Успешное покорение мира.

IV.

Когда через полчаса к Джозефине зашла мать, она обнаружила, что ее дочка, с оживленным и вместе с тем задумчивым выражением лица, облачается в нарядное платье.

— Мне казалось… — начала она. — Я собираюсь нанести пару визитов соседям, не хочешь присоединиться?

— С большой радостью, — неожиданно объявила Джозефина.

Мать замялась:

— К сожалению, этот месяц прошел для тебя, можно сказать, впустую. Кто бы мог подумать, что у тебя здесь не будет компании. Зато на днях произошло одно приятное событие, о котором я пока умолчу, но в скором времени сообщу тебе добрые вести.

Джозефина как будто не слышала.

— Кого нужно проведать? — с энтузиазмом поинтересовалась она. — Давай обойдем всех соседей, даже если придется ходить до десяти вечера. Начнем с ближайшего дома, а дальше — подряд.

— Не уверена, что мы успеем обойти всех.

— Ну же. — Джозефина уже надевала шляпку. — Идем, мама.

Похоже, решила про себя миссис Перри, за лето дочка действительно изменилась; похоже, она мало-помалу развивает в себе светские манеры. Во всех гостиных, где их принимали, Джозефина излучала неподдельное воодушевление, искренне огорчаясь, если хозяев не оказывалось дома. Когда ее мать заявила, что на сегодня визитов достаточно, огонек в глазах дочери погас.

— Завтра продолжим, — нетерпеливо потребовала Джозефина. — Мы всех добьем. Еще раз наведаемся в те дома, где сегодня никого не застали.

Было почти семь — ностальгический час: прошлым летом в Лейк-Форесте как раз в это время начинался самый восхитительный отрезок дня. Сияя после купания, ты вихрем врываешься в последние отблески дневного света и без помех располагаешься на террасе, чтобы составить романтические планы на вечер; в это время одно за другим загораются окна, силуэты домов расплываются в темноте, а мимо пролетают авто с пассажирами, опоздавшими к семейному чаепитию.

Но сегодня шелестящие сумерки позднего лета в этом озерном краю обещали кое-что необыкновенное, и, выйдя прогуляться по тропинке, тянувшейся мимо дома, Джозефина вдруг настроилась на особый шаг, служивший, можно сказать, внешним проявлением ее душевного состояния и до сих пор приберегавшийся для более изощренных обстоятельств. По ее летящей поступи, по нетерпеливым движениям бедер, по блуждающей улыбке и, наконец, по взгляду, устремленному вдаль, можно было понять, что девушка эта вот-вот переступит некий осязаемый порог, за которым ее с нетерпением ждали; да что там — в мыслях она уже его перешагнула, оставив позади окружающий мир. Как раз в эту минуту она явственно услышала впереди чистое, мелодичное насвистывание и резкий взмах тросточки, рассекающей листву:

Ее сердце выстукивало знакомый ритм; она прикинула, что их дороги пересекутся именно там, где в просветах между ветвями сосен мелькали последние лучи заходящего солнца.

А вот и он — стройный силуэт на фоне леса. Открытое лицо, словно обрисованное дерзким росчерком пера, замшевая куртка, такая синяя… уже на расстоянии вытянутой руки. Тут Джозефина не на шутку возмутилась: он прошел мимо, не удостоив ее даже мимолетным взглядом своих грустных глаз.

«Надутый болван! — с негодованием подумала она. — Чванливый…».

За ужином она хранила молчание и только перед тем, как выйти из-за стола, будто бы невзначай обратилась к тетушке:

— Сегодня я встретила какого-то заносчивого субъекта. Не понимаю, кто это такой.

— Может, это племянник старика Дорранса, — предположил Дик, — или кто там остановился у него в доме. Говорят, у старика Дорранса сейчас гостит племянник или кто-то еще из родственников.

Мать Джозефины со значением произнесла:

— С этой семейкой мы не общаемся. Несколько лет назад мистер Чарльз Дорранс обвинил моего мужа в нарушении границы земельных угодий. Старый мистер Дорранс воистину чрезвычайно упрям.

Джозефина задалась вопросом: не потому ли незнакомец прошел мимо? Причина не стоила выеденного яйца.

Однако на другой день, на том же самом месте, в тот же час он буквально вздрогнул от ее тихого «Добрый вечер» и воззрился на нее с нескрываемой тревогой. Потом его рука потянулась вверх, словно для того чтобы нащупать и приподнять шляпу, но безуспешно; незнакомец просто поклонился и продолжил путь.

Джозефина стремительно развернулась и с улыбкой пошла рядом:

— Вы не слишком-то любезны. Стоит ли важничать, если из молодежи мы здесь вдвоем? Я считаю, молодые не должны плясать под дудку стариков.

Он шагал так размашисто, что она едва поспевала следом.

— Поверьте, я приличная девушка, — упорствовала она, не забывая улыбаться. — На танцевальных вечерах я нарасхват, а однажды в меня влюбился слепой юноша.

Не замедляя шага, они уже почти дошли до тетушкиной калитки.

— Вот здесь я живу, — сказала Джозефина.

— Тогда прощаюсь.

— В чем дело? — изумилась она. — Как можно позволять себе такой тон?

Одними губами он произнес:

— Виноват.

— Не иначе как вы торопитесь домой, чтобы полюбоваться на себя в зеркало.

Она знала, что это не так. Свою красоту он нес почти виновато. Однако ее колкость задела его за живое: он остановился как вкопанный, но тут же отступил на шаг назад.

— Извините за неучтивость, — выдал он. — Просто я не привык к женскому обществу.

Она так оторопела, что не нашлась с ответом. Но когда к ней постепенно вернулось самообладание, она безошибочно прочла на его лице какую-то странную усталость.

— Могли бы перекинуться со мной парой слов — обещаю держать дистанцию.

После секундного колебания он нерешительно присел на перекладину изгороди.

— Если вас настолько пугают женщины, как вы собираетесь с этим бороться? — поинтересовалась она.

— Уже поздно.

— Бороться никогда не поздно, — убежденно возразила она. — Иначе полжизни проходит мимо. Разве у вас нет желания вступить в брак, завести детей, найти свою вторую… точнее, найти свое счастье?

В ответ он лишь поежился.

— Раньше я и сама была ужасно застенчивой, — солгала она из лучших побуждений. — Но увидела, что полжизни проходит мимо.

— Мое желание мало что значит. Дело в том, что это для меня больная тема. Минуту назад мне хотелось побить вас камнями. Знаю, это ужасно, а потому, если позволите…

Он спрыгнул с перекладины; Джозефина торопливо воскликнула:

— Постойте! Это нужно обсудить.

Молодой человек неохотно задержался.

— Понимаете, в Чикаго, — продолжала она, — мужчина с вашей внешностью мог бы заполучить любую девушку. Они бы просто вешались ему на шею.

Он, похоже, расстроился еще сильнее; лицо его омрачилось такой печалью, что Джозефина невольно подалась к нему, но он тут же занес ногу над перекладиной.

— Хорошо. Сменим тему, — сдалась она. — До чего же здесь унылые места, верно? В Лейк-Форесте я считалась легкомысленной, и родители сослали меня в это захолустье, где я целый месяц промучилась от убийственного безделья. А вчера выглянула в окошко — и увидела вас.

— Что значит «легкомысленной»? — не понял он.

— Ну, кокеткой, что ли, вертихвосткой.

Он выпрямился, не оставляя сомнения в своих намерениях.

— Мне в самом деле пора. Понятно, что в женском вопросе я полный профан, но тут уж ничего не попишешь.

— Завтра встретимся?

— Боже упаси!

Джозефина разозлилась; дневной запас безропотности иссяк. Холодно кивнув, она стала удаляться по аллее.

— Подожди!

Теперь, когда их разделяло тридцать футов, его робость как рукой сняло. Джозефина с трудом преодолела искушение броситься назад.

— Завтра я буду здесь, — равнодушно бросила она.

Неспешно приближаясь к дому, она осознала — скорее благодаря интуиции, нежели логике, — что какие-то вещи остаются за гранью ее понимания. Обычно робкие молодые люди не вызывали у нее интереса; робость — это непростительный грех, белый флаг, отказ от борьбы. Но сейчас, когда незнакомец скрылся из виду, она представила его таким, каким он явился ей вчера: беззаботным, пусть даже высокомерным, но вполне жизнерадостным. В который раз она задалась вопросом: неужели склока между их семьями могла так повлиять на его настрой?

Несмотря на их бесплодную беседу, она пребывала в отличном расположении духа. Казалось, само сияние заката внушало ей, что завтра все получится. Гнетущее ощущение, что она чахнет в этой дыре, улетучилось. Парень, который прошел вчера под ее окном, был способен на все: на любовь, на сильные страсти, даже на отчаянное безрассудство, устоять против которого она не могла.

Мать поджидала ее на веранде.

— Я хотела поговорить с тобой наедине, — сказала она, — потому что тете Глэдис, как мне кажется, было бы обидно видеть твою радость. Завтра мы возвращаемся в Лейк-Форест.

— Мама!

— Завтра Констанс объявляет о своей помолвке и о бракосочетании, которое состоится через десять дней. Малькольм Либби работает в Государственном департаменте; его отправляют за границу. Чудесно, правда? Твоя сестра сегодня распахнет для гостей двери нашего дома в Лейк-Форесте.

— Замечательно. — После секундного промедления Джозефина повторила с большей убежденностью: — Просто замечательно.

Лейк-Форест — от предвкушения у нее зашлось сердце. Но чего-то здесь не хватало, как будто биг-бенд пропустил коронное соло на трубе. В течение пяти недель она всеми фибрами души ненавидела Островную Ферму, а сейчас, в подступающих сумерках, вдруг испытала нечто похожее на жалость и слегка устыдилась предстоящего дезертирства.

За ужином это странное ощущение не проходило. Джозефину время от времени охватывали радужные предчувствия, которые начинались словами: «Как здорово будет…» — но блистательные перспективы быстро тускнели, сменяясь покоем сродни покою этих мичиганских вечеров. Вот чего не хватало в Лейк-Форесте — покоя, на фоне которого случаются события и возникают люди.

— Нам предстоит множество хлопот, — сказала ей мать. — Сначала у нас в доме соберутся подружки невесты, потом нужно будет дать несколько приемов и наконец отпраздновать венчание. Зря мы не уехали сегодня вечером.

Джозефина сразу же ушла к себе в комнату и села у окна, вглядываясь в темноту. Надо же — все лето насмарку. Случись вчерашнее приключение пораньше, она бы уехала с чувством, что время прошло не напрасно. «Зато там будут мальчики… — успокаивала она себя. — Риджвей Сондерс».

Ей слышались их самоуверенные речи, от которых — она вдруг поняла — вянут уши. До нее дошло, что сожалеет она не о потерянном прошлом, но о потерянном будущем, не о том, чего не случилось, а о том, чему уже не бывать. Джозефина встала, учащенно дыша.

Вскоре она вышла из дому через боковую дверь, пересекла лужайку и оказалась у калитки садовника. Заслышав робкий оклик Дика, она не отозвалась. Было темно и свежо; казалось, лето уносится от нее прочь. Словно пустившись вдогонку, она ускорила шаг и десять минут спустя уже стояла у особняка Доррансов, скрытого зазубренными очертаниями сосен. Когда она распахнула калитку, с веранды донесся голос:

— Добрый вечер. Не вижу, кто там.

— Это девушка, которая бесцеремонно повела себя сегодня днем.

Джозефина услышала, как у него перехватило дыхание.

— Можно присесть на ступеньку? Вот здесь, хорошо? На безопасном расстоянии. Я пришла попрощаться — завтра мы уезжаем домой.

— Неужели? — Она не поняла, что выражает его тон: расстройство или облегчение. — Здесь наступит тишина.

— Просто хотела объясниться, чтобы вы не подумали, будто я сегодня вела себя нагло. Обычно меня привлекают более раскованные молодые люди, но раз уж здесь, кроме нас двоих, никого больше нет, я решила, что мы сумеем подружиться, чтобы не терять понапрасну время, которого, собственно, и не осталось.

— Ясно. — Немного помолчав, он спросил: — Чем будешь заниматься в Лейк-Форесте? Вертеть… хвостом?

— Да какая разница? Полтора месяца вычеркнуты из жизни.

Она услышала его смех.

— Подозреваю, что кое-кому это даром не пройдет, — сказал он.

— Хотелось бы надеяться, — мрачно выговорила Джозефина, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.

Все шло наперекосяк. Все было против нее.

— Можно мне пересесть на качели? — неожиданно попросила она.

Раздался скрип; мягкая скамья, подвешенная на цепях, остановилась.

— Нет, прошу тебя, не надо. Неприятно это говорить, но мне придется уйти, если ты пересядешь. Давай лучше побеседуем про… Ты любишь лошадей?

Джозефина резко поднялась, взлетела по ступеням и направилась в тот угол, где сидел он.

— Нет, — ответила она. — Если уж на то пошло, я люблю, когда меня любят.

В лунном свете, что забрезжил над лесом, его лицо заметно осунулось. Он вскочил, а потом взял ее за локти и медленно привлек к себе.

— Ты просто любишь целоваться, — процедил он. — Я это понял, как только увидел твои губы… это самовлюбленное, самонадеянное выражение, которое…

Бессильно уронив руки, он отпрянул и в ужасе отмахнулся.

— Не останавливайся! — вскричала она. — Делай что угодно, говори любые слова, пусть даже самые нелестные. Я не обижусь.

Но он уже стремительно перемахнул через перила и, сцепив руки на затылке, устремился прочь. В следующую минуту она его догнала и умоляюще преградила ему дорогу; ее маленькая грудь вздымалась и опадала.

— Как по-твоему, почему я здесь? — неожиданно спросил он. — Ты считаешь, я здесь один?

— А что…

— Со мной моя жена.

Джозефина содрогнулась:

— Ой… ой… почему ты держишь это в секрете?

— Потому что она… моя жена… цветная.

Если бы не мрак. Джозефина заметила бы, что он беззвучно, неудержимо захохотал.

— Ой, — повторила она.

— Я и сам не знал, — продолжал он.

Несмотря на подсознательное недоверие, Джозефина поддалась какому-то труднообъяснимому чувству.

— Что общего может у меня быть с такой девушкой, как ты?

Она тихонько всхлипнула:

— Ах, прости. Если бы я только могла тебе помочь.

— Ты не можешь мне помочь. — Он резко отвернулся.

— Ты хочешь, чтобы я ушла?

Он кивнул.

— Хорошо. Я уйду.

Все еще всхлипывая, Джозефина то ли уходила, то ли просто пятилась в робкой надежде, что он ее позовет. Когда она в последний раз посмотрела на него от калитки, он стоял на том же месте, где они расстались, и его прекрасное худощавое лицо было открытым и мужественным в неожиданно ярком свете восходящей луны.

Пройдя по дороге с четверть мили, Джозефина явственно услышала за спиной шаги. Только она собралась с духом, чтобы посмотреть через плечо, как прямо на нее выскочил человек. Это был ее кузен Дик.

— Ай! — вскрикнула она. — Ты меня напугал!

— Я за тобой следил. Придумала тоже — в потемках шастать.

— Какая низость! — презрительно заявила она.

Они пошли рядом.

— Слышал я твой разговор с этим парнем. Ты никак на него запала?

— Помолчи! Что может смыслить такой гадкий зануда, как ты?

— Кое-что смыслю, — хмуро огрызнулся Дик. — Например, что в Лейк-Форесте такие делишки не редкость.

Она даже не снизошла до ответа, и они в молчании подошли к тетушкиной калитке.

— Вот что я тебе скажу, — осторожно начал он. — Зуб даю, ты не захочешь, чтобы про это узнала твоя мать.

— Собираешься на меня донести?

— Не кипятись. Я как раз хотел сказать, что буду держать язык за зубами…

— Надеюсь.

— …При одном условии.

— При каком еще условии?

— А вот при каком. — Он неловко заерзал. — Ты сама говорила, что в Лейк-Форесте девчонки целуются с парнями — и в голову не берут.

— Допустим. — Она уже поняла, к чему он клонит, и недоверчиво прыснула.

— Ну так… это… поцелуешь меня?

Перед ней всплыло видение матери — и картина возвращения домой в кандалах. Без лишних проволочек Джозефина склонилась к нему. Не прошло и минуты, как она уже сидела у себя в комнате, задыхаясь от истерического смеха сквозь слезы. Вот, значит, каким поцелуем судьба решила увенчать нынешнее лето.