Успешное покорение мира.

III.

Через три дня Джозефина, коротавшая прохладный вечер на веранде, обратилась к отцу:

— Папа, ты не хочешь поддержать театральную постановку?

— Мне такое даже в голову не приходило. Вот написать пьесу действительно хотел. А что, водевиль Дженни Макрэй терпит бедствие?

Джозефина нетерпеливо щелкнула язычком:

— Я в этом водевиле участвовать не собираюсь. Речь о другом — есть возможность сделать доброе дело. У меня только один вопрос: какие у тебя будут условия?

— Условия?

— Против чего ты бы стал возражать?

— Ты даже не дала мне собраться с мыслями.

— Я считала, ты захочешь найти достойное применение своим деньгам.

— А что за пьеса? — Он сел рядом, и она незаметно отстранилась.

— Ее ставит иллинойсское объединение «Маленький театр». Мама знает кого-то из патронесс, так что с этим все в порядке. Но человек, обещавший финансовую поддержку, — страшный ретроград: он требует многочисленных переделок, которые разрушат весь замысел, потому и было решено найти другого спонсора.

— А пьеса-то о чем?

— Не беспокойся, пьеса нормальная, — заверила она. — Автор еще жив, но пьеса уже вошла в историю литературы.

Он задумался:

— Что ж, если тебе дают роль и если мама не возражает, могу пожертвовать пару сотен.

— Пару сотен? — воскликнула Джозефина. — И это говорит человек, который привык сорить деньгами! Им требуется по меньшей мере тысяча!

— Привык сорить деньгами? — повторил он. — О чем ты?

Джозефине показалось, что он съежился; на следующей фразе голос его слегка дрогнул:

— Если ты намекаешь на то, как мы живем, довольно бестактно бросать мне упреки.

— Нет, речь не об этом. — Джозефина помедлила и решилась на неприкрытый шантаж. — Думаю, ты не захочешь, чтобы я марала руки, обсуждая…

В холле послышались шаги миссис Перри, и Джозефина вскочила. Автомобиль подкатил к входу.

— Надеюсь, ты сегодня ляжешь пораньше, — сказала ей мать.

— Лиллиан с ребятами зайдут.

На прощанье Джозефина с отцом обменялись короткими, враждебными взглядами; автомобиль отъехал.

Звезд на небе высыпало столько, что при их свете можно было читать как днем. Сидя на ступенях веранды, Джозефина слушала, как мечутся бессонные птицы, позвякивают тарелки в кухне и печально завывает гудок поезда Чикаго — Милуоки. Сосредоточенная и невозмутимая, она ждала, когда он позвонит. Увидеть ее он не мог, поэтому она разглядывала себя за него — это было примерно одно и то же.

Ее мысли занимали грандиозные перспективы ближайшего будущего — премьерный шепоток в зале: «Узнаете? Ведь это малышка Перри». Последний занавес, гром аплодисментов — и она, с охапками цветов в руках, выводит на сцену высокого застенчивого молодого человека, который произносит: «Я всем обязан ей одной». А в публике — перекошенная физиономия миссис Макрэй и виноватая физиономия школьной директрисы, мисс Брертон, проездом оказавшейся в городе. «Если б знать, насколько она талантлива, я бы так с нею не поступила». Со всех сторон — торжествующие, оглушительные возгласы: «Величайшая молодая актриса американской сцены!».

Следующий этап: более вместительный зал и огромными электрическими буквами — «ДЖОЗЕФИНА ПЕРРИ В СПЕКТАКЛЕ „РАСОВЫЙ БУНТ“». «Нет, папа, в школу я не вернусь. Здесь мое образование, здесь мой дебют». А отец ей в ответ: «Да, детка, надо признать, это была удачная мысль — такое вложение капитала».

Если в этой части мечтаний фигура Джона Бейли слегка тускнела, то лишь потому, что сами мечтания уходили все дальше за горизонт, в туманные просторы, а оттуда неизменно возвращались к той же премьере и в который раз повторялись с самого начала.

Появились Лиллиан, Тревис и Эд, но она их почти не замечала — все ждала звонка. Они, как всегда, уселись на ступенях рядком; их окружило, поглотило, затопило лето. Но они взрослели, так что заведенный порядок трещал по швам: пусть они по-прежнему дружески болтали, пусть в паузах звучал привычный смех, но каждого занимала своя собственная тайная судьба. Во время обсуждения теннисного турнира скука Джозефины сменилась раздражительностью: она заявила Тревису де Коппету, что от него разит луком.

— Когда начнем репетировать водевиль, я от лука откажусь, — пообещал он.

— Со мной тебе репетировать не придется — я не собираюсь участвовать. Мне слегка приелось «А вот и наши развеселые девушки-гольфистки — ура!».

Тут зазвонил телефон, и она извинилась.

— Ты одна?

— Ребята зашли — друзья детства.

— Не вздумай с кем-нибудь целоваться. Черт, что я говорю — целуйся с кем хочешь.

— Ни с кем не хочу. — Джозефина чувствовала, как теплеют ее губы у телефонной трубки.

— Я из уличного таксофона звоню. Она ворвалась ко мне в жутком состоянии, пришлось уносить ноги.

Джозефина промолчала; в ней что-то надломилось, когда он заговорил о жене.

При ее возвращении гости поняли, что ей не до них, и поднялись со ступенек:

— Нет уж. Мы пойдем. Ты нам тоже надоела.

Родительская машина появилась как раз тогда, когда машина Эда выезжала с круговой аллеи. Отец жестом показал, что хочет поговорить наедине.

— Я не вполне понимаю, что значит «сорить деньгами». Ты связалась с социалистами?

— Говорю же тебе, мама знает некоторых…

— А ты сама кого-нибудь знаешь? Не иначе как субъекта, который написал эту пьесу?

— Да.

— Где вы познакомились?

— В компании.

— И он попросил тебя раздобыть денег?

— Нет.

— Прежде чем что-либо предпринимать, я должен с ним встретиться. Пригласишь его к нам на субботний обед?

— Хорошо, — нехотя согласилась она. — С условием, что ты не будешь высмеивать его за бедность и поношенную одежду.

— За мной такого не водится!

В субботу Джозефина в глубокой тревоге села за руль открытого двухместного автомобиля и поехала на станцию. Как только Джон Бейли сошел с поезда, она с облегчением отметила его аккуратную стрижку; своим ростом, телосложением и характерными чертами он выделялся из толпы любителей тенниса. Но Джозефине бросилось в глаза, что он нервничает, и они полчаса колесили вокруг Лейк-Фореста.

— Чей это дом? — то и дело спрашивал Джон Бейли. — С кем ты сейчас поздоровалась?

— Точно не помню — да какая разница? За обедом будут только мои родители и еще один парень, Говард Пейдж, которого я знаю сто лет.

— Очередной друг детства, — вздохнул он. — Почему же я не из их числа?

— Тебе это не нужно. Тебе нужно стать величайшим писателем в мире.

Оказавшись в гостиной дома Перри, Джон Бейли долго разглядывал фотографию подружек невесты, сделанную прошлым летом на свадьбе ее старшей сестры. Потом приехал Говард Пейдж, первокурсник Гарварда, и разговор зашел о теннисном турнире: племянник миссис Макрэй вчера одержал блестящую победу и вышел в сегодняшний финал. Когда перед самым обедом к ним спустилась миссис Перри, Джон Бейли вдруг повернулся к ней спиной и начал расхаживать по комнате, изображая непринужденность. В глубине души он был уверен, что эти люди ему в подметки не годятся, и не мог смириться с мыслью, что они этого не знают.

Горничная позвала его к телефону; Джозефина услышала, как он говорил:

— Так уж вышло. И нечего сюда названивать.

Из-за того что он женат, Джозефина до сих пор отказывалась с ним целоваться, но зато отвела ему место в своих платонических мечтах и не собиралась ничего менять, пока Провидение его не освободит.

За обедом она расслабилась: Джон Бейли явно нашел общий язык с ее отцом. Джон со знанием дела рассуждал о сущности расовых беспорядков, и Джозефина заметила, насколько убого и хило выглядит рядом с ним Говард Пейдж.

— Значит, это составляет тему вашей пьесы?

— Совершенно верно. Причем я настолько увлекся негритянской стороной вопроса, что едва не сбился на чисто ниггерскую пьесу. Лучшие роли отведены черным.

Миссис Перри содрогнулась:

— Неужели настоящим неграм?

Он хохотнул:

— Не думаете ли вы, что мы будем чернить актерам лица жженой пробкой?

После короткой паузы миссис Перри рассмеялась:

— С трудом представляю Джозефину на одной сцене с неграми.

— Полагаю, от цветных актеров лучше отказаться, — сказал мистер Перри, — по крайней мере, если вы рассчитываете на участие Джозефины. Боюсь, кое-кто из ее друзей этого не поймет.

— Я не возражаю, — вступила Джозефина, — при условии, что мне не нужно будет с ними целоваться.

Помилуй! — взмолилась миссис Перри.

Джона Бейли опять позвали к телефону; на сей раз он вышел из комнаты, недовольно фыркнув, сказал буквально пару слов и бросил трубку.

Вернувшись за стол, он шепнул Джозефине:

— Если она еще раз позвонит, пусть горничная скажет, что я ушел, договорились?

Джозефина спорила с матерью:

— Не понимаю, к чему эти выезды в свет, если у меня есть возможность стать актрисой.

— Действительно, зачем ей выезжать в свет? — поддакнул отец. — Разве она еще не нагулялась?

— Но школу надо окончить непременно. Там преподают актерское мастерство и ежегодно ставят пьесу.

— Какую? — презрительно бросила Джозефина. — Шекспира или еще того хлестче! Известно ли вам, что в Чикаго сейчас есть по крайней мере с десяток поэтов, которые превзошли Шекспира?

Джон Бейли скромно усмехнулся:

— Ну нет. В лучшем случае один.

— А я считаю, с десяток, — не унималась новообращенная.

— В Йельском университете преподает Билли Фелпс…[66] — начал Говард Пейдж, но Джозефина азартно перебила:

— Как бы то ни было, вовсе не обязательно ждать, пока человек умрет, чтобы его оценить. Но мама обычно так и поступает.

— Ничего подобного, — возразила миссис Перри. — Говард, разве я такое говорила?

— В Йельском университете преподает Билли Фелпс… — сделал вторую попытку Говард, но на этот раз его перебил мистер Перри:

— Мы уклоняемся от темы. Этот молодой человек хочет, чтобы моя дочь сыграла в его пьесе. Если в пьесе нет ничего постыдного, я не против.

— В Йельском…

— Но я не допущу, чтобы Джозефина выходила на сцену в составе смешанной черно-белой труппы. Какая мерзость!

— Мерзость! — Джозефина испепелила его взглядом. — По-твоему, здесь, в Лейк-Форесте, мало мерзостей?

— Но они тебя не касаются, — сказал ее отец.

— Неужели?

— Да, — отрезал он. — Никакие мерзости тебя не касаются. Разве что по твоей вине. — Он повернулся к Джону Бейли. — Как я понимаю, вам нужны деньги.

Джон вспыхнул:

— Нужны. Только не подумайте…

— Ладно, ладно. Мы все здесь много лет поддерживаем оперную труппу; новшества меня не пугают. У нас есть знакомые дамы, которые входят в ваш комитет, и я считаю, они не допустят никаких глупостей. Какая сумма вам потребуется?

— Тысячи две.

— Хорошо, соберите половину, а остальное я добавлю, но у меня три условия. Первое — никаких черных; второе — мое имя нигде не должно фигурировать, равно как и имя моей дочери; и третье — вы сейчас дадите мне слово, что она не будет играть сомнительные роли или выступать с заявлениями, которые могут огорчить ее мать.

Джон Бейли задумался.

— Последнее условие принять трудновато, — выговорил он. — Откуда я знаю, что может огорчить ее мать? Бранных слов, естественно, не будет. Да у меня во всей пьесе ни одного скабрезного выражения.

Глядя на их дочь, он медленно заливался краской.

— К Джозефине никакие мерзости не пристают, если она сама этого не хочет, — повторил мистер Перри.

— Я вас понял, — сказал Джон Перри.

Обед закончился. Миссис Перри поглядывала в сторону прихожей, где разгорелся какой-то спор.

— Может быть, нам…

Не успели они выйти из гостиной, как перед ними возникла горничная, за которой следовал местный блюститель порядка в невразумительной форме начальственного синего цвета.

— Приветствую, мистер Келли. Пришли взять нас под стражу?

Келли неловко замялся:

— Есть здесь мистер Бейли?

Джон, который успел отойти в сторону, резко повернулся:

— А в чем дело?

— Для вас поступило срочное сообщение. Отправитель пытался найти вас здесь, но безуспешно: тогда он позвонил констеблю, то есть мне.

Жестом подозвав к себе Джона Бейли, он стал что-то ему говорить и в то же время кивками побуждал его выйти на крыльцо для приватной беседы; слова его, даже приглушенные, разносились по всей комнате.

— …В больнице Святого Антония… ваша жена перерезала себе вены и открыла газ… вам нужно торопиться.

Когда они вышли за дверь, констебль заговорил в полный голос:

— Пока неизвестно… Если не на поезде, то на такси…

Они быстро удалялись по аллее. Джозефина видела, как Джон, споткнувшись у ворот, неловко ухватился за живую изгородь, а потом гигантскими шагами бросился к небольшому полицейскому «форду». Констебль еле поспевал следом.