Успешное покорение мира.

III.

Восемнадцать — это был такой многообещающий рубеж: «Когда мне исполнится восемнадцать, я смогу…», «До восемнадцати лет ни одна девушка…», «В восемнадцать лет начинаешь совершенно по-иному смотреть на вещи». Последнее, во всяком случае, оказалось правдой. Джозефина смотрела на рождественские приглашения как на просроченные счета. Скорее по привычке, не вдаваясь в подробности, она пересчитала их: двадцать восемь балов, девятнадцать ужинов вкупе с походами в театр, пятнадцать чаепитий и приемов, дюжина обедов, несколько разномастных предложений, от раннего завтрака в клубе «Веселье по-йельски» до катания на санках в Лейк-Форесте, в общей сложности семьдесят восемь штук, а если добавить сюда небольшой танцевальный вечер, который готовила она сама, — семьдесят девять. Семьдесят девять обещаний веселья, семьдесят девять предложений совместного досуга. Набравшись терпения, она сидела, выбирала, взвешивала и в сомнительных случаях советовалась с матерью.

— Что-то ты бледненькая, вид усталый, — заметила мать.

— Я чахну. Меня бросили.

— Это скоро пройдет. Мне ли не знать мою Джозефину. Сегодня на вечере в Женской молодежной лиге ты познакомишься с блестящими молодыми людьми.

— Нет, мама, это не поможет. Единственный выход — замужество. Привыкну любить одного человека, заведу с ним детей, буду лизать ему пятки…

— Джозефина!

— У меня две подруги вышли замуж по любви; обе говорят, что им приходится лизать мужьям пятки и сдавать белье в прачечную. Но я смогу через это пройти, и чем скорее, тем лучше.

— Каждую девушку временами посещают такие мысли, — бодро сказала ей мать. — У меня до замужества было трое или четверо поклонников, и, честно признаться, все они нравились мне одинаково. У каждого были свои достоинства, и я так долго терзалась, что уже хотела махнуть рукой; проще было бы решить дело считалкой: эне-бене-рики-таки… Как-то раз, когда на меня напала хандра, за мной заехал твой отец и повез меня кататься на автомобиле. С того дня у меня не возникало никаких сомнений. Любовь — это совсем не то, что описывают в книжках.

— Это именно то самое и есть, — мрачно возразила Джозефина. — По крайней мере, для меня.

Впервые она поймала себя на том, что на людях ей спокойнее, чем наедине с молодым человеком. Он еще не успевал договорить фразу, а ей уже становилось скучно; сколько же таких фраз она выслушала за три года? Ей рекомендовали интересных молодых людей, которых представляли по всем правилам, а после она доводила их до ручки своими ленивыми ответами и блуждающим взглядом. Старинные поклонники благосклонно наблюдали за этой переменой и потирали руки. Когда каникулы подошли к концу, Джозефина испытала облегчение. Сразу после Нового года она возвращалась сквозь серую мглу после званого обеда и думала: как хорошо, что теперь она для разнообразия будет совершенно свободна до ужина. Скинув в прихожей боты, она с изумлением обнаружила на столе нечто такое, что показалось ей плодом ее собственного воображения. Это была новехонькая визитная карточка: «М-р ЭДВАРД ДАЙСЕР».

Вселенная тотчас ожила, завертелась с головокружительной скоростью и остановилась в совершенно другой вселенной. Прихожая, где он, по всей видимости, стоял, начала пульсировать как живая; Джозефина представила себе его прямую фигуру в дверном проеме и решила, что он, вероятно, держал в руке шляпу и трость. За стенами дома город Чикаго, озаренный его присутствием, заплясал от знакомой радости. Она услышала, как в нижней гостиной зазвонил телефон, и, даже не сняв шубу, бросилась туда.

— Алло!

— Будьте добры мисс Джозефину.

— Алло! Алло!

— А… это Эдвард Дайсер.

— Я видела вашу карточку.

— Вероятно, я с вами немного разминулся.

Что значили эти слова, если у каждого слова выросли крылья и перехватило дыхание?

— Я здесь всего на один день. К сожалению, мне придется сегодня ужинать в компании тех людей, у кого я остановился.

— А вы могли бы заехать прямо сейчас?

— Как скажете.

— Так приезжайте немедленно.

Она бросилась наверх, чтобы переодеться, и впервые за долгое время запела:

В нарядном платье она выскочила на лестничную площадку, и тотчас же в дверь позвонили.

— Не беспокойтесь, — крикнула она горничной, — я сама открою!

На пороге стояли мистер и миссис Диллон. Это были старые знакомые их семьи, но в этот приезд она их еще не видела.

— Джозефина! Мы договорились встретиться с Констанс и надеялись хоть одним глазком посмотреть на тебя; но ты, как видно, забегалась.

Совершенно убитая, Джозефина проводила их в библиотеку.

— В котором часу вы встречаетесь с моей сестрой? — спросила она, когда обрела голос.

— Где-то через полчасика, если она не задержится. Она старалась держаться предельно вежливо, чтобы заранее искупить неизбежную будущую невежливость. Через пять минут звонок задребезжал снова; на крыльце стояла романтическая фигура, отчетливо и резко выделявшаяся на фоне блеклого неба; а по ступеням уже поднимались Тревис де Коппет и Эд Бимент.

— Останьтесь, — порывисто шепнула она. — Эти люди скоро уйдут.

— У меня в запасе два часа, — ответил он. — Конечно, я подожду, если скажете.

Ей хотелось броситься ему на шею, но она сдержала и себя, и свои руки. Гости были представлены друг другу, после чего Джозефина распорядилась подать чай. Молодые люди начали расспрашивать Эдварда Дайсера о войне; он отвечал вежливо, но торопливо.

Через полчаса он спросил Джозефину:

— Не скажете, который час? Мне бы не опоздать на поезд.

Присутствующие могли бы заметить, что у него на запястье поблескивают часы, но намека никто не понял: этот человек притягивал их к себе, как чудо природы, которое они, пользуясь случаем, намеревались изучить вдоль и поперек. А если бы гости поняли состояние Джозефины, ее непременно сочли бы эгоисткой, не желающей делиться предметом общего интереса.

Положение не изменилось даже с приходом ее замужней сестры Констанс; Дайсер в очередной раз попал в силки человеческого любопытства. Когда часы в прихожей пробили шесть, он бросил отчаянный взгляд на Джозефину. С запозданием оценив ситуацию, гости отступились. Констанс увела Диллонов наверх, в гостиную, а парнишки отправились по домам.

Тишина; только сверху доносились приглушенные голоса да на улице поскрипывал снег под колесами проезжающего автомобиля. Не говоря ни слова, Джозефина звонком вызвала горничную, предупредила, что ее ни для кого нет дома, а потом затворила дверь в коридор. После этого она села рядом с ним на диван, сцепила пальцы и стала ждать.

— Слава богу, — сказал он. — Задержись они еще на минуту, я бы, наверное…

— Ужасно, да?

— Я приехал ради тебя. Тогда в Нью-Йорке я на десять минут опоздал к отправлению поезда — меня задержали во французском бюро пропаганды. А письма писать я не мастер. С тех пор я только и думал, когда смогу вырваться сюда, чтобы тебя увидеть.

— Я грустила.

Но это было в прошлом; сейчас она предчувствовала, что через мгновение окажется у него в объятиях, ощутит, как вопьются в нее до синяков пуговицы его кителя, как будет саднить ей кожу его диагональная перевязь, которая сблизит их, свяжет воедино. У нее не осталось ни сомнений, ни преград — он был всем, чего она жаждала.

— Я пробуду здесь еще полгода… возможно, год. Потом, если эта проклятая война не закончится, мне придется уехать. Очевидно, я не имею права…

— Погоди… погоди! — вскричала она. Ей хотелось распробовать счастье на вкус. — Погоди, — еще раз повторила она, опуская ладонь на его руку. Все предметы вдруг обрели поразительную четкость; она видела, как проходят секунды и каждая несет кусочек чуда навстречу будущему. — Вот теперь говори.

— Я тебя люблю, вот и все, — прошептал он. Она замерла у него в объятиях, и ее волосы коснулись его щеки. — Мы знакомы совсем недавно, тебе всего восемнадцать, но жизнь научила меня действовать не откладывая.

Поддерживаемая его рукой, она запрокинула голову, чтобы смотреть на него снизу вверх. Грациозно и мягко выгнув точеную шею, Джозефина медленно прильнула к его плечу, как умела только она, и приблизила к нему губы. «Давай», — скомандовала она без слов. С неожиданным тихим вздохом он взял в ладони ее лицо.

Через минуту она отстранилась и выпрямилась.

— Дорогая… дорогая… дорогая… — повторял он.

Она взглянула на него и не стала отводить взгляд. Он бережно привлек ее к себе и снова поцеловал. На этот раз, когда они разомкнули объятия, она встала, прошла через всю комнату, открыла коробочку миндаля и бросила несколько ядрышек себе в рот. Потом вернулась, села рядом, уставилась перед собой и наконец стрельнула глазами в его сторону.

— О чем ты думаешь, дорогая моя, милая Джозефина? — Она не ответила; он накрыл ладонями ее руки. — Тогда скажи: что ты чувствуешь?

При каждом его вдохе она слышала, как поскрипывает портупея у него на плече; она ощущала на себе взгляд его волевых, добрых, прекрасных глаз; чувствовала, как его гордая натура ищет славы, как другие ищут тихую гавань; она слышала, как в его сильном, глубоком, властном голосе зазвенел металл.

— Ничего не чувствую, — ответила она.

— Что ты хочешь сказать? — Он был поражен.

— Помоги же мне! — выкрикнула она. — Помоги!

— Не понимаю.

— Поцелуй меня еще раз.

Он так и сделал. На этот раз он отпустил ее не сразу и сверху заглянул ей в лицо.

— Что ты хочешь сказать? — настойчиво повторил он. — Выходит, ты меня не любишь?

— Я ничего не чувствую.

— Но ты же меня любила.

— Не знаю.

Он ее отпустил. Пройдя через всю комнату, она села в кресло.

— Я считаю, что ты великолепен, — выговорила она дрожащими губами.

— Но я тебя… не волную?

— Еще как волнуешь! Я целый вечер волнуюсь.

— Тогда что же, дорогая моя?

— Не знаю. Когда ты меня поцеловал, я чуть не засмеялась.

Ее затошнило от собственных слов, но отчаянная внутренняя честность заставила продолжать. Она заметила, как изменился его взгляд, заметила, что он постепенно уходит в себя.

— Помоги же мне, — повторила она.

— Как тебе помочь? Выражайся яснее. Я тебя люблю; надеялся, что и ты меня любишь. Вот и все. Если я тебе не подхожу…

— Конечно подходишь. В тебе есть все… все, о чем я мечтала. — Ее голос, обращенный внутрь, продолжил: — Но у меня уже все было.

Дайсер вскочил. Он ощущал, как ее безграничная, трагическая апатия заполняет всю комнату, и ему тоже передалось непонятное равнодушие — слишком многое из него сейчас выпарилось.

— Прощай.

— Ты не хочешь мне помочь, — не к месту прошептала она.

— Как, черт побери, я тебе помогу? — нетерпеливо бросил он. — Ты ко мне равнодушна. С этим ты ничего не сделаешь, а я — тем более. Прощай.

— Прощай.

Без сил она упала ничком на диван; к ней пришло это ужасное, ужасное понимание того обстоятельства, что старые истины верны. Растраченного не вернуть. Любовь ее жизни прошла мимо, и, заглядывая в пустую корзину, она не нашла для него ни единого цветка — ни единого. Она разрыдалась.

— Что я с собой сотворила? — простонала она. — Что я наделала? Что я наделала?