Успешное покорение мира.

V.

Триумфальное августовское возвращение в Лейк-Форест ознаменовалось пересмотром ее репутации, так разбойник с большой дороги, постепенно забирая власть, превращается в феодала.

К трем месяцам нервного напряжения, которое с пасхальных каникул нагнеталось под школьной формой, добавилось полтора месяца негодования — они соединились, как искра с порохом. Сила взрыва была чудовищной: Джозефина взорвалась оглушительной, ослепительной вспышкой: не одну неделю ее останки соскребали с безукоризненных лужаек Лейк-Фореста.

А ведь как мирно все началось; все началось с вожделенного дачного сбора, где в первый же вечер за ужином рядом с Джозефиной оказался изменник Риджвей Сондерс.

— Уж как я мучилась, когда ты меня бросил, — равнодушно проговорила Джозефина, чтобы лишить его иллюзий по поводу того, что он и впрямь ее бросил.

Вылив на Риджвея ушат холодной воды, она заставила его усомниться в правильности сделанного выбора, а сама повернулась к молодому человеку, сидевшему по другую руку от нее. Когда подали салат, Риджвей уже истово просил у нее прощения. А его девушка из Новой Англии, мисс Тикнор, все сильнее злилась на несносную Джозефину Перри. Сообщив об этом Риджвею, она совершила большую ошибку. Джозефина таких ошибок не совершала; ближе к концу вечера она лишь задала Риджвею один невинный вопрос: что это за особа приехала с ним на дачный праздник — в башмаках на пуговицах?

Еще не пробило десять, а Джозефина с Риджвеем уже сели в чей-то автомобиль и унеслись далеко-далеко, туда, где начиналась прерия.

Джозефина все сильнее изнывала от его мягкотелости, а он все сильнее терзался. Для надежности она позволила ему себя поцеловать, и он вернулся в хозяйский дом за полночь, совершенно подавленный.

На другой день он не спускал с нее тоскливого взгляда; на третий день мисс Тикнор неожиданно отбыла в Новую Англию. Жалкое зрелище, но кто-то ведь должен был поплатиться за убитое лето Джозефины. Разобравшись с этим вопросом, Джозефина обратила все свое внимание на свадебные приготовления сестры.

Сразу по возвращении она затребовала себе новый наряд, какой диктовала почетная роль главной подружки невесты, и, воспользовавшись предсвадебной суматохой, экипировала себя таким образом, чтобы прибавить к своему возрасту очаровательный год. Без сомнения, это поспособствовало тому, что отношение к ней переменилось: если ее эмоциональная зрелость, выпиравшая из школьного платьица, смотрелась не вполне уместно, то более замысловатые туалеты превратили ее в неотразимую красавицу; именно так она и воспринималась — во всяком случае, мужской половиной приглашенных.

Констанс не скрывала своей враждебности. Утром, в день венчания, она излила душу матери:

— Надеюсь, после моего отъезда ты ее приструнишь, мама. Она вконец распоясалась. Подружки невесты не знают ни минуты покоя.

— Не стоит из-за нее переживать, — успокаивала миссис Перри. — Все-таки летом она была лишена всех радостей.

— Я не из-за нее! — вспылила Констанс.

Свадебный обед был накрыт в клубе, и Джозефина обнаружила рядом с собой речистого шафера, который прибыл слегка навеселе и уже не выходил из этого блаженного состояния. А в столь ранний час у него даже не заплетался язык.

— Королева Чикаго, золотая девушка золотого Запада. О, что б мне приехать сюда раньше!

— Раньше меня здесь не было. Я была в дачном поселке под названием Островная Ферма.

— Ага! — воскликнул он. — Так-так! Это многое объясняет: это объясняет, например, внезапное паломничество Сонни Дорранса.

— Кто это такой?

— Пресловутый Сонни Дорранс, позор Гарварда, мечта горничных. Только не говорите мне, что не обменялись парой томных взглядов с Сонни Доррансом.

— Какое там, — слабо возразила она, — он ведь, кажется… женат?

Шафер покатился со смеху:

— Женат… как же, как же — на мулатке! Не верю, что вы купились на эту белиберду. Он всякий раз вытаскивает ее на свет, когда отходит от очередного бурного романа, — так сказать, ограждает себя от новых посягательств, покуда не наберется сил. Поймите, такая роковая внешность — это проклятие всей его жизни.

Через несколько минут Джозефина была посвящена во все подробности. Сонни Дорранс, в частности, был сказочно богат… с пятнадцати лет его преследовали женщины: и замужние дамы, и вчерашние школьницы, и хористки. Он стал притчей во языцех. Всеми правдами и неправдами его пытались связать супружескими — или любыми другими — узами. Одна девушка пыталась себя убить; другая пыталась убить его. Не далее как весной из-за него пришлось аннулировать брак некой супружеской пары, и это стоило ему членства в гарвардском клубе «Порселлиан»[60], а его отцу — пятидесяти тысяч долларов.

— И теперь, — напряженно уточнила Джозефина, — по вашим словам, он не любит женщин?

— Кто, Сонни? Да он самый большой ловелас во всей Америке. Но последняя история его подкосила, и он сейчас вешает поклонницам лапшу на уши. Впрочем, не пройдет и месяца, как его снова охомутают.

Во время его рассказа клубный ресторан потускнел, как в кино, и Джозефина перенеслась в Островную Ферму, села у окошка и стала высматривать в соснах одного молодого человека. «Я его отпугнула, — поняла она, и ее сердце застрочило пулеметной очередью. — Он подумал, что я такая же, как все остальные».

Через полчаса она оторвала мать от последних — и наиболее суматошных — приготовлений.

— Мама, я хочу вернуться в Островную Ферму и провести там остаток каникул, — на едином дыхании выпалила она.

Миссис Перри оцепенела, и Джозефине пришлось повторить.

— Помилуй, до школы остается меньше месяца.

— Не важно.

— Это уму непостижимо! Во-первых, тебя туда не приглашают, во-вторых, перед началом учебного года, с моей точки зрения, полезно слегка развеяться, а в-третьих, ты мне нужна здесь.

— Мама, — простонала Джозефина, — как ты не понимаешь? Я хочу туда! Ты меня насильно держала там все лето, но стоило мне самой туда захотеть, как ты привязываешь меня к этому скверному месту. Позволь тебе заметить, что здесь совершенно неподходящая обстановка для шестнадцатилетней девушки, ты просто многого не знаешь.

— Нечего дергать меня по таким пустякам!

Джозефина в отчаянии всплеснула руками; слезы хлынули в три ручья.

— Я здесь пропаду! — зарыдала она. — С утра до вечера у всех на уме одно: танцульки и мальчики. С утра до вечера все разъезжают с мальчиками на автомобилях и целуются.

— Но я же знаю, что у моей дочурки нет таких привычек.

От неожиданности Джозефина немного замялась.

— Нет, так будут, — заявила она. — У меня слабый характер. Ты сама говорила. Я вечно иду на поводу у других, а эти мальчишки — совершенно аморальные типы, вот и все. Ты глазом моргнуть не успеешь, как меня совратят, и тогда ты горько пожалеешь, что не отпустила свою дочь в Островную Ферму. Ты горько пожалеешь…

Она целенаправленно доводила себя до истерики. Мама в смятении обхватила ее за плечи и заставила сесть в кресло.

— В жизни не слышала такого вздора. Будь ты помоложе, я бы тебя отшлепала. Прекрати капризничать, или будешь наказана!

Вдруг слезы у Джозефины высохли, и она гордо вышла из комнаты. Наказана! Да ее все лето наказывали, а теперь не хотят — нипочем не хотят отправлять ее в ссылку. Как же она устала от этих споров! Вот если бы задумать и воплотить что-нибудь по-настоящему хитроумное, чтобы ее навечно отправили…

Через четверть часа мистер Малькольм Либби, будущий новобрачный, столкнулся с ней в глухом уголке сада. Он без устали вышагивал по дорожке, настраиваясь на репетицию, которую назначили на четыре, и на саму церемонию, что ожидала его двумя часами позже.

— А, привет! — окликнул он Джозефину. — Постой, что случилось? Никак ты плачешь?

Малькольм опустился на скамью, преисполнившись жалости к младшей сестренке своей невесты.

— Я не плачу, — всхлипнула она. — Я просто схожу с ума.

— Из-за того, что Констанс уезжает? Ты не веришь, что я буду о ней заботиться?

Он склонился вперед и погладил ее по руке. Заметь он мимолетное выражение ее лица, ему бы стало не по себе, поскольку оно любопытным образом роднило ее с одной из главных героинь «Фауста».

Когда она заговорила, голос ее звучал спокойно, почти хладнокровно и в то же время с нежной грустью:

— Нет, не из-за этого. Причина в другом.

— Поделись со мной. Возможно, я тебе помогу.

— Я плакала… — она выдержала деликатную паузу, — я плакала из-за того, что Констанс выпало такое счастье.

Через полчаса, когда начало репетиции задерживалось уже на двадцать минут, обезумевшая невеста металась по саду и неожиданно наткнулась на эту парочку: Малькольм Либби обнимал за плечи Джозефину, страдавшую, судя по всему, от безутешной печали, а на его лице застыло выражение отчаянной тревоги, какое прежде было ему несвойственно. Испустив сдавленный крик, Констанс упала без чувств на садовую дорожку.

Переполох не утихал битый час. Вызвали врача: двери заперли; мистер Малькольм Либби, в полуобморочном состоянии, весь в испарине, снова и снова повторял миссис Перри, что он все объяснит Констанс, как только ему позволят ее увидеть. Джозефина, поджав губы, сидела в какой-то комнате и выслушивала суровые упреки родни. Шумно прибывали гости; в последнюю минуту конфликт кое-как загладили, Констанс и Малькольм сомкнули объятия, а Джозефина, так и не прощенная, стала натягивать платье.

Потом в торжественной тишине, под звуки музыки главная подружка невесты, скромно потупившись, следовала за сестрой в гостиную меж двух шеренг собравшихся. Венчание получилось трогательным, с ноткой грусти; сестры — светленькая и темноволосая, одна лучше другой — составляли дивный контраст. Джозефина повзрослела и сделалась ослепительной красавицей, на радость доморощенным пророкам; она стояла — рядом с сестрой — на пороге лучезарного будущего.

Свадебный банкет был таким шумным, что Джозефины хватились не сразу. Миссис Перри почувствовала неладное часов в девять, но задолго до этого посыльный оставил в дверях записку, отправленную с вокзала:

Ну что ж, думала миссис Перри, может, оно и неплохо. Муж ее кипел от ярости, а сама она так устала, что не чувствовала в себе сил улаживать очередной скандал. В конце-то концов, тихое местечко — это лучший выход.