердце поразило, как он про себя выразился, истинное бескорыстие человека, взвалившего чужие заботы на свои плечи. Грэнби опоздал на поезд, но заверил, что это не имеет значения, коль скоро ему удалось заронить в душу Бэзила семена ответственности за других.

В благоговейном трепете, просветленный, уверенный, Бэзил вернулся в школьное общежитие. Прежде он считал себя довольно скверным человечишкой; если ему и попадался (разве что в возрасте десяти лет) какой-нибудь похожий на него персонаж, то это был Проныра Гарри[28] из газетных комиксов. Да, Бэзил отличался склонностью к размышлениям, но размышления эти были темными и беспредметными, далекими от этических принципов Реальную власть имел над ним только страх — страх лишиться своих достижений и авторитета.

Но встреча с Джоном Грэнби произошла в знаменательный момент. После утреннего триумфа школьная жизнь уже не сулила ничего большего, а тут возникло кое-что новое. Стать безупречным внешне и внутренне; как выразился Грэнби — вести безупречную жизнь. Грэнби обрисовал ему эту безупречность, не забыв подчеркнуть даруемые ею материальные вознаграждения, такие как почет и влияние в студенческой среде; воображение тут же перенесло Бэзила далеко в будущее. Вот, например: подходит его очередь на вступление в тайное сообщество студентов Йеля «Череп и кости»[29], но он с мягкой, грустной улыбкой — примерно такой же, как у Джона Грэнби, — уступает это место своему однокашнику, который сильнее жаждал этой чести; толпа сдержанно рыдает. А чуть позже, в возрасте двадцати пяти лет, во время церемонии вступления в должность, он обращается к нации со ступеней Капитолия и видит вокруг море лиц, взирающих на него с любовью и восхищением…

Погруженный в мечты, Бэзил рассеянно умял с полдюжины галет и выпил бутылку молока, то есть подчистил все, что осталось от ночного набега на кладовую. Он смутно осознавал, что такие проступки теперь неприемлемы, но на него напал зверский голод. Из почтительности он пресекал свои мечтания, пока не наелся.

Осенний сумрак за окном рассекали фары пролетавших мимо автомобилей. В них мелькали знаменитые футболисты и прелестные дебютантки, загадочные авантюристки, короли шпионажа — богатые, беспечные, богемные персонажи, спешившие в Нью-Йорк, на волнующие встречи в модных танцевальных залах, в укромных кафе, в залитых осенней луной ресторанах на городских крышах. Он вздохнул, — может быть, впоследствии ему удастся вкусить этой романтики. Стать неподражаемым острословом и блестящим собеседником, не растеряв при этом внутреннюю мощь, серьезность и сдержанность. Стать великодушным, открытым и самоотверженным, но при этом сохранить ореол таинственности, чувственности и горьковатой меланхолии. Стать одновременно светлой и темной личностью. Достичь гармонии, переплавить все эти качества в единое целое — да, тут было над чем потрудиться. Мысль о подобном совершенстве направила его жизненные помыслы в русло безоглядного честолюбия. Его душа устремилась в мегаполис вслед за летящими огнями; но вскоре он взял себя в руки, затушил сигарету о подоконник и при свете настольной лампы набросал план приближения к безупречной жизни.

II.

Месяц спустя Джорджу Дорси выпала мучительная обязанность сопровождать свою мать в прогулке по школьной территории; найдя относительно уединенное место возле теннисных кортов, он с жаром убедил ее передохнуть на скамейке.

До сих пор он выдавил из себя лишь несколько хриплых реплик: «Тут спортзал…», «Это Чокнутый Конклин, учитель французского. Его все ненавидят…», «Пожалуйста, не говори мне „братишка“ — ребята услышат». Теперь его лицо приобрело сосредоточенное выражение, какое появляется у подростков в присутствии родителей. Дальше можно было не напрягаться. Он ждал вопросов.

— По поводу Дня благодарения, Джордж… Кто этот мальчик, которого ты собираешься пригласить к нам в дом?

— Его зовут Бэзил Ли.

— Расскажи подробнее.

— Рассказывать особенно нечего. Мальчик как мальчик, из шестого класса, шестнадцать лет или около того.

— Это приличный мальчик?

— Да. Он из города Сент-Пол, в Миннесоте. Я уже давно его пригласил.

Миссис Дорси отметила некоторую сдержанность в голосе сына:

— Хочешь сказать, ты теперь жалеешь? Он тебе разонравился?

— Да нет…

— Совсем не обязательно приглашать того, к кому ты плохо относишься. Можно просто сказать ему, что у твоей мамы изменились планы.

— Я хорошо к нему отношусь, — заверил Джордж и, помявшись, добавил: — Просто в последнее время он какой-то не такой.

— Как это понимать?

— Ну, странный какой-то.

— Объясни, Джордж. Я не хочу, чтобы ты приводил в дом странных личностей.

— Да он не то чтобы странный. Просто отзывает ребят в сторонку и ведет с ними беседы. А потом вроде как улыбается.

Миссис Дорси была заинтригована:

— Улыбается?

— Ага. Отводит их куда-нибудь за угол и нудит, пока его терпят, а потом улыбается, — губы его скривились в нелепой гримасе, — вот так.

— Нудит?

— Чтобы, дескать, не ругались, не курили, чтобы домой не забывали писать — всякое такое. Один парень поддался, а вообще его всерьез не воспринимают. Он вроде как занесся, потому что в футбол играет лучше всех.

— Хорошо, давай не будем его звать.

— Нет-нет! — всполошился Джордж. — Так нельзя. Я ведь его пригласил.

Разумеется, Бэзил ни сном ни духом не ведал об этом разговоре, и неделю спустя на Центральном вокзале Нью-Йорка шофер семейства Дорси принял у мальчиков их багаж. Над городом занимался розовато-серый восход; у прохожих маленькими воздушными шариками вырывалось заиндевелое дыхание. Со всех сторон подступали дома, множеством этажей устремленные ввысь; их основания трогал зимний цвет стариковской улыбки, стены расчерчивало по диагонали неяркое золото, а карнизы, проплывавшие на фоне бездвижного неба, обрамлял пурпур.

В длинном, приземистом английском лимузине — такой автомобиль Бэзил видел впервые — сидела девушка, на вид его ровесница. Она небрежно подставила брату щеку для поцелуя, холодно кивнула Бэзилу, не удостоивего улыбкой, и пробормотала «здрас-с-сте». Больше она не произнесла ни слова и, казалось, с головой ушла в собственные мысли. Наверное, из-за своей чрезмерной сдержанности она вначале не произвела на Бэзила никакого впечатления, но мало-помалу до него дошло, что столь очаровательного создания он не встречал никогда в жизни.

У нее было загадочное лицо. Длинные ресницы, мягко оттенявшие бледность кожи, почти касались щек, будто пытаясь скрыть бесконечную скуку, но, когда она улыбалась, ее лицо озарялось милым дружеским расположением, словно говорившим: «Продолжай, я слушаю. Мне интересно. Я так ждала — целую вечность — этой встречи с тобой». Потом она вспоминала, что смущается или скучает, улыбка гасла, а серые глаза снова прятались под полуприкрытыми веками. Дивный миг растворялся, едва наступив, и оставлял по себе лишь мучительное, неудовлетворенное любопытство.

Дом семейства Дорси находился на Пятьдесят третьей улице. Бэзил изумился дважды: когда увидел необычайно узкий фасад из белого камня и когда понял, как просторно внутри. Комнаты для приема гостей уходили далеко вглубь; в столовой сверкал искусственный свет; небольшой лифт в почтительной тишине соединял все пять этажей. Бэзил увидел новый для себя мир — квинтэссенцию роскоши. И ведь что поразительно: любой островок этого дома был изысканнее и романтичнее, чем необъятные лабиринты особняка Джеймса Дж. Хилла в родном городе Бэзила. От восторга он тут же забыл про школу. Его охватила знакомая жажда нового, какую прежде вызывали мимолетные впечатления от Нью-Йорка. В диковинку было все: ослепительно-яркий блеск Пятой авеню, эта прелестная девушка, которая не пошла дальше машинального «здрас-с-сте», и великолепно обустроенный дом; а Бэзил уже знал, что доселе невиданное обычно сулит настоящие приключения.

Но стряхнуть настрой, в котором он пребывал весь последний месяц, оказалось не так-то легко. Над ним довлел идеал безупречности. Как учил Джон Грэнби, изо дня в день следовало быть «верным самому себе», то есть помогать людям. За предстоящие пять дней можно было вплотную заняться Джорджем Дорси; не исключались и другие возможности. С твердым намерением поработать на два фронта, Бэзил распаковал саквояж и приготовился выйти к завтраку.

Ему отвели место рядом с миссис Дорси, которая сочла, что мальчик излишне общителен для первого знакомства, в духе Среднего Запада, но вежлив и, очевидно, вполне вменяем. Бэзил сообщил ей, что собирается стать проповедником, и тотчас же в этом усомнился, но, заметив интерес миссис Дорси, не стал отпираться.

День уже был спланирован — они собирались пойти потанцевать, ибо время было золотое: Морис[30] исполнял свое знаменитое танго в шоу «За рекой», а Вернон и Ирен Кастл[31] в третьем акте «Солнечной девушки» демонстрировали зажигательный кастл-уок, который проложил современному танцу путь в высшее общество и привлек в кафе девушек из хороших семей, что коренным образом изменило американский стиль жизни. Могучая и богатая империя пробовала веселье на вкус, ища развлечений не слишком плебейских, но и не чересчур изощренных.

К трем часам собралась компания из семи человек, и все уселись в лимузин, чтобы отправиться к «Эмилю». Среди них были две стильные шестнадцатилетние девушки анемичного вида — одна из них носила громкую банкирскую фамилию — и двое первокурсников из Гарварда, которые обменивались им одним понятными шутками и не замечали никого, кроме Джобены Дорси. Бэзил ждал, что сейчас все начнут задавать друг другу обычные вопросы: «Где учишься?» или «Знаком ли с тем-то и тем-то?», и общение станет непринужденным, но ничуть не бывало. Атмосфера оставалась обезличенной; у него даже не было уверенности, что четверка гостей знает его имя. «Можно подумать, — рассуждал он, — будто каждый ждет, когда кто-нибудь другой выставит себя дураком». В этом тоже было что-то новое и непривычное; он решил, что в Нью-Йорке так принято.

Приехали к «Эмилю». Лишь в нескольких парижских ресторанах, где аргентинцы без устали выписывают шагами спирали, сохраняется то танцевальное безумие, которое бушевало перед самым началом войны. В те годы танец не был приложением к алкоголю и ухаживанию или средством скоротать ночь — он был самодостаточен. Малоподвижные биржевые маклеры, почтенные матроны за шестьдесят, ветераны армии конфедератов, государственные мужи и люди науки, жертвы гиподинамии — все они хотели не просто танцевать, но танцевать красиво. В трезвых доселе умах запылали непомерные амбиции; в семьях, где многие поколения отличались скромностью, расцвело безудержное самолюбование. Длинноногие ничтожества просыпались знаменитыми; романтические свидания вполне могли наутро продолжиться танцем. Карьера и помолвка зависели теперь от изящного скольжения или неуклюжей запинки; тон задавали высокий англичанин и девушка в голландском чепце.

У входа в кабаре Бэзил не на шутку разволновался: современные танцы принадлежали к той категории вещей, в отношении которых Джон Грэнби был особенно непримирим.

В гардеробе он подошел к Джорджу Дорси:

— У нас лишний партнер; как по-твоему, не будет возражений, если я ограничусь вальсом? Все остальное — не по мне.

— Естественно. Какие могут возражения? — Он с любопытством взглянул на Бэзила. — Боже правый, ты зарок дал, что ли?

— Ну, не то чтобы зарок… — смешался Бэзил.

В зале яблоку негде было упасть. Люди всех возрастов и рангов сосредоточенно шаркали под нервные, будоражащие ритмы мелодии «Слишком много горчицы»[32]. Три пары, приехавшие потанцевать, машинально встали из-за стола, оставив Бэзила в одиночестве. Глазея по сторонам, он пытался внушить себе, что глубоко возмущен происходящим, но достаточно хорошо воспитан, чтобы не подавать виду. Однако вокруг было на что посмотреть, а потому сохранять нужный настрой оказалось трудно; Бэзил с восторгом ловил глазами проворные ноги Джобены, когда к нему подсел не лишенный обаяния молодой человек, на вид лет девятнадцати.

— Прошу меня простить, — заговорил он с преувеличенной любезностью, — не здесь ли сидит мисс Джобена Дорси?

— Здесь.

— Я приглашен к этому столику. Фамилия моя — де Винчи. Только не спрашивайте, имею ли я отношение к художнику.

— Моя фамилия Ли.

— Отлично, Ли. Что тебе заказать? Что ты сегодня пьешь? — Тут подоспел официант с подносом, и де Винчи обвел брезгливым взглядом предложенные напитки. — Чай, сплошной чай… Официант, принесите-ка мне двойной «бронкс»…[33] А для тебя, Ли? То же самое?

— Нет-нет, спасибо, — быстро ответил Бэзил.

— Тогда несите один.

Де Винчи вздохнул; у него определенно был запьянцовский вид человека, не просыхавшего несколько дней кряду.

— Милый песик вот под тем столом. Напрасно они разрешают здесь курить, если к ним приходят с собаками.

— Почему?

— Дым разъедает глаза.

Его логика вызвала у Бэзила некоторое замешательство.

— Только не говори мне о собаках, — с глубоким вздохом продолжал де Винчи. — Я стараюсь о них не думать.

Бэзил охотно сменил тему, поинтересовавшись, учится ли его собеседник в колледже.

— Две недели. — Для пущей убедительности де Винчи поднял вверх два пальца. — Ровно столько мне потребовалось, чтобы окончить Йель. Я был первым, кого в пятнадцатом году турнули из Шеффа[34].

— Это скверно, — не покривил душой Бэзил. Сделав глубокий вдох, он изобразил сочувственную улыбку. — Твои родители, надо думать, очень расстроились.

Де Винчи вытаращился на него исподлобья, будто поверх очков, но не успел он ответить, как танец кончился и остальные вернулись за столик.

— Привет, Скидди.

— Наконец-то, Скидди!

Все они были хорошо знакомы. Один из первокурсников уступил ему место рядом с Джобеной, и между ними завязался приглушенный разговор.

— Это Скидди де Винчи, — шепнул Джордж на ухо Бэзилу. Прошлым летом они с Джобеной обручились, но подозреваю, с нее хватило. — Он покачал головой. — Случалось, они сбегали на авто его мамаши в Бар-Харбор; такая гадость.

Неожиданно Бэзил зарделся от волнения, будто у него внутри щелкнули электрическим фонариком. Он смотрел на Джобену — ее бесконечно отрешенное лицо на мгновение просветлело, хотя улыбка тут же стала грустной; в ее глазах читалась искренняя доброжелательность, но не было радости. Бэзилу захотелось узнать, волнует ли Скидди де Винчи разрыв с Джобеной. Возможно, если бы он исправился, бросил пить и вернулся в Йель, она бы переменила свое решение.

— Танго, — сказал Джордж. — Танго-то можно танцевать, а? В нем ничего дурного нет — испанский танец.

Бэзил призадумался.

— Конечно можно, — настаивал Джордж. — Говорю тебе, это испанский танец. Чем тебя смущает испанское танго?

Один из первокурсников с любопытством смотрел в их сторону. Перегнувшись через столик, Бэзил пригласил Джобену на танец.

Прежде чем подняться со стула, она еще что-то шепнула де Винчи, а потом, чтобы загладить эту маленькую бестактность, улыбнулась Бэзилу. Когда они выходили на паркет, у него закружилась голова.

И тут ни с того ни с сего она отпустила столь возмутительную реплику, что Бэзил вздрогнул и чуть не споткнулся, подумав, что недослышал.

— Могу поспорить, ты перецеловал тысячу девчонок, — бросила она, — с такими-то губами.

— Что?!

— Скажешь, нет?

— Ничего подобного, — заявил Бэзил. — На самом деле я…

Она снова равнодушно опустила ресницы и стала под певать оркестру:

Что она хотела этим сказать — что целоваться не зазорно и даже похвально? А ведь Джон Грэнби, если вспомнить, говорил: «Кто целует приличную девушку, тот подталкивает ее в логово дьявола».

Бэзилу вспомнилось все его прошлое: вечер, проведенный с Минни Биббл на веранде у Кампфов, возвращение с озера Блэк-Бэар вместе с Имоджен Биссел на заднем сиденье чьей-то машины, многочисленные знакомства на почве игры в записочки, детские поцелуи, которые приходились на ухо или на нос, поскольку мишень уворачивалась.

Теперь с этим покончено; он больше никогда не поцелует ни одной девушки, пока не встретит ту, которая станет его женой. Но его беспокоило, что девушка, которая казалась ему совершенно прелестной, настолько легкомысленна в этом вопросе. Странное возбуждение, охватившее его, когда Джордж упомянул, что Джобена и Скидди де Винчи в автомобиле занимались всякими «гадостями», переросло в негодование, и это негодование крепло. Преступное деяние — ведь ей не было еще и семнадцати. Вдруг его осенило: наверное, он не должен оставаться в стороне; наверное, ему дается возможность проявить себя. Если объяснить ей, что это тупик, что она обрекает себя на муки, то его поездка в Нью-Йорк окажется не напрасной. Он сможет вернуться в школу счастливым, зная, что принес одной девичьей душе покой, которого она прежде не ведала.

На самом же деле чем явственнее он представлял себе Джобену и Скидди де Винчи в автомобиле, тем сильнее бесился.

В пять часов они вышли от «Эмиля», чтобы перебраться в «Кастл-хаус». Асфальт поблескивал от измороси. Взволнованная наступлением сумерек, Джобена порывисто схватила Бэзила под руку:

— Мы все не поместимся в авто. Давай наймем вот тот экипаж.

Она дала адрес дряхлому кучеру в линялой темно-зеленой ливрее, и перекошенные дверцы загородили их от дождя.

— Как они все мне надоели! — зашептала она. — У них пустые глаза, у всех, кроме Скидди, но через какой-нибудь час у него будет заплетаться язык. Первый сигнал уже был: он начал плакаться из-за своей собаки Скорлупки, которая сдохла месяц назад. Ты когда-нибудь поддавался очарованию человека, который обречен; который идет предначертанной ему дорогой, не жалуясь, не надеясь, а лишь покоряясь своей судьбе?

Его неопытное сердце отчаянно запротестовало.

— Зачем же себя губить? — возразил он. — Каждый может начать с чистого листа.

— Только не Скидди.

— Кто угодно, — настаивал он. — Нужно лишь принять решение стать чуточку лучше — это на удивление просто и на удивление действенно.

Похоже, она его не слышала.

— Как чудесно, правда? На улице непогода, а мы с тобой едем в этом экипаже, — она повернулась к нему с улыбкой, — вдвоем.

— Да, — рассеянно согласился Бэзил. — Суть в том, чтобы каждый старался вести безупречную жизнь. Начинать можно в самом юном возрасте, лет в десять-одиннадцать, тогда можно добиться абсолютной безупречности.

— Это верно, — сказала она. — В некотором смысле Скидди ведет безупречную жизнь. Он не знает тревог, не знает сожалений. Его можно было бы отправить в прошлое… ну, скажем, в восемнадцатый век или в любую эпоху, когда ценились деньги и красавцы, — и он был бы там как дома.

— Это совсем другое, — встревожился Бэзил. — Это вовсе не то, что я понимаю под безупречной жизнью.

— Ты имеешь в виду нечто более изощренное, — предположила она. — Я сразу об этом подумала, увидев твой подбородок. Держу пари, ты просто берешь все, что захочешь.

Бросив на него еще один взгляд, она качнулась в его сторону.

— Ты не понимаешь… — начал он.

Она положила руку ему на локоть:

— Подожди минутку; мы почти приехали. Давай не будем спешить в зал. Здесь так празднично, все в огнях, а там духота, толчея. Скажи кучеру, пусть проедет еще несколько кварталов. Я заметила, что ты совсем мало танцевал; мне это понравилось. Терпеть не могу мужчин, которые подскакивают при первых звуках музыки, будто на кону их жизнь. Это правда, что тебе всего шестнадцать?

— Правда.

— А выглядишь старше. Твое лицо читается, как книга.

— Ты не понимаешь… — снова начал Бэзил, приходя в отчаяние.

Через окошко в перегородке она обратилась к кучеру:

— Едем прямо по Бродвею; мы скажем, где остановиться. — Откинувшись назад, она мечтательно повторила: — Безупречная жизнь. Хотела бы я жить безупречной жизнью. Я готова страдать — знать бы только, ради чего; стоит ли размениваться на пустяки, низости и пакости — если грешить, так по-крупному.

— Нет же, нет! — Бэзил пришел в ужас. — Так нельзя себя ощущать, это нездоровые мысли. Никогда не произноси такие вещи — ты же девушка, тебе всего шестнадцать лет. Ты должна… должна себя убеждать и почаще размышлять о вечном. — Он ожидал, что Джобена его перебьет, но она молчала. — Вот я, например, всего месяц назад выкуривал по двенадцать или даже пятнадцать сигарет в день, если у меня не было тренировки по футболу. Сыпал проклятиями, сквернословил и почти не писал домой, поэтому родители вынуждены были время от времени телеграфировать — тревожились о моем здоровье. У меня не было чувства ответственности. До недавнего времени мне даже в голову не приходило, что можно жить безупречно, но я сделал попытку.

Он помолчал, переполняемый чувствами.

— Не приходило в голову? — тихо переспросила Джобена.

— Никогда. Я был таким, как все, только хуже. Походя целовался с девчонками и не мучился.

— Что же… что тебя так изменило?

— Встреча с одним человеком. — Он резко повернулся к ней и ценой немалых усилий изобразил на своем лице жалкое подобие милой и печальной улыбки Джона Грэнби. — Джобена, у тебя… у тебя есть задатки хорошей девушки. Мне было очень горько, что сегодня ты курила и танцевала разнузданные танцы, — это просто дикость. А как ты рассуждаешь о поцелуях! Что будет, если ты встретишь мужчину, который хранил чистоту и не целовал никого, кроме своих родных, а тебе придется сказать ему, что ты делала всякие гадости?

Она резко откинулась назад и решительно проговорила через окошко:

— Едем обратно — по адресу, который мы вам дали.

— Этому надо положить конец. — Бэзил снова улыбнулся, изо всех сил стараясь поднять ее на ступеньку выше. — Пообещай мне, что попробуешь. Это не так уж трудно. И когда однажды в твоей жизни появится честный и открытый мужчина, который спросит: «Выйдешь за меня замуж?» — ты сможешь сказать ему, что никогда не танцевала фривольных танцев, кроме испанского танго и бостона, и никогда ни с кем не целовалась… после шестнадцати лет, а возможно, тебе вообще не придется говорить, что ты хоть с кем-то целовалась.

— Это же нечестно, — сказала она изменившимся голосом. — Разве я не должна открыть ему правду?

— Ты могла бы сказать, что оступилась по неведению.

— Вот как…

К огорчению Бэзила, экипаж остановился прямо у «Кастл-хауса». Джобена поспешила внутрь и, чтобы загладить свое долгое отсутствие, весь вечер посвятила исключительно Скидди и гарвардским первокурсникам. Но, без сомнения, она крепко призадумалась — в точности как он месяцем раньше. Будь у него чуть больше времени, он бы ее разубедил, продемонстрировав, какое влияние на других способен оказывать человек, ведущий безупречный образ жизни. Теперь этот шанс откладывался на завтра.

Но на другой день он ее почти не видел. Она убежала до завтрака и не пришла на встречу с Бэзилом и Джорджем после дневного спектакля; напрасно они битый час ждали ее в «Билтмор-гриле». К ужину собрались гости, и Бэзилу стало не по себе, когда Джобена исчезла, едва выйдя из-за стола. Могло ли так случиться, что он отпугнул ее своей серьезностью? Тогда ему тем более требовалось ее увидеть, переубедить, привязать к себе невидимой нитью высокой цели. Возможно — возможно, — она и есть та идеальная девушка, на которой ему суждено жениться. От этой сногсшибательной мысли его захлестнуло восторгом. Он тут же распланировал наперед годы ожидания: они будут поддерживать друг друга в достижении совершенства жизни и ни один не подарит поцелуя никому другому — на этом условии он будет настаивать, причем категорически; он возьмет с нее обещание на пушечный выстрел не приближаться к Скидди де Винчи; а после — супружеская жизнь, полная высокого служения, безупречности, славы и любви.

Вечером мальчики опять пошли в театр. Вернулись они в двенадцатом часу; Джордж поднялся наверх, чтобы пожелать матери спокойной ночи, а Бэзилу поручил исследовать содержимое ледника. В темном чулане, пытаясь на ощупь определить, где включается свет, он вздрогнул, услышав, как в кухне кто-то произнес его имя.

— …Мистер Бэзил Дюк Ли.

— Ничего против него не имею. — Бэзил узнал манеру Скидди де Винчи растягивать слова. — Он же сущий ребенок.

— Неправда, он мерзкий маленький ханжа, — безапелляционно заявила Джобена. — Читал мне замшелые нотации про никотин, танцы, поцелуи и про то, как в моей жизни появится честный и порядочный мужчина… ты же понимаешь: честный и порядочный мужчина. Думаю, он имел в виду себя, потому как бахвалился, что живет безупречной жизнью. Ох, до чего елейно, просто жуть, меня едва не стошнило. Первый раз в жизни мне захотелось выпить коктейль.

— Да ладно, он всего лишь ребенок, — беззлобно повторил Скидди. — У него переходный возраст. Успеет еще повзрослеть.

Бэзил в ужасе застыл; его лицо пылало, челюсть отвисла. Больше всего ему хотелось унести ноги, но он прирос к полу.

— О добродетельных мужчинах я рассуждаю исключительно в непечатных выражениях, — сказала Джобена через секунду. — Видимо, я от рождения порочна, Скидди; во всяком случае, общение с благопристойными молодыми людьми всегда вызывает у меня такую реакцию.

— Тогда как насчет меня, Джобена?

Последовала долгая пауза.

— На этот раз со мной что-то произошло, — в конце концов призналась она. — Вчера я считала, что между нами все кончено, Скидди, но потом у меня перед глазами толпой замелькали такие, как этот Бэзил Дюк Ли, только взрослые, и все просили меня разделить их безупречную жизнь. Но это не по мне… совершенно точно. Если хочешь, я выйду за тебя в Гринвич-Виллидж[35] — прямо завтра.

III.

В час ночи у Бэзила еще горел свет. Расхаживая по комнате, он мысленно разбирал одно судебное дело за другим с Джобеной в роли злодейки, но любое из них разбивалось о скалу горького унижения. «Мерзкий маленький ханжа» — эти слова, произнесенные с убежденностью и презрением, перечеркнули все высокие принципы Джона Грэнби. Вот к чему привело рабское преклонение перед теми, кем он восхищался; а за последние сутки Джобена стала главной движущей силой его жизни, и в глубине души Бэзил чувствовал, что она права.

Когда он проснулся в День благодарения, под глазами у него темнели круги. Саквояж, уложенный для немедленного отъезда, напоминал о позоре прошлой ночи; размякший со сна, Бэзил валялся в постели, глядя в потолок; глаза полнились крупными слезами. Человек постарше мог бы прикрыться благими намерениями, но Бэзил не находил себе оправданий. Шестнадцать лет он плыл по течению без руля и без ветрил, направляемый лишь собственной боевитостью, да еще тем обстоятельством, что взрослые, кроме Джона Грэнби, никогда не захватывали его воображения. Теперь Джон Грэнби растворился без следа, и Бэзил принял как должное, что теперь ему самому, в одиночку, без советчиков, придется восстанавливать подмоченную репутацию.

Наверняка он знал только одно: Джобена не должна выйти за Скидди де Винчи. Бэзил отказывался нести ответственность за такой ее поступок. Если понадобится, он готов был пойти к отцу Джобены и все ему рассказать.

Через полчаса, выйдя из своей комнаты, он столкнулся с ней в коридоре. На ней был модный голубой костюм с узкой юбкой и льняная блуза с рюшами у ворота. Слегка подняв ресницы, она вежливо пожелала ему доброго утра.

— Мне нужно с тобой поговорить, — зачастил он.

— Ой, извини. — (Его сильно смутило, что она улыбалась ему как ни в чем не бывало.) — У меня всего одна минутка.

— Это очень важно. Я знаю, что вызываю у тебя неприязнь…

— Что за вздор! — Она весело рассмеялась. — Я прекрасно к тебе отношусь. Откуда такие дурацкие мысли?

Не успел он ответить, как она торопливо помахала ему рукой и сбежала вниз по лестнице.

Джордж уехал в город, и Бэзил, не замечая крупных, прицельно падавших снежинок, все утро прогуливался по Центральному парку и репетировал речь, заготовленную для мистера Дорси.

«Мое дело сторона, просто мне больно видеть, как ваша дочь растрачивает свою жизнь на беспутного человека. Будь у меня дочь с подобным отношением к жизни, я был бы только признателен тому, кто смог бы раскрыть мне глаза, потому я и пришел к вам. Разумеется, после этого я не смогу оставаться в вашем доме, а потому прощаюсь».

В четверть первого, томясь ожиданием в гостиной, он услышал, как вошел мистер Дорси. Бэзил поспешил наверх, но мистер Дорси уже зашел в лифт и нажал на кнопку. Пустившись наперегонки с механизмом на третий этаж, Бэзил застал мистера Дорси в холле.

— Это касается вашей дочери… — взволнованно начал он, — это касается вашей дочери…

— Слушаю, — остановился мистер Дорси, — с Джобеной что-то не так?

— Мне нужно поговорить с вами о ней.

Мистер Дорси засмеялся:

— Уж не собираешься ли ты просить ее руки?

— О нет.

— Ну хорошо, давай поговорим после ужина, когда съедим индейку и подобреем.

Похлопав Бэзила по плечу, он удалился в свою комнату.

Потом был большой семейный ужин, и, делая вид, что он поглощен разговором, Бэзил внимательно следил за Джобеной, стараясь по одежде и выражению лица найти подтверждение ее отчаянным намерениям. Она мастерски умела скрывать свои подлинные чувства, в чем этим утром он смог убедиться лично, однако пару раз она мельком взглянула на свои часики, и ее взгляд приобрел отсутствующее выражение.

После ужина в библиотеку принесли кофе, и Бэзилу стало казаться, что пустая болтовня затянулась сверх всякой меры. Когда Джобена неожиданно встала и вышла из комнаты, он кинулся к мистеру Дорси.

— Ну, молодой человек, чем могу служить?

— Понимаете… — замялся Бэзил.

— Сейчас самое подходящее время для разговора — я сыт и благодушен.

— Понимаете… — Бэзил снова умолк.

— Смелее. Мы собирались поговорить о моей Джобене.

Но тут с Бэзилом приключилась странная штука. Он беспристрастно взглянул на себя со стороны — и увидел доносчика, который, приехав сюда гостем, подло наушничает мистеру Дорси про его дочь.

— Понимаете… — тупо повторил он.

— Вопрос первый: сможешь ли ты ее обеспечивать? — весело спросил мистер Дорси. — Вопрос второй: сможешь ли ты держать ее в узде?

— Забыл, что хотел сказать, — выпалил Бэзил.

Он выбежал из библиотеки; в голове у него царила полная неразбериха. Взлетев наверх, он постучался в комнату Джобены. Никто не ответил, тогда он приоткрыл дверь и заглянул внутрь. В комнате никого не было, но на кровати покоился наполовину собранный чемодан.

— Джобена! — в тревоге позвал он.

Ответа не последовало. Проходившая по коридору горничная сообщила, что мисс Джобена делает завивку в маминой комнате.

Бэзил поспешил вниз, на бегу надевая шляпу и пальто, напряженно вспоминая, где именно они как-то вечером высадили Скидди де Винчи. В полной уверенности, что сможет узнать нужный дом, он проехал по Лексингтон-авеню на такси, ткнулся в три парадные двери — и задрожал от радости, когда на табличке рядом со звонком увидел имя: «Леонард Эдвард Дэвис де Винчи». Нажав на кнопку, он услышал, как в скважине внутренней двери повернулся ключ.

Никакого плана у него не было. Не надеясь убедить, он принял расплывчатое театральное решение повалить соперника на пол, связать и оставить лежать на полу до тех пор, пока тучи не рассеются. Ввиду того что Скидди весил на сорок фунтов больше, задача была не из легких.

Скидди паковал вещи — пальто, небрежно брошенное на чемодан, не смогло скрыть этот факт от глаз Бэзила. Среди разного хлама на туалетном столике стояла початая бутылка виски, а рядом — полупустой стакан.

Скрывая удивление, он предложил Бэзилу кресло.

— У меня к тебе дело… — Бэзил старался говорить спокойно, — насчет Джобены.

— Насчет Джобены? — помрачнел Скидди. — Что такое? Это она тебя прислала?

— Нет-нет. — Бэзил проглотил застрявший в горле ком, стараясь выиграть время. — Я тут подумал… хотел с тобой посоветоваться… понимаешь, я вижу, что она меня недолюбливает, но не знаю за что.

На лице у Скидди читалось облегчение.

— Чушь какая. Она к тебе хорошо относится. Глотнешь?

— Нет. Сейчас не хочу.

Скидди опрокинул в себя стакан. После недолгого раздумья он убрал с чемодана свое пальто.

— Мне паковаться надо, ты извини, ладно? За город еду.

— Конечно.

— Может, все-таки выпьешь?

— Нет, я недавно завязал.

— Когда начинаешь дергаться из-за любой ерунды, непременно надо выпить.

Зазвонил телефон, и он ответил, плотно прижимая трубку к уху:

— Да… Я не могу сейчас говорить… Да… Тогда в полшестого. Сейчас около четырех… Потом объясню… Пока. — Он повесил трубку. — Из офиса звонили, — пояснил он с преувеличенной небрежностью. — Не надумал глотнуть чуток?

— Нет, спасибо.

— Брось ты терзаться. Радуйся жизни.

— Неприятно гостить в доме и знать, что ты кому-то не нравишься.

— Да нравишься ты ей, нравишься! Она сама мне говорила.

Пока Скидди складывал вещи, они обсудили этот вопрос. В голове у Бэзила помутилось, нервы были натянуты до предела, и после каждого вопроса, заданного подобающим случаю серьезным тоном, он пускался в нескончаемые, пространные рассуждения. А все оттого, что так и не придумал ничего лучше, чем взять Скидди измором и подгадать удобный момент для доверительной беседы.

Но взять Скидди измором не получалось; назойливость гостя стала ему докучать. В конце концов он с треском захлопнул чемодан, залпом осушил стакан и заявил:

— Ладно, мне пора.

Они вышли вместе, и Скидди поймал такси.

— Тебе в какую сторону? — спросил Бэзил.

— В пригород… То есть в город.

— Я с тобой, — вызвался Бэзил. — Мы могли бы… могли бы выпить… в «Билтморе».

Скидди заколебался.

— Я тебя подброшу до места.

Когда такси затормозило у «Билтмора», Бэзил не шелохнулся.

— Разве ты со мной не пойдешь? — удивленным тоном спросил он.

Нахмурившись, Скидди взглянул на часы:

— Времени мало.

У Бэзила вытянулось лицо, он откинулся на спинку сиденья:

— Не идти же мне одному: я выгляжу слишком молодо, у меня даже заказ не примут, если со мной не будет кого-нибудь посолиднее.

Увещевания подействовали. Скидди вышел из такси, бросив: «Только по-быстрому», и они вошли в бар.

— Что ты будешь пить?

— Что-нибудь покрепче, — объявил Бэзил, закуривая первую сигарету.

— Два «стингера»[36], — заказал Скидди.

— Это несерьезно.

— Тогда два двойных «стингера».

Краем глаза Бэзил посмотрел на часы. Было двадцать минут шестого. Не дожидаясь, пока Скидди допьет свой коктейль, он сделал знак официанту повторить заказ.

— Нет-нет! — вскинулся Скидди.

— Моя очередь, не спорь.

— Ты же не притронулся к своему бокалу.

Бэзил с отвращением пригубил коктейль. Он заметил, что от новой порции спиртного Скидди немного расслабился.

— Пойду я, — машинально произнес он. — Важная встреча.

Тут Бэзила осенило.

— Я вот думаю: не завести ли собаку? — начал он.

— Не говори мне о собаках, — скорбно пробормотал Скидди. — У меня были страшные переживания из-за собаки. Я только недавно пришел в себя.

— Расскажи.

— Тяжело говорить: это было ужасно.

— Я считаю, собака — друг человека, — объявил Бэзил.

— Честно? — Скидди с чувством хлопнул ладонью по столу. — Я тоже так считаю, Ли. Именно так.

— Никто не любит тебя так преданно, как собака, — с чувством продолжал Бэзил, вглядываясь в даль.

Тут подоспели еще два двойных «стингера».

— Давай я расскажу тебе о моей собаке, которой больше нет, — вызвался Скидди. Он взглянул на часы. — Уже опаздываю, но одна минута погоды не делает — ты ведь любишь собак.

Люблю их больше всего на свете. — Бэзил поднял свой первый бокал, который еще был наполовину полон. За наших лучших друзей за собак.

Они выпили. В глазах у Скидди заблестели слезы.

— Давай я тебе расскажу. Взял я эту собаку, Скорлупкой звали, еще щенком. Красавица была, эрдельтерьер, от Мактавиша Шестого.

— Зуб даю, тоже был красавец.

— Еще какой! Давай расскажу…

Заговорив о своей собаке, Скидди заметно потеплел, и Бэзил подвинул к нему свой нетронутый бокал, который Скидди крепко стиснул за ножку. Подозвав бармена, он заказал еще два «стингера». Настенные часы показывали пять минут седьмого.

Скидди понесло. Впоследствии один вид журнальной статьи о собаках неизменно вызывал у Бэзила острый приступ тошноты. В половине седьмого Скидди, пошатываясь, встал на ноги:

— Надо идти… Важное свидание… Просто взбеленится…

— Отлично. Сейчас пойдем мимо стойки — пропустим еще по бокальчику.

Скидди был знаком с барменом и немного поболтал с ним, поскольку время уже не имело значения. Скидди выпил со своим старинным приятелем, чтобы пожелать ему удачи в очень важном деле. Потом он осушил еще бокал.

Без четверти восемь Бэзил вывел Леонарда Эдварда Дэвиса де Винчи из бара гостиницы, оставив его чемодан на попечении бармена.

— Важная встреча… — бормотал Скидди, пока они ждали такси.

— Очень важная, — поддакивал Бэзил. — Я должен убедиться, что ты не уйдешь на сторону.

Когда подъехала машина, Скидди рухнул на сиденье, а Бэзил сказал шоферу адрес.

— Прощай и спасибо тебе! — с жаром выкрикнул Скидди. — Нет, давай, пожалуй, еще куда-нибудь зайдем. Как-никак лучший друг человека.

— Э нет, — отказался Бэзил, — у тебя слишком важная встреча.

— Ты прав. Слишком важная.

Машина тронулась, и Бэзил смотрел ей вслед, пока она не скрылась за углом. Скидди ехал на Лонг-Айленд проведать могилку любимой собаки.

IV.

Прежде Бэзил ни разу не брал в рот спиртного, и сейчас, когда он расслабился, торжествуя победу, три коктейля, которые ему пришлось проглотить, быстро ударили в голову. Возвращаясь в дом Дорси, он воздел лицо к небу и разразился хохотом. Чувство собственного достоинства, утраченное было прошлой ночью, снова вернулось к нему; его грела уверенность в своем могуществе.

Когда ему открыла горничная, Бэзил интуитивно почувствовал, что в нижнем холле кто-то есть. Он подождал, пока горничная не уйдет, затем подошел к гардеробной и потянул на себя дверную ручку. Внутри, подле своего чемодана, стояла Джобена, раздосадованная и испуганная. То ли Бэзил на радостях что-то перепутал, то ли она и вправду просветлела лицом при его появлении?

— Привет.

Она сняла пальто, аккуратно повесила его на вешалку, словно других дел у нее не намечалось, и вышла на свет. Ее прелестный бледный облик дышал покоем, как будто она долго сидела в темноте сложа руки.

— Джордж тебя разыскивал, — индифферентно сообщила она.

— Правда? Я встречался с одним приятелем.

С удивлением она учуяла легкий запах коктейля.

— Но мой друг отправился на могилку своей собаки, поэтому я вернулся домой.

Она вдруг оцепенела:

— Это был Скидди?

— Он рассказывал мне о своей собаке, — мрачно сообщил Бэзил. — Что ни говори, а собака — друг человека.

Она села на диван и уставилась на Бэзила широко раскрытыми глазами:

— Скидди напился до потери пульса?

— Он поехал повидаться с какой-то собакой.

— Вот болван! — вскричала она.

— Ты его ждала? Неужели это твой чемодан?

— Не твое дело.

Бэзил вытащил чемодан из гардеробной и занес в лифт:

— Сегодня он тебе не понадобится.

В ее глазах блеснули слезы отчаяния.

— Не вздумай пить, — отрывисто сказала она. — Разве ты не видишь, во что превратился Скидди?

— «Стингер» — лучший друг человека.

— Тебе всего шестнадцать. Полагаю, ты вчера пошутил, когда стал вещать про безупречную жизнь.

— Конечно, я шутил, — согласился он.

— Я-то вначале подумала, что ты всерьез. Или в наше время люди разучились говорить серьезно?

— Ты нравишься мне больше всех девушек на свете, — тихо сказал Бэзил. — И это — всерьез.

— Ты мне тоже нравился, пока не начал отчитывать меня за поцелуи.

Он приблизился и взял ее за руку:

— Давай отвезем чемодан наверх, пока горничная не пронюхала.

Они вошли в темный лифт и затворили дверь.

— Где-то есть выключатель, — сказала она.

Не выпуская ее руки, в темноте он привлек ее к себе и крепко обнял:

— Это тот редкий случай, когда свет не нужен.

В поезде на обратном пути Джордж Дорси принял неожиданное решение. Он даже стиснул зубы.

— Не пойми превратно, Бэзил… — Он запнулся. — Но скажи: ты пил спиртное в День благодарения?

Бэзил хмуро кивнул.

— Иногда так и тянет на выпивку, — трезво произнес он. — Не знаю, что и думать. Алкоголь убил всю мою родню.

— Господи! — вырвалось у Джорджа.

— Но я завязал. Дал слово Джобене, что в рот не возьму спиртного, пока мне не стукнет двадцать один год. Она беспокоится, что пьянство меня погубит.

Джордж немного помолчал.

— О чем вы с ней болтали целыми днями? Ей-богу, можно подумать, ты не ко мне в гости приезжал.

— Это… это святое, — безмятежно ответил Бэзил. — Послушай, если у нас не найдется ничего на зуб, давай скажем Сэму, чтобы вечером не запирал окно кладовки.

К цели.

I.

Как-то под вечер, в скорбном золоте позднего лета, Бэзил Дюк Ли и Рипли Бакнер-младший сидели на ступеньках родительского дома Бэзила. В доме нараспев заливался телефон, суля неведомые возможности.

— Я думал, тебе домой надо, — сказал Бэзил.

— А я думал, тебе.

— Я сейчас пойду.

— И я тоже.

— Чего же не идешь?

— А ты чего?

— Да вот уже иду.

Они расхохотались, и смех захлебнулся бульканьем, причем не на выдохе, а на вдохе. Когда снова зазвонил телефон, Бэзил вскочил:

— Мне еще тригонометрией нужно позаниматься до ужина.

— Ты в самом деле осенью собираешься в Йель? — скептически поинтересовался Рипли.

— Собираюсь.

— Все считают, ты глупость делаешь: тебе ж всего шестнадцать.

— В сентябре семнадцать будет. Ну, давай. Вечером позвоню.

Бэзил услышал, как его мать взяла трубку наверху, и тут же распознал в ее голосе смятение.

— Да… Эверетт, это совершенно ужасно!.. Да… Боже мой!

В следующую минуту он заключил, что речь идет о привычных заботах, связанных с семейным бизнесом, и прошел на кухню чего-нибудь перекусить. На обратном пути он столкнулся с матерью, спешившей вниз. Она часто моргала, а шляпка ее была надета задом наперед, что всегда свидетельствовало о крайнем волнении.

— Мне необходимо съездить к твоему деду.

— Что случилось, мама?

— По сведениям дяди Эверетта, мы потеряли уйму денег.

— Сколько? — встревожился он.

— По двадцать две тысячи долларов каждый. Но это еще не точно.

Она ушла.

— Двадцать две тысячи! — повторил он благоговейным шепотом.

У него было смутное и несколько легкомысленное представление о деньгах, но он заметил, что во время семейных ужинов извечные беседы о том, не отойдет ли железной дороге корпус на Третьей улице, сменились тревожными разговорами о «Западных предприятиях коммунального хозяйства». В половине седьмого позвонила мать и велела ему поужинать; он в нарастающей тревоге уселся за стол в одиночестве, не глядя на раскрытую «Миссисипскую компанию»[37], лежавшую рядом с тарелкой. Расстроенная и поникшая, мама вернулась в семь и, рухнув рядом с ним на стул, изложила детали их финансового положения: она, ее брат Эверетт и их отец потеряли больше восьмидесяти тысяч долларов. Она была в ужасе и, сидя за столом, затравленно озиралась по сторонам, как будто деньги тратились даже здесь и она хотела сейчас же сократить расходы.

— Больше не буду продавать акции, иначе у нас ничего не останется, — заявила она. — Нам придется существовать на три тысячи в год, ты это понимаешь, Бэзил? Не представляю, как смогу отправить тебя в Йель.

У него упало сердце: будущее, которое, как маяк, всегда уютно светило впереди, напоследок ярко вспыхнуло и погасло. Мать вздрогнула и решительно закивала:

— Придется тебе поступать в университет штата.

— Ну, вообще уже! — воскликнул Бэзил.

Как ни грустно ей было видеть его потрясенное, окаменевшее лицо, заговорила она довольно резко, как делают те, кто вынужден отказывать.

— Это ужасно неприятно, ведь папа мечтал, чтобы ты поехал учиться в Йель. Но все говорят, что вместе с одеждой и дорогой это встанет в две тысячи за каждый учебный год. Дедушка помог мне оплатить твою учебу в Сент-Реджисе, но он-то как раз всегда утверждал, что высшее образование лучше получать в государственном университете.

Как во сне, мать устремилась наверх с чашкой чая, а Бэзил остался в темной гостиной наедине со своими мыслями. В данный момент потеря денег означала для него лишь одно: он не поедет учиться в Йель. Сама эта фраза, даже в отрыве от смысла, потрясла его: он уже привык объявлять как бы между прочим: «Учиться поеду в Йель»: но постепенно до него дошло, что за ней скрывается крушение многих приятных, привычных надежд. Йель находился далеко-далеко, в Новой Англии, о которой Бэзил привычно думал с неизбывным ностальгическим чувством — с тех самых пор, как стал читать книги об Атлантическом побережье. В старых штатах, далеко от унылых железнодорожных вокзалов Чикаго и ночных пожаров Питтсбурга[38], происходило нечто такое, отчего сердце заходилось восторгом. Он уже проникся нескончаемой захватывающей суетой Нью-Йорка, напряжением дней и ночей огромного города, звенящих, как натянутые провода. Там ничего не приходилось додумывать, ибо это и была самая суть романтики: жизнь красочная и увлекательная, как в книжках и мечтах.

Но путь в эту сокровенную и яркую жизнь лежал через ворота Йеля. Уже одно это имя вызывало воспоминание о героической команде, которую ранним морозным ноябрьским вечером сплотила невыполнимая задача, и позднее, о группе безупречных, аристократического вида джентльменов в цилиндрах и с тросточками, стоявших в баре отеля «Манхэттен». И, неотделимое от триумфов и наград, трудностей и славных побед, видение неизменной, несравненной девушки.

Но ведь на учебу можно заработать? В следующий миг такая идея уже казалась ему вполне достижимой. Он начал стремительно расхаживать по комнате, декламируя почти вслух:

— Ну конечно, так и надо поступить.

Он поспешил наверх и, постучавшись к матери, объявил вдохновенным голосом пророка:

— Мама, я знаю, что делать! Я сам буду зарабатывать на учебу в Йеле.

Он присел к ней на кровать, и мама погрузилась в сомнения. У них в роду мужчины уже несколько поколений не отличались предприимчивостью, и такая идея показалась ей неожиданной.

— Сдается мне, ты не из тех, кто привык трудиться. Кроме того, подрабатывают обычно те мальчики, которые перед поступлением заслужили субсидию или грант, а у тебя учеба, как всегда, хромает.

Бэзил обиделся. К поступлению в Йель он подготовился на год раньше положенного возраста и счел материнский упрек незаслуженным.

— И чем же ты собираешься заняться? — спросила она.

— Могу устроиться в котельную, — не растерялся Бэзил. — Могу сгребать снег. По-моему, студенты этим в основном и подрабатывают… да, и еще репетиторством. Ты ведь сможешь дать мне ту сумму, в которую обошлась бы учеба в государственном университете?

— Надо подумать.

— Ладно, не беспокойся, — веско заявил он. — Если я заработаю себе на учебу, это как раз возместит твои убытки… почти.

— Может быть, ты для начала подыщешь работу на лето?

— Завтра же. Будем надеяться, я скоплю нужную сумму и от тебя вообще ничего не потребуется. Спокойной ночи, мама.

У себя в комнате Бэзил остановился перед зеркалом и с громогласной непреклонностью заявил тому, что сам заработает на учебу в Йеле, а потом достал из книжного шкафа полдюжины пыльных сочинений Горацио Элджера[39], к которым не притрагивался сто лет. Подобно тому как молодой человек послевоенной эпохи мог бы изучать «Краткий курс ведения бизнеса», изданный университетом Джорджа Вашингтона, он сел за стол и начал медленно листать «Только вверх».

II.

Через два дня оскорблений от швейцаров, посыльных и телефонисток «Прессы», «Ивнинг ньюс», «Соушиалист газетт» и продажного таблоида под названием «Курьер» он убедился, что почти семнадцатилетний репортер никому не нужен и, познав на своей шкуре все унижения уготованные молодому гражданину свободной страны пытающемуся заработать на учебу в Йеле, Бэзил Дюк Ли слишком «заносчивый», чтобы обращаться за протекцией к родителям своих друзей, получил через Эдди Пармели, жившего напротив, место на железной дороге.

На другое утро, в полседьмого, захватив с собой обед и новенький комбинезон, который обошелся в четыре доллара, Бэзил смущенно вошел в депо. Он чувствовал себя новичком в незнакомой школе, разве что никто не проявлял к нему никакого интереса и не спрашивал, будет ли он выступать за спортивную команду. Он отметился на табельных часах, отчего ему сделалось не по себе, и, даже не получив напутствия бригадира, был отправлен таскать доски для ремонта вагонной крыши.

Наступил полдень; все шло заведенным порядком. Голову напекло солнцем, руки и спину ломило, но никакие события не нарушали унылую гладь этого дня. Дочурка президента не проскакала мимо на взбесившейся лошади; никто из начальства не прошелся по цеху и не выделил его одобрительным взглядом. И все же Бэзил, не падая духом, продолжал трудиться — чего можно ожидать в первое утро?

Обедали они вместе с Эдди Пармели. Тот несколько лет подрабатывал здесь во время каникул, а нынешней осенью собирался поступать в университет штата. Он скептически покачал головой, когда Бэзил сказал ему, что хочет заработать на Йель.

— Ты вот что сделай, — посоветовал он. — Одолжи у матери две тысячи и купи двадцать акций «Плуга и трактора». Потом ступай в банк и под залог этих акций возьми кредит еще на две тысячи, а на них купи еще двадцать акций. Потом год сиди и не дергайся — и деньги на Йель у тебя в кармане.

— Вряд ли мама даст мне две тысячи.

— Ну не знаю, я бы только так и поступил.

Если утро не было отмечено никакими событиями, то после обеда вышел довольно неприятный казус. Бэзил получил небольшое повышение: ему доверили залезть на грузовой вагон и помочь приколачивать доски, которые он таскал утром. Оказалось, забивать гвозди в доску технологически куда сложнее, чем загонять кнопки в стену, но когда он счел, что добился определенных успехов, снизу окликнул недовольный голос:

— Эй, ты! Поднимайся!

Он посмотрел вниз. Там стоял угрожающе побагровевший лицом бригадир. — Да, ты, чистоплюй. Поднимайся!

Бэзил огляделся, но не увидел, чтобы рядом кто-нибудь лежал; два угрюмых венгра вкалывали как автоматы, и до него дошло, что приказ адресован именно ему.

— Что, простите, сэр? — переспросил он.

— Либо вставай на колени, либо выметайся отсюда на…! Ты где находишься, а?

Бэзил забивал гвозди сидя, и, по всей видимости, бригадир заподозрил, что он отлынивает. Вторично посмотрев на бригадира, Бэзил не стал объяснять, что в сидячем положении чувствует себя более уверенно, и пропустил замечание мимо ушей. Поблизости от Йеля (это внушительное имя отозвалось болью), надо думать, его не ждали вагоноремонтные мастерские; его ждали Нью-Йорк, Нью-Хейвен и Хартфорд.

На третье утро Бэзил не обнаружил своего комбинезона, а потом услышал, что все проработавшие менее полугода подлежат увольнению. Он получил четыре доллара и лишился комбинезона. Наука забивать гвозди стоя на коленях обошлась ему в стоимость трамвайных билетов.

III.

В исторической части города стоял большой старомодный особняк, где жил его двоюродный дед, Бенджамин Райли; туда-то, не откладывая в долгий ящик, и отправился Бэзил. Это была его последняя надежда — Бенджамин Райли приходится родным братом деду Бэзила, но последние двадцать лет они не разговаривали.

В просторной гостиной его встретил невысокий, кряжистый старик, чье непроницаемое лицо пряталось за седой кучерявой бородой. Рядом с ним стояла женщина лет сорока, на которой он женился полгода назад, и ее пятнадцатилетняя дочь. Ту ветвь семейства, к которой принадлежал Бэзил, на свадьбу не пригласили, и этих новоиспеченных родственниц он видел впервые.

— Вот, решил вас проведать, дядя Бен, — слегка робея, выговорил Бэзил.

На некоторое время в гостиной воцарилось молчание.

— Мать здорова? — осведомился старик.

— Да, спасибо.

Мистер Райли выжидал. Миссис Райли пошепталась с дочкой, после чего та с любопытством взглянула на Бэзила и неохотно вышла из комнаты. Ее мать усадила старика в кресло.

От смущения Бэзил сразу перешел к делу. Ему хотелось получить временную работу в Оптовой фармацевтической компании «Райли».

Двоюродный дед с минуту поерзал, а затем ответил, что вакансий нет.

— Эх…

— Кабы ты на постоянное место просился, был бы другой разговор, но ты ж у нас в Йель собрался. — Он произнес это с одному ему понятной иронией и покосился на жену.

— Именно потому я и прошу работу.

— А матери-то не по карману тебе образование дать? — В голосе деда безошибочно угадывались довольные нотки. — Все деньги профукала?

— Нет-нет, — поспешно заверил Бэзил. — Она будет мне помогать.

К его удивлению, поддержка пришла с неожиданной стороны. Миссис Райли вдруг склонилась к мужу и стала нашептывать ему на ухо, после чего старик покивал, а вслух сказал:

— Я подумаю, Бэзил. Ступай покамест в ту комнату.

Его жена подхватила:

— Мы подумаем. Ступай в библиотеку, с Родой посиди, а мистер Райли тем временем прикинет, что да как.

Дверь библиотеки затворилась у него за спиной, и он остался наедине с Родой, решительной девушкой с квадратным подбородком и белыми мясистыми руками; ее белое платье напомнило Бэзилу кружевные панталоны, трепетавшие на веревке во дворе его дома. Он рассеянно остановил на ней взгляд, недоумевая, почему дед вдруг сменил гнев на милость.

— Выходит, ты мне двоюродный брат, — сказала Рода, закрывая книгу — как он успел заметить, «Маленький полковник: фрейлина»[40].

— Да, верно, — согласился он.

— Я про тебя наслышана. — Из этого следовало, что до нее дошли не самые лестные сведения.

— Кто же про меня рассказывал?

— Одна девочка, Элен Уошмер.

— Элен Уошмер! — презрительно повторил он. — Ах, эта!

— Между прочим, моя лучшая подруга. — (Бэзил промолчал.) — Она сказала, что ты слишком много о себе возомнил.

По молодости лет человек не сразу понимает, что враг ему — тот, кто нанес рану, а повторенная сплетня — не более чем стрела. В сердце Бэзила вскипел гнев на Элен Уошмер.

— У меня тут знакомых ребят мало, — созналась девушка чуть более примирительно. — Мы только полгода как переехали. Нигде такого не встречала: здесь каждый задирает нос.

— Ну нет, ты ошибаешься, — запротестовал Бэзил. — А где вы раньше жили?

— В Су-Сити. Там ребята намного лучше.

Заглянувшая в библиотеку миссис Райли позвала Бэзила в гостиную. Старик опять встретил его стоя.

— Приходи утром, что-нибудь для тебя подберу, — сказал он.

— А вечерком с нами поужинаешь, ладно? — добавила миссис Райли сердечным тоном, за которым взрослый тут же распознал бы тайный умысел.

— О, большое спасибо.

Преисполнившись благодарного ликования, Бэзил едва затворил за собой дверь, как миссис Райли с коротким смешком позвала дочь.

— Посмотрим теперь, не станет ли тебе повеселей, — объявила она. — Когда там у вас танцульки?

— В Колледж-клубе по четвергам, а в Озерном клубе по субботам, — выпалила Рода.

— Ну, если этот парнишка не захочет потерять место, которое дает ему твой отец, у тебя будет кавалер на все лето.

IV.

Случайные компании, возникшие по прихоти денег или географических координат, могут оказаться довольно вздорными и скучными, но если молодых людей объединяет только свойственная им непривлекательность для окружающих, то их бедственное положение можно сравнить разве что с положением заключенных, брошенных в тесную камеру. С точки зрения Бэзила, небольшое общество, приглашенное следующим вечером на ужин, напоминало цирк уродов. Льюис и Гектор Крамы, туповатые двоюродные братья, которые могли общаться разве что друг с другом; Сидни Розен, жуткий тип, хоть и богатый; страшилы Мэри Хаупт и Элейн Уошмер, а с ними Бетти Гир, при виде которой Бэзил вспомнил жестокую дразнилку, что распевали они в детстве на мотив «Городка в джунглях»:

Более того, все они не жаловали Бэзила, считая его «задавакой»; по дороге домой он засыпал от тоски и смутно чувствовал, что его использовали.

Слов нет, он был благодарен миссис Райли за ее доброту, но догадывался, что более сметливый парень непременно увильнул бы от необходимости сопровождать Роду в Озерный клуб на танцы уже в ближайшую субботу. Предложение застало его врасплох; но когда его поймали на ту же удочку неделю спустя, а затем и еще через неделю, он понял, что влип. Это входило в круг его обязанностей, и он через силу выполнял новую повинность, не понимая, впрочем, зачем такой девушке, которая дичится, да к тому же скверно танцует, идти туда, где она явно будет обузой. «Ей бы дома с книжкой сидеть, — неприязненно думал он, — или съездить куда-нибудь… или рукоделием заняться».

Однажды в субботу, когда он смотрел с трибуны теннисный турнир и содрогался от предстоящей вечерней миссии, его неожиданно привлекло девичье личико на расстоянии буквально нескольких футов. У него перехватило горло, а сердце радостно дрогнуло; чуть позже публика стала расходиться, и он, к своему удивлению, обнаружил, что таращился на девочку лет десяти. Бэзил отвел глаза, испытывая странное разочарование, но в следующий миг опять смотрел в ее сторону. Милая, застенчивая внешность вызывала в нем мысли и чувства, не находившие словесного выражения. Он прошел мимо, отказавшись от смутного желания узнать, кто эта малышка, и весь мир вдруг заполонила красота, которая отчетливо и узнаваемо нашептывала ему вечно правдивое и убедительное обещание счастья. «Завтра… совсем скоро… нынче осенью… возможно, сегодня». Чтобы только дать выход своим эмоциям, он сел и попытался написать одной знакомой девушке в Нью-Йорк. Слова получались высокопарными, а девушка казалась холодной и далекой. Видением, которое крутилось у него в голове, силой, которая довела его до такого томления, было личико девчушки, которую он заметил на трибунах.

Приехав с Родой Синклер в Озерный клуб, Бэзил тут же огляделся по сторонам в поисках ровесников, которые были бы в долгу у Роды или в подчинении у него. В ту пору еще не принято было разбивать пары, и обычно ему удавалось заранее избавить себя от полудюжины танцев, но нынче вечером здесь собрались ребята постарше, и ситуация складывалась не в его пользу. Однако, когда Рода выходила из гардеробной комнаты, он заметил Билла Кампфа и с благодарным чувством устремился к нему.

— Здорово, старина! — излучая добродушие, сказал он. — Пригласишь на один танец Роду?

— Не смогу, — бросил Билл. — У нас гости. Ты что, не в курсе?

— Ну, на один танец-то можем обменяться?

Билл поднял на него удивленный взгляд.

— Я думал, ты знаешь! — воскликнул он. — Здесь Эрмини. Весь вечер только о тебе и говорит.

— Эрмини Биббл!

— Да, вместе с отцом, матерью и младшей сестрой. Утром приехали.

Теперь эмоции, пережитые двумя часами ранее, забурлили в нем по-настоящему, но на этот раз Бэзил знал причину. Девочка, у которой было до странности знакомое личико, оказалась младшей сестрой Эрмини Гилберт Лабуисс Биббл. Его мысли унеслись на целую вечность назад, на год назад, к долгому вечеру на веранде Кампфов, выходящей на озеро, как вдруг у него в ушах зазвенел настоящий голос: «Бэзил!» — и блистательная красотка пятнадцати лет подлетела к нему и сжала его пальцы словно для того, чтобы всей руке не осталось ничего другого, кроме как приобнять ее за талию.

— Бэзил, я так счастлива!

От радости у нее немного сел голос, хотя в ее возрасте удовольствие обычно прячется под бормотаньем и ухмылками. Зато Бэзила, невзирая на стремления его сердца, сковало неловкостью и смущением. Он даже испытал некоторое облегчение, когда Билл Кампф, уделявший теперь своей очаровательной кузине намного больше внимания, чем год назад, повел ее танцевать.

— Кто такая? — строго спросила Рода, когда он, как в тумане, повернулся к ней. — Я ее раньше не видела.

— Просто девушка. — Он с трудом понимал, что говорит.

— Я догадываюсь. А зовут как?

— Минни Биббл, из Нового Орлеана.

— Ну и задавака! В жизни не встречала такой жеманницы.

— Тише ты! — невольно вырвалось у Бэзила. — Пошли танцевать.

Лишь спустя томительный час Бэзил освободился благодаря Гектору Краму, и через несколько танцев смог заполучить Минни, которая теперь была в центре круговорота. Но она наградила его тем, что взяла за руку и увлекла за собой на веранду, нависавшую над темным озером.

— Давно бы так, — прошептала Минни, инстинктивно выбрав самый темный уголок. — Я подозревала, что у тебя новое увлечение.

— Вовсе нет, — в ужасе заверил он. — Она мне вроде как двоюродная сестра.

— Я всегда знала, что ты непостоянен. Но не думала, что ты забудешь меня так скоро.

Она повертелась на стуле, пока не коснулась Бэзила. Ее глаза, встретившись с его взглядом, сказали: «Разве это важно? Мы наедине».

Вдруг он вскочил, охваченный непонятной паникой. Ну никак он не мог поцеловать ее вот так, с ходу. Между ними теперь пролегал минувший год. В сильном волнении Бэзил метался туда-обратно, повторяя: «Боже, как я рад тебя видеть!» — и сопровождал это не слишком оригинальное заверение притворным смехом.

Храня самообладание, в котором уже сквозила зрелость, Минни попыталась его успокоить: «Бэзил, иди сюда, присядь!».

— Я сейчас, — выдохнул он, как будто теряя сознание. — Слегка разволновался, вот и все.

И снова он издал смешок, который даже ему самому, несмотря на шум в ушах, показался глупым.

— Я приехала на три недели. Здорово, правда? — И добавила с выразительной теплотой: — Помнишь, как в тот день, на веранде у Билла?..

Он не нашел ничего лучшего, как ответить:

— Я теперь днем не могу — работаю.

— Встречаться можно и по вечерам, Бэзил. Тут всего полчаса на автомобиле.

— У меня нет автомобиля.

— Ну, можешь у родных попросить.

— У нас электромобиль.

Она не торопила. Он по-прежнему ее завораживал — интересный, непредсказуемый, чуть грустный.

— Я видел твою сестру, — выпалил он, надеясь хотя бы таким способом преодолеть то противоестественное, невыносимое благоговение, которое внушала ему Минни. — Вы с ней определенно похожи.

— Правда?

— Это было какое-то чудо, — сказал он. — Просто чудо! Сейчас расскажу…

— Давай, рассказывай. — Она сложила руки на коленях и приготовилась слушать.

— Так вот, сегодня после обеда…

Музыка несколько раз умолкала и начиналась вновь. Теперь объявили перерыв, и в тишине на веранде раздались решительные шаги: подняв голову, Бэзил увидел Роду и Гектора Крама.

— Мне домой пора, Бэзил, — пискнул Гектор ломающимся голоском. — Вот Рода.

«Отведи Роду на причал и столкни в озеро». Но эти слова прозвучали только у Бэзила в голове; его тело вежливо поднялось.

— Где тебя носит, Бэзил? — сказала Рода с обидой. — Почему ты не вернулся?

— Я как раз иду. — Когда он обернулся к Минни, голос его слегка дрогнул. — Привести твоего молодого человека?

— Нет, не беспокойся, — сказала Минни.

Она не злилась, но как будто несколько удивлялась. Откуда ей было знать, что парень, столь смиренно позволивший увести себя прочь, в данный момент зарабатывает на учебу в Йеле.

V.

Родной дед Бэзила, который некогда состоял в правлении университета штата, с самого начала хотел отговорить внука от поступления в Йель; а теперь и мать, представив, как ее сын, голодный и оборванный, ютится в мансарде, присоединилась к дедовым увещеваниям. Сумма, на которую Бэзил мог рассчитывать с ее стороны, была гораздо меньше необходимого минимума, и хотя он упорно не желал сдаваться, его уговорили «на всякий случай» подать документы в этот университет.

В административном здании он столкнулся с Эдди Пармели, который представил ему своего спутника, невысокого, восторженного японца.

— Так-так, — не удержался Эдди. — Значит, Йель побоку!

— И меня Йель побоку, — вставил господин Уцуномия, удивив собеседников. — О, давно-давным Йель побоку! — Он исступленно рассмеялся. — Конечно. О да.

— Господин Уцуномия — японец, — пояснил Эдди, подмигивая другу. — Тоже абитуриент.

— И Гарвард, и Принстон тоже побоку, — продолжал господин Уцуномия. — Мне дома предлагать выбор — я выбрал здесь.

— Неужели? — почти возмутился Бэзил.

— Конечно, здесь больше сильно. Приходит больше крестьян, с силой и запахом земли.

Бэзил воззрился на него в изумлении.

— И вам это нравится? — недоверчиво спросил он.

Уцуномия закивал;

— Здесь я узнаю настоящий американский народ. И девушки. В Йеле только мальчики.

— Но ведь здесь отсутствует университетский дух, — терпеливо начал объяснять Бэзил.

Уцуномия перевел непонимающий взгляд на Эдди.

— Ну, шурум-бурум! — пояснил Эдди, размахивая руками. — Трам-та-ра-рам! Сами понимаете.

— Кроме того, девушки тут… — начал Бэзил и вдруг осекся.

— Вы знаете тут девушки? — заулыбался Уцуномия.

— Нет, не знаю, — твердо сказал Бэзил. — Но я знаю другое: они не похожи на тех, что приезжают на балы в Йель. Я вообще не уверен, что здесь устраивают балы. Нет, может, местные девушки и ничего, но они не такие, как те, которых встречаешь в Йеле. Здесь они — просто студентки.

— Я слышал, ты связался с Родой Синклер, — встрял Эдди.

— Это уж точно! — иронически усмехнулся Бэзил.

— Прошлой весной меня иногда звали к ним в дом поужинать, но раз ты теперь водишь ее на все танцульки…

— Ладно, счастливо, — поспешил распрощаться Бэзил.

Ответив резким кивком на церемонный наклон головы господина Уцуномии, он ушел из этого рая девушек и ветеринаров, к которому нынче добавились крестьяне и японцы.

С момента прибытия Минни вопрос насчет Роды раздулся до гигантских размеров. Сначала Бэзил просто равнодушно относился к этой личности, хотя и немного стыдился ее кружевных нарядов, вызывавших ненужные мысли, но теперь, увидев, как бессовестно им помыкают, он ее возненавидел. Когда она жаловалась на головную боль, его воображение с готовностью рисовало затяжной, томительный недуг, от которого можно исцелиться лишь осенью, с началом занятий. Но восьми долларов недельного жалованья, которое положил ему двоюродный дед, хватило бы разве что на проезд до Нью-Хейвена, и Бэзил знал, что мать никуда его не отпустит, если он не удержится на этой работе.

Ни о чем не догадываясь, Минни Биббл была заинтригована тем обстоятельством, что он танцевал с ней всего раз или два за вечер, да и то странно мрачнел и замыкался в себе. На первых порах такое безразличие завораживало ее и, пожалуй, слегка огорчало. Но не по годам бурный темперамент отказывался долго мириться с таким пренебрежением, и Бэзил мучительно наблюдал, как у него один за другим появляются соперники. Временами он начинал думать, что Йель обходится слишком дорого.

Все надежды он возлагал на одно событие. Это была прощальная вечеринка в ее честь: Кампфы сняли Колледж-клуб и не включили Роду в число приглашенных. Учитывая расстановку сил и собственное настроение, Бэзил не возражал против скорого отъезда Минни, тем более что сердце ее, как он понимал, навеки сохранило его образ.

За три дня до вечеринки он вернулся с работы в шесть; у дома стоял автомобиль Кампфов, а Минни в одиночестве скучала на крыльце.

— Бэзил, мне надо было с тобой увидеться, — сказала она. — Ты от меня совсем отдалился.

Одурманенный ее появлением на столь знакомом крыльце, Бэзил потерял дар речи.

— У нас сегодня семейный ужин в городе, до него остался ровно час. Давай куда-нибудь уедем, хорошо? Я до смерти боялась, что твоя мама вернется домой и подумает, что я вконец обнаглела, если заявилась к тебе домой. — Она говорила шепотом, хотя поблизости никого не было. — Избавиться бы от старика-шофера. Он подслушивает.

— Подслушивает что? — спросил Бэзил в приливе ревности.

— Просто подслушивает.

— Сделаем так, — предложил Бэзил. — Пусть он довезет нас до дедушкиного дома, а там я возьму электромобиль.

Они заскользили по Крэст-авеню, и горячий ветер теребил каштановые локоны вокруг ее чела.

Подогнав машину, Бэзил ощутил себя на высоте положения. Для таких случаев он присмотрел особое местечко — оставшийся после земляных работ в Проспект-парке незаметный тупик под Крэст-авеню, открытый лишь отблескам заходящего солнца, которые отражались в окнах квартир на далекой набережной Миссисипи.

Лето клонилось к своему вечеру; оно уже свернуло за угол, а тот кусок, что еще не успел исчезнуть, нужно было использовать с толком.

Вдруг Минни зашептала у него в объятиях:

— Ты — первый, Бэзил… кроме тебя, никого.

— Но ты сама призналась, что любишь пофлиртовать.

— Знаю, но это уже в прошлом. Лет в тринадцать-четырнадцать мне нравилось, когда меня называли легкомысленной, потому как я не задумывалась, что обо мне скажут; но примерно год назад я начала понимать: в жизни есть вещи более важные, и, честное слово, Бэзил, я попыталась исправиться. Но боюсь, ангелом я никогда не стану.

Река текла тонким алым проблеском между общественными банями и паутиной шоссе на другом берегу. Снизу доносился грохот и свист далекой железной дороги; над теннисными кортами Проспект-парка плыл приглушенный детский гомон.

— Правда-правда, Бэзил, я совсем не такая, как обо мне думают, потому что в глубине души всерьез отношусь к своим словам, просто никто мне не верит. Ты знаешь, как мы с тобой похожи; для парня, наверное, это не так важно, но девушка должна сдерживать свои чувства, а мне это нелегко, потому что я ужасно эмоциональная.

— Неужели ты ни с кем не целовалась с тех пор, как вернулась домой из Сент-Пола?

— Ни с кем.

Бэзил понимал, что она лжет, причем довольно смело За каждого из них говорило сердце, а орган этот, не предназначенный для точных формул, во все века был склонен к полуправдам и недомолвкам. Они собрали воедино все известные им клочки романтики, чтобы скроить друг для друга покров, теплый, как их детская страсть, и чудесный, как ощущение чуда.

Внезапно он отстранил ее от себя, разглядел и сдавленно застонал от восторга. Это тронутое солнечными лучами лицо дарило ему обещание — изгибом губ, курносой тенью на щеке, отблеском костра в ее взгляде, — обещание привести его в мир вечного счастья.

— Скажи, что любишь, — прошептал он.

— Я в тебя влюблена.

— О нет. Это не одно и то же.

Она засомневалась:

— Я еще никогда не произносила этих слов.

— Ну пожалуйста, скажи.

Она вспыхнула румянцем закатного цвета.

— На моей вечеринке, — прошептала она. — Ночью это проще.

Перед расставанием она сказала из окна своего автомобиля:

— А вот и предлог для моего появления. Дядя не смог снять клуб на четверг, поэтому вечеринка будет в субботу вечером, на обычной танцульке.

Бэзил в задумчивости поднимался по лестнице: Рода Синклер тоже заказала ужин в Колледж-клубе, и аккурат на то же самое время.

VI.

Вопрос был поставлен ребром. Миссис Райли молча выслушала его робкие оправдания, а потом сказала:

— Рода пригласила тебя первой, а кроме того, у нее и так уже на одну девочку больше. Я, конечно, не знаю, как Рода отнесется к тому, что ты ее подведешь, но хорошо знаю, как отнеслась бы к этому я сама.

А наутро его двоюродный дед, проходя через складское помещение, остановился и спросил:

— Какая-то путаница с вечеринками?

Бэзил пустился в объяснения, но мистер Райли перебил:

— Не понимаю, зачем так обижать девочку. Советую как следует подумать.

Бэзил и без того терялся в раздумьях; субботний день близился к вечеру, его ждали и тут и там, а он не знал, что делать.

До Йеля оставался еще месяц, а до отъезда Эрмини Биббл — не связанной словом, неубежденной, обиженной, потерянной навсегда — только четыре дня. У Бэзила, слегка задержавшегося в отрочестве, дальновидность сменялась нетерпением, для которого будущее измеряется одним днем. Сияние Йеля меркло рядом с посулами того несравненного часа.

А по другую руку чахлым призраком маячил университет штата, где из одних ворот в другие сновали тени, которые при ближайшем рассмотрении оказывались ветеринарами, японцами и девушками. В пять часов, презирая себя за малодушие, Бэзил набрал номер и попросил горничную Кампфов передать, что он заболел и сегодня прийти не сможет. Но и с занудливыми изгоями своего поколения он тоже сидеть не собирался: заболел так заболел. Семейству Райли не в чем будет его упрекнуть.

Трубку взяла Рода, и Бэзил старательно изобразил хриплый полушепот.

— Рода, я заболел. Лежу в постели, — слабо пробормотал он и добавил: — Хорошо еще, что телефон у меня в комнате, — по крайней мере, могу позвонить.

— Хочешь сказать, ты сегодня не появишься? — В ее голосе звенела злость и обида.

— Я заболел, не встаю с постели, — упрямо повторил он. — У меня озноб, ломота во всем теле… и насморк.

— Может, все-таки придешь? — В ее голосе больной не услышал ни тени сочувствия. — Ты обещал. Иначе будет на две девочки больше.

— Я пришлю кого-нибудь вместо себя, — сказал он в отчаянии. Взгляд сквозь оконное стекло заметался по улице и уперся в дом напротив. — Пришлю Эдди Пармели.

Рода задумалась. Как видно, ей чудился подвох.

— Уж не намылился ли ты на другую вечеринку?

— Нет, что ты. Я всех предупредил, что расхворался. Рода опять призадумалась. У Эдди Пармели был на нее зуб.

— Я все устрою, — пообещал Бэзил. — Придет, куда он денется? Ему сегодня все равно нечем заняться.

Через пару минут он уже бежал через дорогу. Дверь открыл сам Эдди, завязывавший на шее галстук-бабочку. Бэзил скупо, с оглядкой обрисовал ситуацию. Не согласится ли Эдди пойти вместо него?

— Извини, старина, сегодня никак. У меня реальное свидание с девушкой.

— Ты внакладе не останешься, Эдди, — беспечно посулил Бэзил. — Я бы тебе заплатил — долларов пять.

Эдди пораскинул мозгами. В глазах мелькнула слабина, но все же он покачал головой:

— Оно того не стоит, Бэзил. У меня сегодня такой вариант — ты бы видел.

— Встретишься с ней попозже. На эту вечеринку тебя… то есть меня… потому зазывают, что там девчонок больше, чем парней… Послушай, Эдди, я тебе десять долларов дам.

Эдди похлопал его по плечу:

— Так и быть, старина, чет не сделаешь ради лучшего друга. Где деньги?

У Эдди в ладони растворилась недельная зарплата с привеском, но Бэзил, переходя дорогу, чувствовал пустоту иного рода — пустоту надвигающегося вечера. Примерно через час лимузин Кампфов притормозит у Озерного клуба, и… снова и снова его воображение неловко спотыкалось об эту картину, не в силах идти дальше.

В отчаянии он бродил из одной темной комнаты в другую. Мать отпустила горничную, а сама пошла ужинать к деду, и Бэзил вдруг надумал позвать какого-нибудь разбитного парня, вроде Элвуда Лиминга, в ресторан «Карлинг» — пить виски, вино и пиво. Может статься, возвращаясь домой после вечеринки на озере, Минни заметит его среди самых завзятых кутил и все поймет.

— Поеду к «Максиму», — отчаянно пробормотал он сам себе; а потом в досаде бросил: — Пропади он пропадом, этот «Максим».

Сидя в гостиной, он смотрел, как над забором дома Линдсеев на улице Мак-Каббен всплывает бледная луна. Компания молодых ребят спешила на троллейбус, идущий в сторону «Комо-парка». Их тусклое существование было достойно жалости: они ведь не будут сегодня вечером танцевать с Минни в Озерном клубе.

Восемь тридцать: она уже там. Девять: в преддверии перемены блюд они отплясывают под «Занозу в моем сердце»[41] или танцуют касл-уок, который Энди Локхарт привез из Йеля.

В десять он услышал, как вошла мать и почти одновременно зазвонил телефон. От скуки он прислушался — и вдруг резко выпрямился на стуле.

— Алло, да-да… Здравствуйте, миссис Райли… Понимаю… Ах вот оно что… Так… Вы уверены, что не хотите поговорить с Бэзилом?.. Откровенно говоря, миссис Райли, я в такие дела не вникаю.

Бэзил вскочил и шагнул к дверям; в тонком голосе матери послышались металлические нотки:

— Меня не было дома; понятия не имею, кого он обещал прислать.

Значит, Эдди Пармели так никуда и не пошел — это была катастрофа.

— …Конечно нет. Это, видимо, какая-то ошибка. Не думаю, что Бэзил мог так поступить; вообще я сомневаюсь, что он владеет японским.

У Бэзила помутилось в голове. Он чуть не кинулся через дорогу, чтобы поквитаться с Эдди Пармели. Но тут он услышал в голосе матери неприкрытое раздражение:

— Хорошо, миссис Райли. Так и передам. Но я не стану обсуждать с вами его поступление в Йель. Так или иначе, он обойдется без посторонней помощи…

Его уволили, и мать пыталась стойко принять эту весть. Но она продолжила, немного повысив голос:

— Возможно, дяде Бену интересно будет узнать, что сегодня вечером мы продали компании «Юнион-депо» корпус на Третьей улице за четыреста тысяч долларов.

VII.

Господин Уцуномия освоился как нельзя лучше. За все шесть месяцев, проведенные в Америке, он впервые оказался в теплой компании. Сначала он намучился, пытаясь объяснить хозяйке вечера, какими судьбами оказался у нее за столом, но Эдди Пармели внушил ему, что в Америке такие замены — дело житейское, и теперь он прилежно изучал и этот, и многие другие американские обычаи.

Танцевать он не умел, а потому сидел с пожилой хозяйкой, пока обе хозяйки — пожилая и молодая — не уехали домой сразу после ужина, причем в некотором возбуждении. А господин Уцуномия не уехал. Он прогуливался и наблюдал. Одиночество его не тяготило: он привык.

Около одиннадцати он, сидя на веранде, для виду затягивался сигаретой — чего, кстати, терпеть не мог — и пускал дым в сторону города, а сам прислушивался к беседе, что велась прямо у него за спиной. Беседа, длившаяся уже минут тридцать, его порядком озадачила, потому что в ней, как он понял, было сделано предложение, на которое не последовал отказ. Однако же, если глаза его не обманывали, собеседники находились еще в том возрасте, который американцы не ассоциируют с такими серьезными вопросами. Впрочем, еще более озадачила его другая деталь: если кто-то заменяет собой отсутствующего гостя, то само собой разумеется, что отсутствующего гостя не должно быть среди присутствующих; тем не менее он был почти уверен, что молодой человек, сделавший предложение руки и сердца, — это не кто иной, как мистер Бэзил Ли. Вмешаться прямо сейчас не позволяли приличия, но можно было бы деликатно попросить его пролить свет на эту загадку осенью, когда начнутся занятия в университете штата.

Бэзил и Клеопатра.

I.

Любое место, где появлялась она, становилось для Бэзила волшебным и прекрасным, но сам он мыслил не так. Он считал, что местность эта притягательна в своей сути, и самую заурядную улочку или даже название какого-нибудь города еще долгое время окружал необыкновенный ореол, долгий звук, на который его душевные струны живо откликались восторгом. Ее присутствие захватывало его целиком, а все, что было вокруг, меркло; когда она уходила, эти места не пустели, а, скорее, манили поискать ее в призрачных, неведомых ему покоях и садах.

В этот раз он, как всегда, видел только выражение лица и милые губы, которые передавали любое искреннее или притворное чувство… о, эти бесценные губы… и всю ее целиком: свежесть персика и зрелость шестнадцатилетия. Он почти не замечал, что творится на железнодорожном перроне, и совершенно упустил из виду тот миг, когда она, посмотрев через плечо, влюбилась. Устремившись вместе с остальными к автомобильной стоянке, она уже повела себя с расчетом на этого незнакомца, даром что голосок ее звучал для Бэзила и шли они рука об руку.

Случись Бэзилу заметить этого молодого человека, сошедшего с поезда, он бы ему только посочувствовал, как сочувствовал случайным попутчикам и тем несчастным, что населяли деревушки вдоль железной дороги: им не светило через две недели поступить в Йель, равно как и провести три дня в одном городе с мисс Эрмини Гилберт Лабуисс Биббл. Птицы невысокого полета — было в них что-то дремучее и безнадежное.

Бэзил приехал сюда погостить из-за того, что сюда собиралась Эрмини Биббл.

Месяц назад, в печальный канун своего отъезда из его родного города на Среднем Западе, она говорила с самым пылким обещанием в голосе, какого только можно было от нее ожидать:

— Если у тебя в Мобиле есть знакомые ребята, пусть кто-нибудь из них тебя пригласит на то время, когда я там окажусь, хорошо?

Он воспользовался этой идеей. И вот сейчас, когда его со всех сторон обволакивал мягкий, незнакомый южный город, ему от волнения показалось, что автомобиль Толстого Гаспара уже выехал со стоянки, как только они устроились на сиденье.

Поэтому голос, раздавшийся с тротуара, был для него полной неожиданностью:

— Привет, Бесси-Белль. Привет, Уильям. Как поживаете?

Незнакомец, рослый и худощавый, был примерно на год старше Бэзила. Одетый в белый полотняный костюм и шляпу-панаму, он сверкал неистовым, неукротимым взглядом южанина.

— Кого я вижу: Малыш Лемойн! — воскликнула мисс Чивер. — Когда ты успел вернуться?

— Только что, Бесси-Белль. Вижу — ты такая из себя красивая, вот и решил подойти, разглядеть получше.

Его представили Минни и Бэзилу.

— Тебя подбросить, Малыш? — предложил Толстый, в родных пенатах — Уильям.

— Прямо не знаю… — заколебался Малыш. — Спасибо, конечно, но за мной должны приехать.

— Да ладно, запрыгивай.

Лемойн бросил сумку поверх саквояжа Бэзила и с куртуазной обходительностью втиснулся на заднее сиденье. Бэзил перехватил взгляд Минни; та мимолетно улыбнулась, словно говоря: «Принесла нелегкая; хорошо еще, что ненадолго».

— Вы, часом, не из Нового Орлеана, мисс Биббл? — поинтересовался Лемойн.

— Точно.

— Я, знаете ли, только что оттуда: мне сказали, что их знаменитая красавица сейчас отбыла в наши края, а потому ее поклонники один за другим стреляются прямо на улицах. Это чистая правда. Там ни пройти ни проехать: я сам помогал разгребать завалы.

«Слева, очевидно, бухта Мобил[42], — думал Бэзил, — морской порт»; в небе светила южная луна, по воздуху плыли песни темнокожих докеров. Дома по обеим сторонам улицы слегка выцвели под щитами гордых лоз; на этих балконах некогда белели кринолины, а в запущенных ныне садах по ночам стонали гитары.

Стояла теплынь; в каждом голосе сквозила уверенность, что времени еще предостаточно, чтобы сказать все; даже голос Минни, откликавшийся на треп молодого незнакомца с нелепым прозвищем, сделался тягуче-ленивым; никогда прежде Бэзил не усматривал в ней уроженку Юга. Автомобиль притормозил у больших кованых ворот, за которыми сквозь пышную листву мигали огни выкрашенного в желтый цвет дома. Лемойн вышел.

— От души надеюсь, что вам обеим у нас понравится. С вашего разрешения, очень скоро объявлюсь и поспособствую вашему досугу. — Он церемонно взмахнул панамой. — Засим откланиваюсь.

Когда они отъехали от тротуара, Бесси-Белль с улыбкой повернулась к Минни:

Ну, что я тебе говорила?

— Я еще на перроне его опознала, до того как он подошел, — сказала Минни. — Как почувствовала, что это он.

— Тебе, наверное, бросилось в глаза, какой он эффектный?

— Да, я заметила, он божественно хорош, — ответила Минни.

— Он, конечно, всегда общался с теми, кто постарше.

Бэзил счел, что обсуждение излишне затянулось. Какой-то местный парень, южанин, да тем более якшается со старшими, — его существованию уделялось неоправданно большое внимание.

Но Минни уже переключилась на него.

— Бэзил, — она кокетливо поерзала и сложила руки; от этого покорного, выжидательного жеста у Бэзила всегда замирало сердце, — обожаю твои письма.

— Могла бы хоть раз ответить.

— У меня не было ни минутки, Бэзил. Мне нужно было побывать в Чикаго, потом в Нэшвилле. Я даже не заехала домой. — Она понизила голос. — Папа с мамой разводятся, Бэзил. Представляешь, какой кошмар?

Он был поражен, а в следующее мгновение соотнес эту новость с Минни и проникся острым сочувствием; мысль о разводе соединилась в его сознании с ее романтическим образом и навеки утратила свой трагизм.

— Потому я и не писала. Но все время думала о тебе. Ты мой самый надежный друг, Бэзил. Ты всегда меня понимаешь.

В Сент-Поле они расстались совсем на другой ноте. Тут у Бэзила слетела с языка гадкая сплетня, которую он вовсе даже не намеревался упоминать.

— Кто такой этот Бейли, с которым ты познакомилась в Лейк-Форесте? — небрежно поинтересовался он.

— Базз Бейли! — Ее большие глаза распахнулись от удивления. — Необыкновенно привлекателен, божественно танцует, но мы с ним просто друзья. — Она нахмурилась. — Не иначе как Конни Дэвис распускает слухи в Сент-Поле. Честное слово, меня уже доконали девчонки которые от зависти и безделья перемывают косточки тем кто не привык скучать.

Теперь он уже не сомневался, что в Лейк-Форесте нечто произошло, но ничем не выдал свою внезапную боль.

— С тобой приятно поговорить. — Она вдруг заулыбалась. — Думаю, всем известна ваша любвеобильность, мистер Бэзил Дюк Ли.

Обычно такой намек считается комплиментом, но эта легкость, граничащая с равнодушием, только усилила его тревогу — и тут взорвалась бомба.

— Не беспокойся насчет Базза Бейли. Мое сердце в настоящее время целиком и полностью свободно.

Не успел он постичь всю неохватность этого заявления, как они остановились у дома Бесси-Белль Чивер, и девушки взбежали на крыльцо, крикнув напоследок:

— Сегодня еще увидимся!

Бэзил машинально перебрался вперед.

— Ты планируешь выступить за команду первокурсников, Бэзил? — спросил Уильям.

— Что? Да, естественно. Если досдам два хвоста. — Но в душе у него не было никаких «если»: в этом заключалась мечта его жизни.

— В команду первокурсников ты пройдешь автоматом. Кстати, этот Малыш Лемойн, с которым ты сейчас познакомился, осенью поступает в Принстон. А до этого играл за Военный институт Виргинии.

— Откуда у него это дурацкое прозвище?

— Да его в семье так называли, вот и приросло. — Помолчав, он добавил: — Он их пригласил сегодня на танцы в загородный клуб.

— Когда он успел? — возмутился Бэзил.

— Да сразу. Они же при тебе столковались. Я только собирался их пригласить, только разговор к этому подвел, а этот меня опередил. — Он вздохнул, виня только себя. — Ладно, все равно там увидимся.

— Естественно, какая разница? — сказал Бэзил.

Но не ошибся ли Толстый? Ведь Минни должна была ответить: «Бэзил ради меня приехал в такую даль, я просто обязана провести с ним первый вечер».

Что же произошло? Всего лишь месяц назад, в полутемном, шумном здании вокзала «Юнион-стейшн» в Сент-Поле, под прикрытием багажной платформы Бэзил поцеловал Минни, а ее взгляд сказал: «Еще». И до последнего момента, пока ее вагонное окошко не скрыли клубы пара, она принадлежала ему — такие вещи не нуждаются в словах, они и без того понятны. Бэзил пришел в замешательство. Это было так непохоже на Минни: да, она пользовалась оглушительным успехом, но всегда отличалась добротой. Бэзил стал припоминать, не обидел ли ее ненароком в своих письмах, а затем покопался в себе, пытаясь обнаружить новые недостатки. Видимо, что-то не задалось с самого утра. Приподнятое настроение, в котором он сюда приехал, сошло на нет.

Но во второй половине дня на теннисном корте Минни опять стала прежней: она восхищалась его ударами, а один раз, когда они оба оказались у сетки, внезапно погладила его по руке. Однако после игры, когда они пили лимонад на широкой, прохладной веранде дома Чиверов, ему почему-то не удалось ни минуты побыть с нею наедине. А когда они возвращались с корта, неужели Минни специально села впереди, рядом с Толстяком? Ведь летом она всегда находила возможность остаться с ним вдвоем — создавала ее буквально из ничего. Переодеваясь, чтобы ехать на танцы в загородный клуб, он терзался смутным предчувствием катастрофы.

Клуб находился в небольшой лощине; его почти целиком скрывали ивы, а на их черные силуэты причудливыми сгустками и кляксами падал свет огромной луны. Не успели они припарковаться, как из окон полилась любимейшая мелодия Бэзила, «Чайнатаун», и ее ноты как эльфы, рассыпались по лужайке.

У него участилось сердцебиение и перехватило горло; пульсирующая тропическая тьма сулила желанные приключения, но, оказавшись в этом месте, Бэзил почувствовал себя маленьким и бессильным, неспособным удержать счастливый дар. Танцуя с Минни, он тушевался оттого, что навязывал ей свое земное присутствие в этой сказочной стране, населенной гигантами, незнакомыми и прекрасными. Чтобы короновать Бэзила на царство, ей достаточно было привлечь его к себе и прошептать нужные слова, но она всего лишь бросила:

— Здесь чудесно, правда, Бэзил? Что может быть лучше?

Перекинувшись парой слов с подпиравшим стену Лемойном, Бэзил почувствовал легкий укол ревности и почему-то смутился. Ему претила эта долговязая фигура, которая перед тем властно нависала над Минни в танце, но он не мог вызвать в себе неприязнь к этому парню, как не мог не улыбнуться добродушным шуткам, которые тот с каменной физиономией адресовал проходящим мимо девушкам. Бэзил и Уильям Гаспар, а с ними Бесси-Белль и Минни оказались здесь самыми младшими, и впервые в жизни Бэзилу отчаянно захотелось повзрослеть, избавиться от ненужной впечатлительности и ненужных впечатлений. Трепеща от каждого запаха, зрелища и мотива, он желал стать искушенным и бесстрастным. В унынии Бэзил ощущал, как на него лунным светом изливается мир красоты, как давит на него грузом, то перехватывая, то сбивая ему дыхание, а сам беспомощно барахтался в изобилии юности, за которое сотни взрослых отдали бы годы жизни.

На другой день Бэзил увиделся с нею в таком мире, который уменьшился до привычных размеров, придав естественный облик вещам, но чего-то в нем не хватало, и Бэзил не мог заставить себя шутить и веселиться. Поезд ушел. Нужно было думать вчера. Они вчетвером, но не парочками отправились в центр города и зашли в фотоателье, где Минни хотела просмотреть образцы своих фотографий. Бэзилу понравился один снимок, на который другие не обратили внимания (это изображение почему-то вызвало у него в памяти Сент-Пол), и он заказал два отпечатка, чтобы первый она сохранила на память, а второй прислала ему в Йель. Весь день Минни была какой-то рассеянной и мурлыкала себе под нос, но, когда они после прогулки вернулись к Чиверам, ее неведомой силой понесло по ступеням на телефонный звонок. Минут через десять она появилась мрачнее тучи; до Бэзила донеслись торопливые переговоры между девушками:

— Он не сможет.

— …Жалко будет…

— …До пятницы.

Это могло означать только одно: Лемойн уехал и она потеряла покой. Вскоре, не в силах скрывать свое расстройство, Минни с жалким видом подошла к Уильяму и напомнила, что скоро надо будет возвращаться. К удивлению Бэзила, она удержала его за локоть:

— Подожди, Бэзил. Мы с тобой, как мне кажется, ни минуты не провели наедине.

Он грустно усмехнулся:

— Можно подумать, тебе не все равно.

— Бэзил, не глупи. — Она закусила губу, как будто обиделась. — Давай выйдем и посидим на качелях.

В нем вдруг вспыхнула счастливая надежда. Ее нежная улыбка, идущая, как ему казалось, из глубин юного сердца, вселила в него покой, и он с готовностью глотал ее ложь, словно родниковую воду. Под последними лучами солнца ее щеки будто бы светились изнутри — ничего подобного он в жизни не видел, — а она тем временем рассказывала ему, как буквально через силу приняла приглашение Лемойна, как огорчилась и обиделась, что Бэзил сторонился ее на танцах.

— Пойдем на минуту в беседку.

— Бэзил, это невозможно. Нас увидят Бесси-Белль и Уильям. Как-нибудь в другой раз.

— Тогда исполни одну мою просьбу, Минни, — взмолился он. — Дай мне тебя поцеловать, один разок.

— Прямо здесь? — воскликнула она. — Глупость какая!

Бэзил терял рассудок, не понимая, чему верить, и она поспешила сменить тему:

— Я буду учиться в школе мисс Бичер. Это в паре часов езды от Нью-Хейвена, Бэзил. Ты сможешь ко мне приехать уже этой осенью. Единственно, там такое правило: встречаться с гостями можно только в застекленных боксах. Ужасно, правда?

— Ужасно, — пылко согласился Бэзил.

Бесси-Белль и Уильям спустились с веранды и разговаривали с какими-то людьми, подъехавшими на машине.

— Минни, пошли сейчас же в беседку, всего лишь на одну минуту. Они сейчас далеко.

У нее вытянулось лицо.

— Я не могу, Бэзил. Ну не могу — как ты не понимаешь?

— Почему? Мне ведь завтра уезжать.

— О нет.

— Ничего не поделаешь. У меня всего четыре дня на подготовку к экзаменам. Минни…

Он взял ее за руку. Ее ладонь мирно покоилась в его ладони, но когда он потянул Минни вперед, чтобы заставить встать, та резко отдернула руку. От этой непродолжительной борьбы качели пришли в движение, и Бэзил, вытянув ногу, остановил их. При таких разных устремлениях качаться было невыносимо.

Минни положила высвобожденную руку ему на колено:

— Я больше не целуюсь, Бэзил. Правда. Я уже вышла из этого возраста: в мае мне будет семнадцать.

— Могу поспорить, ты целовалась с Лемойном, — горько сказал он.

— Ты невыносим.

Бэзил встал с качелей:

— Наверное, мне пора.

Подняв голову, она хладнокровно, как никогда прежде, смерила Бэзила взглядом: крепкая, не лишенная изящества фигура, ровный, теплый загар, блестящие черные волосы, которые некогда казались ей романтичными. Минни чувствовала — как даже те, кто его недолюбливал, — что в его лице читается нечто особенное: какая-то печать, тень судьбы, не просто сила воли, а упорство, которое стремится перекроить мир под себя, проложить собственный путь. Его вероятные успехи в Йеле и ее шансы приехать туда в этом году в качестве его девушки не играли для Минни большой роли. Корысть была ей несвойственна. Не зная, как поступить, она мысленно то привязывала Бэзила к себе, то отпускала. Молодых людей кругом было множество, и все имели на нее виды. Будь здесь Лемойн, она бы не сомневалась, поскольку ничто не должно было помешать таинству их романа, но Лемойн уехал на три дня, и ей подумалось, что отпустить Бэзила прямо сейчас было бы неразумно.

— Останься до среды, и я… я сделаю, что ты просил, — сказала она.

— Не могу. Мне нужно готовиться к экзаменам. Я должен был уехать еще сегодня днем.

— Подготовишься в поезде.

Минни выгнула спину и, опустив ладони на коленки, улыбнулась. Бэзил вдруг схватил ее за руку и потащил в прохладный сумрак увитой плющом беседки.

II.

В Нью-Хейвен Бэзил приехал только в пятницу, оставив себе на подготовку к экзаменам всего два дня вместо положенных пяти. Позаниматься в дороге не удалось: Бэзил не мог сосредоточиться и думал только о Минни, терзаясь вопросом, что же происходило теперь, когда рядом с ней находился Лемойн. Обещание свое Минни сдержала, но чисто номинально: на третий вечер один раз поцеловала его в беседке — всего один раз, да и то нехотя; а в день расставания ей пришла телеграмма от Лемойна, и Минни даже отказалась поцеловать Бэзила на прощанье, сославшись на присутствие Бесси-Белль. В качестве некоторой компенсации Минни разрешила ему приехать к ней в школу мисс Бичер сразу же, как только позволят правила внутреннего распорядка.

С началом занятий соседями Бэзила по общежитию «Уайт-холл» оказались Брик Уэйлз и Джордж Дорси; на троих им отвели две спальни и комнату для занятий. До объявления результатов экзамена по тригонометрии ему не разрешалось играть в футбольной команде, но, наблюдая за тренировками первокурсников на университетском стадионе, он понял, что квотербеком реально может стать либо Каллум, прошлогодний капитан команды Андовера, либо парень по фамилии Дацингер, выпускник средней школы Нью-Бедфорда. Ходили слухи, что Каллума, возможно, переведут в полузащитники. У других претендентов, по-видимому, шансов не было; ему не терпелось выйти на поле во главе команды и пробежаться по упругому дерну. Он был уверен, что получит такую возможность хотя бы в отдельных матчах.

За всем этим, как светлое видение, стоял образ Минни: он увидит ее через неделю, через три дня, завтра. Накануне этого события Бэзил проходил мимо спортивной площадки перед общежитием «Хотон-холл» и столкнулся с Толстым Гаспаром, который учился в Шеффе. В первые напряженные недели семестра они почти не виделись, а теперь смогли немного прогуляться.

— В Новую Англию мы приехали все вместе, — рассказывал Толстый Гаспар. — Жаль, что тебя с нами не было. Там такая заваруха случилась. Минни влипла в историю с Малышом Лемойном.

Бэзил похолодел.

— Задним числом мы посмеялись, но тогда она жутко струхнула, — продолжал Толстый. — Минни и Бесси-Белль ехали в одном купе, но Минни с Малышом захотели уединиться, так что после обеда Бесси-Белль перешла к нам в вагон и села играть с нами в карты. А через пару часов я пошел ее проводить, и в тамбуре мы увидели Малыша и Минни, которые ругались с проводником; Минни стояла белая как полотно. Вроде как они заперлись в купе и опустили шторки; обжимались, не иначе. Когда проводник пришел собирать билеты и постучался к ним в дверь, они подумали, что это мы дурачимся, и сначала его не впустили, а когда одумались, проводник уже дошел до белого каления. Он спросил Малыша, чье это купе и женаты ли они с Минни, а иначе по какому праву заперлись на задвижку; тогда Малыш полез в бутылку и начал доказывать контролеру, что ничего тут такого нет. Малыш решил, что проводник оскорбил Минни, и захотел с ним разобраться по-мужски. Этот проводник запросто мог их заложить; ты не представляешь, чего мне стоило замять это дело.

На другой день, мысленно рисуя себе каждую подробность, уточняя каждый повод для ревности, засевшей к него в голове, завидуя даже их единению в тамбуре перед лицом грозивших неприятностей, Бэзил отправился в школу мисс Бичер. Ослепительная и сияющая, еще более таинственная и желанная, чем прежде, несущая свои грехи, как звезды, Минни спустилась к нему в белом форменном платье, и его сердце екнуло от доброты ее глаз.

— Чудесно, что ты здесь, Бэзил. Я потрясена, что ко мне первой приехал поклонник. Все мне завидуют.

С четырех сторон их обступили застекленные двери от пола до потолка. Стояла жара. Еще через три отсека Бэзил увидел другую пару — девушку и, как пояснила Минни, ее брата: время от времени они беззвучно двигались и жестикулировали, такие же ненастоящие в своей тесной оранжерее, как бумажные цветы в вазе на столике. Бэзил нервно расхаживал из угла в угол:

— Минни, когда-нибудь я хочу прославиться… ради тебя. Понятно, что сейчас я тебе надоел. Не знаю, как это случилось, но кто-то вмешался… не важно. Спешить некуда. Но я хочу, чтобы ты… ох… запомнила меня как-то по-другому: постарайся думать обо мне, как раньше, не считай меня очередным отвергнутым воздыхателем. Возможно, в ближайшее время нам лучше не видеться, я имею в виду осенний бал. Знаешь, подожди, пока я не совершу какой-нибудь подвиг или достижение, — тогда мне будет что предъявить, и я смогу сказать, что сделал это ради тебя.

Это был напрасный и жалкий детский лепет. Когда Бэзила от безысходности стали душить слезы, он взял себя в руки. На лбу выступил пот. Бэзил сидел на стуле, а Минни — у противоположной стены, на диване; она уставилась в пол и несколько раз повторила:

— Неужели нельзя просто остаться друзьями, Бэзил? Я всегда считала тебя самым надежным другом.

Встреча близилась к концу; Минни преспокойно встала:

Не хочешь посмотреть часовню?

Они поднялись наверх, и Бэзил без интереса заглянул в темное замкнутое пространство; Минни, живая и благоуханная, стояла в полуметре от его плеча. Когда это замогильное свидание кончилось, он почти обрадовался и вышел из школы на свежий осенний воздух.

В Нью-Хейвене Бэзил обнаружил у себя на столе два письма. Одно извещало, что он провалил экзамен по тригонометрии и не может быть допущен к игре. Во втором была фотография Минни, которая ему понравилась еще в Мобиле и была заказана им в двух экземплярах. Сначала его озадачила надпись: «М. Л. от Э. Г. Л. Б. Поезда вредны для сердца». Затем он вдруг понял, что произошла путаница, и бросился на кровать, сотрясаясь от неудержимого хохота.

III.

Три недели спустя, получив допуск и пересдав экзамен по тригонометрии, Бэзил начал с тоской оглядываться вокруг, чтобы понять, осталось ли для него хоть что-то в этой жизни. Со времени первого печального года обучения в школе Сент-Реджис он не переживал такого уныния, но сейчас, по крайней мере, начал сознавать, что представляет собой Йель. В нем заново пробудились романтические мысли: сперва исподволь, а затем с нарастающей решимостью Бэзил стал погружаться в университетскую атмосферу, которая так долго питала его мечты.

«Хочу возглавить газету „Ньюс“ или „Рекорд“, — октябрьским утром подумало его прежнее воплощение, — хочу выиграть первенство по футболу, хочу стать членом общества „Череп и кости“».

Всякий раз, когда у него перед глазами возникало видение Минни и Лемойна в купе поезда, Бэзил повторял эту фразу, как заклинание. Он сгорал со стыда, вспоминая, как задержался в Мобиле, а дальше следовали длинные вереницы часов, почти совсем не занятых мыслями о Минни.

Бэзил пропустил половину футбольного сезона первокурсников и без особой надежды присоединился к резервным игрокам на Йельском стадионе. Затерявшись в своем черно-белом футбольном свитере Сент-Реджиса среди пестрого разнообразия выпускников сорока школ он с завистью смотрел на два десятка счастливцев в голубой форме Йеля. К концу четвертого дня Бэзил уже смирился со своей скромной ролью, но тут голос Карсона, помощника тренера, вдруг выделил его из толпы статистов.

— Кто сейчас выполнил эти передачи?

— Я, сэр.

— Что-то я тебя не припомню.

— Меня только что допустили к игре.

— Знаешь, как подавать сигналы?

— Да, сэр.

— Тогда веди команду на поле; энды[43] — Кратч и Биспам, таклы…[44].

Через минуту Бэзил услышал в морозном воздухе свои отрывистые выкрики: «Тридцать два, шестьдесят пять, шестьдесят семь, двадцать два…».

Они были встречены волной смеха.

— Минуту! Где ты научился подавать такие сигналы? — спросил Карсон.

— У нас был тренер из Гарварда, сэр, а что?

— Оставь эти хотоновские штучки. Ты ребят до колик доведешь.

Через несколько минут им приказали надеть шлемы.

— Где же Уайт? — забеспокоился Карсон. — Хвосты сдает, да? Ладно, тогда ты, в черно-белом свитере, как твоя фамилия?

— Ли.

— Будешь подавать сигналы. Проверим, чего ты стоишь в деле. Вы, ребята, гарды[45] и таклы[46], вполне доросли до студенческого уровня. Держи их в полной готовности, как там тебя?..

— Ли.

Они выстроились; мяч был на двадцатиярдовой линии у первокурсников. Им разрешалось сделать неограниченное количество даунов[47], но, когда после нескольких розыгрышей они практически не сдвинулись с места, мяч передали первой команде.

«Ну, все! — подумал Бэзил, — конец мне».

Но через час, когда они вышли из автобуса, с ним опять заговорил Карсон:

— Ты сегодня взвешивался?

— Да, во мне сто пятьдесят восемь фунтов.

— Послушай моего совета: кончай играть, как школяр. Ты всего-навсего останавливаешь противников. А вот если будешь их валить, они быстро выдохнутся. Ногой бить умеешь?

— Нет, сэр.

— Очень плохо, что до сих пор не научился.

Через неделю имя Бэзила прозвучало в списке тех, кто едет в Андовер. Два квотербека, Данцингер и некий Эпплтон, похожий на жесткий резиновый мячик, оказались в первом составе, а Бэзил смотрел игру с боковой линии, но, когда в следующий вторник Дацингер на тренировке сломал руку, Бэзила вызвали в тренерский штаб.

Накануне игры с принстонскими первокурсниками кампус почти опустел: все студенты отправились в Принстон на межуниверситетскую встречу. Стояла глубокая осень с порывистым западным ветром, и, возвращаясь к себе после разбора предстоящего матча, Бэзил почувствовал, как его вихрем закружило знакомое желание славы. За Принстон в очковой зоне[48] играл Лемойн, и Минни вполне могла появиться на трибунах, но сейчас, когда он бежал по пружинистому газону перед Осборном, уворачиваясь от воображаемых таклов, ее присутствие было менее важно для него, чем игра. Как и большинство американцев, он часто упускал момент, когда можно сказать: «Для меня это великое уравнение, которым будет поверяться все остальное; это мое золотое время». В кои-то веки ему было достаточно того, что происходило сейчас. Он готовился провести два часа на том поле, где темп жизни будет задавать он сам.

День выдался ясным и прохладным; на трибунах в хаотичном порядке расположились группки бесстрастных зрителей, в основном из горожан. Первокурсники Принстона, в форме с диагональными полосами, выглядели мощными здоровяками, и Бэзил, выхватив глазами Лемойна, сдержанно отметил, что тот исключительно быстр, да к тому же гораздо крупнее, чем казался в повседневной одежде. Бэзил импульсивно повернулся к трибунам в поисках Минни, но безуспешно. В следующую минуту раздался свисток; сидя рядом с тренером, он всецело погрузился в игру.

Первый период разыгрывался между тридцатиярдовыми отметками. Основные принципы нападения Йеля казались Бэзилу слишком примитивными и менее действенными, чем отдельные части системы Хотона, о которых он узнал еще в школе, а тактика Принстона, которая как раз сейчас реализовывалась в длинной тени Сэма Уайта, строилась вокруг пантера[49] и надежды на перерыв. После первого периода команда Йеля вела в счете. В начале второго периода Принстон играл очень слабо, и Эпплтон провел дроп-кик[50] с отметки в тридцать ярдов.

После этого игра для него закончилась. При введении мяча в игру он получил травму и под аплодисменты болельщиков покинул поле.

Сердце Бэзила готово было выпрыгнуть из груди; он бросился на поле. Его не оставляло странное чувство, будто кто-то другой в его теле подает первые сигналы и проводит неудачную попытку по линии. Заставив себя осмотреть поле, он встретился взглядом с Лемойном, и тот ухмыльнулся. Бэзил попросил дать ему пас через линию, зарабатывая для себя еще семь ярдов. Он обошел такла, заработав еще три ярда, и затем выполнил первый даун. На отметке в сорок ярдов его извилины уверенно активизировались. Фулбэки Принстона начали реагировать на его короткие пасы, и продвижения проходили на четыре ярда, а не на два.

На сорока ярдах Принстона он замедлил темп, чтобы разбить схему расстановки соперников, и попытался атаковать зону Лемойна, но Лемойн прошел хавбека[51] и схватил Бэзила за ноги. Яростным усилием Бэзил сумел высвободиться, но слишком поздно: хавбек свалил его. Снова Лемойн ухмыльнулся, и Бэзил готов был его убить. Он снова запросил ту же зону и вместе с Каллумом, который владел мячом, они преодолели шесть метров Лемойна, до тридцати двух ярдов Принстона. Неужели он снизил темп? Нет, он снова бежал с бешеной скоростью! Команда запросила пас, но он услышал свой голос, который вновь потребовал той же зоны. Он бежал параллельно линии, видя препятствия и Лемойна; все его мышцы были напряжены. Вместо того чтобы вклиниться, Бэзил попытался вернуться в свою зону. Он угодил в ловушку, потеряв пятнадцать ярдов.

Через несколько минут мяч был у соперников, и он побежал в зону сейфти[52]. «Я бы уже сидел на скамейке, если бы у нас были запасные игроки», — думал Бэзил.

Команда Принстона неожиданно проснулась. Длинный пас заработал тридцать ярдов. Быстрый новый бек[53] прорвался через линию и реализовал даун. Йель оборонялся; не успели они опомниться, как произошло страшное. Бэзил стал частью разработанной схемы: он слишком поздно заметил, как мяч летит в очковую зону, как его аккуратно блокируют и как запасные Принстона, вскочив со скамейки, машут пледами. Они забили.

Расстроенный, но хладнокровный, он поднялся с земли. Грубые ошибки поправимы только в том случае, если тренер не исключит его из игры. В начале новой четверти раздался свисток, и, сгруппировавшись вместе с измотанной командой, Бэзил заставил себя поверить, что не потерял уверенности; он был решителен и смотрел прямо перед собой. На сегодня ошибок хватило.

На кик-оффе[54] он снова пробежал с мячом до тридцати пяти ярдов, и вот началась игра. Короткие проходы, слабое место в блокировке и конечная зона Лемойна. Лемойн к тому моменту уже выдохся. Он был сосредоточен и настойчив, когда влетел в препятствующих игроков; игрок с мячом ушел от него — то ли Бэзил, то ли кто-то другой.

Еще тридцать, двадцать ярдов — и снова зона Лемойна. Освобождаясь из свалки, Бэзил встретился с усталым взглядом южанина и нарочно оскорбил его, внятно бросив:

— Ты сдох, Малыш. Сейчас тебя вынесут.

Он начал против него новую игру, и, когда Лемойн яростно атаковал, Бэзил бросил мяч над головой Лемойна и забил. У Йеля — десять, у Принстона — семь. Перемещаясь по полю, Бэзил с каждой минутой смелел, табло загоралось вновь и вновь, и вдруг матч закончился.

Покидая поле, измученный Бэзил посмотрел на трибуны, но не увидел ее.

«Интересно, поняла ли она, что я вначале плохо играл? — подумал он, а затем с горечью заметил: — Если нет, этот все равно ей донесет».

Бэзил уже слышал, как Лемойн посвящает ее во все детали мягким южным говорком, который, верно, и соблазнил ее тогда, в поезде. Через час, выходя из раздевалки, он натолкнулся на Лемойна, который вышел из раздевалки противников. Он посмотрел на Бэзила нерешительно и вместе с тем недобро:

— Здорово, Ли! — И после минутного замешательства добавил: — Хорошая игра!

— Здорово, Лемойн, — процедил Бэзил сквозь зубы.

Лемойн пошел дальше, а затем вновь обернулся к Бэзилу.

— В чем дело? — спросил он. — Не желаешь разговаривать?

Бэзил не ответил. Лицо в кровоподтеках и перевязанная рука немного смягчили его гнев, но он не мог заставить себя говорить. Игра закончилась, и сейчас Лемойн пойдет куда-нибудь с Минни, сменив горечь поражения на радость ночных побед.

— Если ты из-за Минни, не мучайся понапрасну, — неожиданно выпалил Лемойн. — Я пригласил ее на игру, но она не пришла.

— Правда? — удивился Бэзил.

— Я попал в точку? Хотя и не был уверен. Думал, ты нарываешься. — Он сузил глаза. — Эта юная особа кинула меня месяц назад.

— Кинула?

— Ну, бросила. Немного устала от меня. Не надолго же ее хватило.

Бэзил вдруг почувствовал всю меру его несчастья.

— И с кем она теперь? — спросил он уже более мирно.

— Кажется, с твоим однокашником Джубалом — если хочешь знать, довольно неприглядная личность. Она познакомилась с ним в Нью-Йорке за день до начала учебного года, и я слышал, у них довольно серьезно. Сегодня вечером она будет на танцах в Лаун-клубе.

IV.

Бэзил ужинал у «Тафта» с Джобеной Дорси и ее братом Джорджем. После победы над Принстоном там царило всеобщее ликование; когда они вошли, первокурсники, сидевшие за столиком у входа, встретили Бэзила овацией.

— Ты становишься знаменитостью, — отметила Джобена.

Год назад Бэзил в течение пары недель считал, что влюблен в Джобену, но при очередной встрече вдруг понял, что это не так.

— Почему так произошло? — спросил он ее в танце. — Почему все так быстро закончилось?

— Ты в самом деле хочешь знать?

— Да.

— Потому что я так решила.

— Ты так решила? — переспросил он. — Мне это нравится!

— Я решила, что ты слишком молод.

— А от меня, значит, ничего не зависело?

Она помотала головой.

— Вот и Бернард Шоу так считал, — задумчиво отметил Бэзил. — Но я думал, это касается только взрослых. То есть ты сама завлекаешь мужчин?

— Еще чего! — От негодования она вся сжалась у него в объятиях. — Просто мужчины обычно находятся рядом, а девушке достаточно подмигнуть и так далее. Это инстинкт.

— А мужчина способен влюбить в себя девушку?

— Кое-кто способен — тот, кому она безразлична.

Он с минуту поразмыслил над этим вопиющим фактом и отложил его для дальнейшего рассмотрения. Когда они ехали в «Лаун-клуб», у него возникли и другие вопросы. Скажем, если девушка, сходившая с ума по одному парню, потом вдруг увлечется другим, что должен сделать первый?

— Отпустить ее, — сказала Джобена.

— Предположим, ему этого не хочется. Что тогда делать?

— Ничего.

— И все же: как лучше поступить?

Смеясь, Джобена опустила голову ему на плечо.

— Бедняга Бэзил, — сказала она, — давай я притворюсь Лорой Джин Либби[55], а ты расскажешь мне все как есть.

Он изложил самую суть.

— Теперь ты знаешь, — сказал он, помолчав. — Будь она заурядной девушкой, я бы так не переживал, как бы сильно ее ни любил. Так ведь нет, она самая популярная самая красивая из всех, кого я знаю. Пойми, она и Мессалина, и Клеопатра, и Саломея, и все остальные.

— Говорите громче, — потребовал Джордж с переднего сиденья.

— Она будто бы принадлежит вечности, — продолжил Бэзил, слегка понизив голос. — Понимаешь, как мадам Дюбарри[56] и ей подобные. Она не такая, как…

— Как я?

— Нет, вы с ней чем-то похожи… все девушки, которые мне нравились, чем-то похожи. Джобена, ну ты же понимаешь, что я имею в виду.

Когда вдали показались огни нью-хейвенского Лаун-клуба, она посерьезнела:

— Сделать ничего нельзя. Я это очень хорошо понимаю. Она искушенней тебя. Всю эту историю она подстроила сама, от начала до конца, хотя временами могло показаться, что инициатива исходила от тебя. Почему она охладела — не знаю, но это факт, и возобновить отношения у нее при всем желании не получится, да и тебе это не под силу, потому что…

— Продолжай. Потому что…

— Ты слишком влюблен. Единственное, что ты можешь сделать, — это выказать ей свое равнодушие. Ни одной девушке не хочется отпускать своих поклонников, так что она, вполне возможно, даже будет дарить тебе улыбки, но не вздумай к ней возвращаться. Все кончено.

В гардеробной Бэзил долго и задумчиво причесывался. Все кончено. Слова Джобены отняли у него последний проблеск надежды, а день выдался трудный, и, когда он осознал правду, у него брызнули слезы. Поспешив наполнить раковину, Бэзил ополоснул лицо. Вдруг кто-то вошел и хлопнул его по спине:

— Неплохая игра, Ли!

— Спасибо, но у меня многое не получилось.

— Ты был великолепен. Именно в последней четверти…

Он отправился танцевать. И сразу же увидел ее; от волнения у него закружилась голова. Небольшая свита поклонников не отходила от нее ни на шаг, и на каждого она смотрела горящими глазами, с улыбкой, которую Бэзил так хорошо знал.

Через пару минут он вычислил, с кем она пришла, и, к своему негодованию, обнаружил, что это нахальный и вульгарный тип, выпускник школы Хилл, которого он давно окрестил про себя амбалом. Какие качества, таившиеся в этих водянистых глазах, привлекли ее? Мог ли такой примитивный нрав оценить, что она принадлежит к числу бессмертных сирен этого мира?

С отчаянием рассмотрев мистера Джубала с ног до головы и не найдя ответов на эти вопросы, Бэзил перехватил Минни в танце, прошелся с ней, цинично улыбаясь, через весь круг, и тут она сказала:

— Я так горжусь знакомством с тобой, Бэзил, — все говорят, что сегодня ты был великолепен.

Для него эта фраза была на вес золота, и он, стоя у стены, повторял ее про себя раз за разом, вычленяя отдельные слова и пытаясь в каждом найти потаенный смысл. Пусть бы его похвалило как можно больше народу, — глядишь, она изменила бы свое отношение. «Я так горжусь знакомством с тобой, Бэзил, — все говорят, что сегодня ты был великолепен».

У дверей началась суматоха, и кто-то воскликнул:

— Подумать только! Явились!

— Кто? — спросил другой.

— Принстонские первокурсники. Для них футбольный сезон закончился, и трое или четверо сорвали тренировку в Хофбрау.

В этот миг сквозь всеобщую сумятицу прорвался весьма своеобразный призрак молодого человека, подобно тому как бек прорывается сквозь заслон; едва не совершив наскок в упор на распорядителя танцев, он нетвердым шагом заковылял по паркету. На нем был смокинг, хотя воротничок отсутствовал; крахмальная рубашка давно лишилась запонок, а глаза и волосы намекали на помутнение рассудка. Он повертел головой, будто ослепленный огнями, а потом выхватил взглядом Минни Биббл, и лицо его озарилось безошибочно узнаваемым светом любви. Еще не начав движения в ее сторону, он принялся во всеуслышанье, с южной растяжкой звать ее по имени сдавленным, жалостным голосом.

Бэзил бросился вперед, но другие отрезали ему путь, и Малыш Лемойн, яростно сопротивляясь, исчез в гардеробной среди круговерти ног и рук, из которых не все принадлежали ему. Стоя в проеме, Бэзил чувствовал, что к его отвращению примешивается искреннее сострадание, потому как Лемойн всякий раз, когда ему удавалось поднять голову из-под крана, отчаянно сетовал, что его любовь растоптана.

Когда Бэзил снова танцевал с Минни, он понял: она зла и напугана до такой степени, что уже готова просить его о помощи; она заставила его сесть.

Ну не дурак ли он после этого? — бушевала она. — Так недолго загубить репутацию девушки. Хоть бы его посадили в тюрьму.

— Он не знал, что творит. У него была трудная игра, он еще не отошел, вот и все.

Но в глазах у нее стояли слезы.

— Ты намного умнее. — Ее тихий голос обволакивал его заколдованной рекой. — Ты способен понять, что… если двое больше не сходят с ума друг от друга, они должны проявить здравый смысл.

— Естественно, — сказал он и добавил с напускной небрежностью: — Разбежались так разбежались.

— Бэзил, ты такой хороший! Ты всегда меня понимаешь.

Тут она впервые за долгие месяцы задумалась именно о нем. Ему бы цены не было, говорила она про себя, если бы его мозги, способные кого угодно довести до белого каления, довольствовались «простым пониманием».

— Ах, Бэзил! — воскликнула она. — Неужели я настолько ужасна? Я никому не желаю плохого, но так уж получается.

Он хотел обнять ее и сказать, что она — самая романтичная душа в целом мире, но по глазам понял, что это без толку. Ведь для нее он был пустым местом — точно так же она могла бы излить душу какой-нибудь подружке. Ему вспомнилось, что советовала Джобена: «уйти с достоинством».

Пока он наблюдал за танцем Джобены, Минни проследила за его взглядом:

— Значит, ты пришел с девушкой? Она необыкновенно мила.

— Не так мила, как ты.

— Бэзил!

Он твердо решил не смотреть на нее, предполагая, что она слегка выгнула спину и сложила руки на коленях. Пока он держался изо всех сил, но тут произошло нечто невероятное: мир, который окружал, но не включал в себя Минни, вдруг немного посветлел. Вскоре к Бэзилу потянулись еще какие-то первокурсники, стали поздравлять с победой, и ему это нравилось: их слова, их восхищенные взгляды. На следующей неделе у него были все шансы выйти против Гарварда в первом составе.

— Бэзил!

У него в груди сердце совершило головокружительный скачок. Краем глаза он заметил ее выжидающий взгляд. Неужели она действительно раскаивается? Не воспользоваться ли случаем, чтобы повернуться к ней и сказать: «Минни, скажи этому идиоту, пусть утопится в речке, и возвращайся ко мне»? Он колебался, но мысль, которая спасла его днем, возникла вновь: на сегодня ошибок достаточно. Мольба сама собой медленно затухала у него в душе.

С видом собственника к ней подошел амбал Джубал, и сердце Бэзила, в розовом шелковом платье, запорхало в такт музыке по бальному залу. Окутанный туманом нерешительности, он ретировался на веранду. В воздухе мелькали прилетевшие до срока снежинки, а от звезд веяло холодом. Приглядевшись, он, как всегда, понял, что это его звезды — символы честолюбия, борьбы и славы. Меж ними плыл трубный глас ветра, поднимаясь до той целой ноты, которой всегда с нетерпением ждал Бэзил, а узкие шеренги облаков боевым порядком спешили к нему на смотр. Это зрелище сверкало небывалым великолепием, и только наметанный взгляд полководца заметил, что одной звезды уже нет.