Успешное покорение мира.

II.

Устроить это было несложно. Джозефина позвонила тетушке, с которой собиралась обедать, отпустила шофера и теперь с некоторой тревогой подходила к «Хофцерс Ратскеллер Гартен» на Норт-Стейт-стрит. Она была в голубом крепдешиновом платье с рисунком из нежно-серых листочков, под цвет ее глаз.

Джон Бойнтон Бейли с несколько отсутствующим, но покровительственным видом встречал ее у входа, и Джозефина успокоилась.

Он сказал:

— Это место не для нас. Раньше мне казалось, тут неплохо, а сейчас заглянул — конюшня. Пошли в какой-нибудь отель.

Джозефина без возражений повернулась в направлении отеля, где часто устраивались чаепития с танцами, но ее спутник замотал головой:

— Там будет слишком много твоих знакомых. Пошли в старый «Ла-Гранж».

Старый отель «Ла-Гранж», некогда гордость Среднего Запада, теперь облюбовали заезжие провинциалы и коммивояжеры. В холле мелькали женщины двух типов: особы с глазами-буравчиками — видимо, продавщицы из торгового центра — и неухоженные молодки на сносях с берегов Миссисипи. Большим спросом пользовались плевательницы; у стойки толпились мужчины, которые в ожидании телефонных звонков карикатурно посасывали сигары.

В необъятном ресторане Джон Бейли с Джозефиной заказали грейпфруты, клубные сэндвичи и картофель фри. Поставив локти на стол, Джозефина смотрела на своего спутника в упор, словно говоря: «Что ж, я пока в твоем распоряжении — не теряйся».

— Никогда не встречал такой красивой девушки, — начал он. — Конечно, ты увязла в этом светском болоте, но тут уж ничего не попишешь. Вот что я тебе скажу, причем без всякой рисовки: когда при мне люди кичатся своим положением в обществе, статусом и так далее, меня просто разбирает смех. Я-то, между прочим, прямой потомок Карла Великого. Что ты на это скажешь?

Джозефина вспыхнула — ей стало за него неловко; он и сам немного смутился и решил уточнить:

— Но главное — это сам человек, а не его предки. Я, например, хочу стать лучшим в мире писателем — и точка.

— Люблю хорошие книги, — потрафила ему Джозефина.

— Мне близок театр. Я написал пьесу, которую можно раскрутить, если только антрепренеры соизволят ее прочесть. Задумок у меня масса: бывает, иду по улице и прямо готов взлететь над городом, как аэростат. — Внезапно уголки его рта поползли вниз. — Я потому так разболтался, что предъявить пока нечего.

— Мистер Бейли, выдающийся драматург. Пришлете мне билеты на вашу премьеру?

— Конечно, — рассеянно сказал он, — только к тому времени ты выйдешь замуж за какого-нибудь хлыща из Йеля или Гарварда, у которого пара сотен галстуков и шикарный автомобиль, и превратишься в обывательницу, как все остальные.

— Наверное, я и сейчас… но поэзию просто обожаю. Ты читал «Смерть Артура»?[63].

— В Чи сейчас пишется больше хороших стихов, чем создано за все прошлое столетие. Есть, к примеру, такой Карл Сэндберг[64] — талантом не уступает Шекспиру.

Джозефина не слушала и только наблюдала за ним. Его чувственное лицо светилось тем же удивительным светом, что и при первой их встрече.

— Поэзия и музыка влекут меня больше всего на свете, — сказала она. — В них есть чудо.

Он поверил ей, потому что знал: она говорит о влечении к нему. Джозефина сочла, что он отмечен печатью незаурядности, — в этом слове для нее содержался определенный, реальный смысл. Наделенность особой, неповторимой страстью к жизни. У нее не возникало сомнений, что она сама кое в чем превосходила порицавших ее девочек (хотя зачастую путала свое превосходство с тем пиететом, которое оно внушало другим), и суждения толпы ее не трогали. Достоинства, которые некогда виделись ей в романтических признаниях Тревиса де Коппета на уроках бальных танцев, теперь угадывались в Джоне Бейли, невзирая на его настырность и снобизм. У нее возникло желание увидеть мир его глазами — не зря же он так безоглядно погружался в жизнь. Характер Джозефины сформировался рано, и жила она запоем (если так можно сказать о девушке со свежим личиком, что сродни влажной розе), а потому с некоторых пор мужчины заметно ее разочаровали. Сильные оказывались занудами, умные — тихонями, но в конечном счете все они роковым образом воспринимали Джозефину одинаково, причем недостаток темперамента затуманивал их индивидуальность.

Поданные клубные сэндвичи на некоторое время завладели их вниманием; где-то под потолком, как было принято лет двадцать назад, зашевелился оркестр. Деликатно жуя, Джозефина осмотрелась: из-за столика напротив поднимались двое; она вздрогнула и чуть не подавилась. Женщина была, как принято говорить, пергидрольной блондинкой; на розовощекой детской физиономии выделялись густо подведенные кукольные глазки. Когда она шла за своим спутником к выходу, ее аляповатое платье оставляло позади почти осязаемый, приторный парфюмерный шлейф. Спутником ее был отец Джозефины.

— Картошку не будешь доедать? — через минуту спросил Джон.

— Очень вкусно, — выдавила она.

Ее отец, дорогой сердцу идеал… видный, обаятельный Герберт Перри. Мамина любовь — выходя на веранду летними вечерами, Джозефина видела, как они покачиваются на мягкой подвесной скамье: отец лежит, положив голову маме на колени, а она приглаживает ему волосы. Родительский брак внушал ей надежду на счастье, которая делала хоть сколько-то осмысленными ее неугомонные искания.

Увидеть его в таком месте, вне зоны досягаемости знакомых, да еще с такой мымрой! Мальчишки — совсем другое дело: Джозефина с воодушевлением слушала их беззастенчивые россказни о победах среди низших слоев, но чтобы ее отец, взрослый человек, позволил себе нечто подобное… Ее бросило в дрожь; блестящая слезинка сползла по щеке и упала на жареный картофель.

— Да, с радостью туда съезжу, — услышала она свой голос.

— Конечно, люди там очень серьезные, — напористо говорил он. — Похоже, они в своем театрике будут ставить мою пьесу. А если передумают, я кое-кому из них челюсть сверну, чтобы научились ценить великую литературу.

В такси Джозефина попыталась выбросить из головы все, что увидела в ресторане. Родительский дом, тихое пристанище, откуда совершались ее эскапады, буквально лежал в руинах, и она страшилась туда возвращаться. Кошмар, кошмар, кошмар!

Охваченная смятением, она придвинулась к Джону Бейли, чтобы найти себе опору. Автомобиль затормозил перед новым оштукатуренным строением желтого цвета, откуда выскочил молодой человек с сизыми щеками и горящим взглядом.

— Ну, что там слышно? — нетерпеливо спросил Джон.

— В одиннадцать тридцать петля затянулась.

— Так-так.

— Я по его просьбе написал для него прощальную речь, но он так мямлил, что ему не дали договорить.

— Обломали тебя.

— Не говори. Что за подруга? — Человек указал на Джозефину.

— Да так, из Лейк-Фореста, — ухмыльнулся Джон. — Мисс Перри… мистер Блакт.

— Приехали засвидетельствовать триумф Шекспира из Спрингфилда? А до меня дошли слухи, что ставить будут «Хижину дяди Тома». — Он подмигнул Джозефине. — Счастливо.

— Что он имел в виду? — спросила Джозефина, когда они шли к входу.

— Понимаешь, это парень из «Трибьюн», и сегодня утром ему поручили освещать казнь — одного негра повесили. Вся штука в том, что мы с ним поймали этого злодея сами… Неужели ты думаешь, что копы способны кого-то поймать?

— Мы, случайно, не в тюрьму приехали?

— Нет, что ты. Это театральная мастерская.

— А что за речь?

— Он сочинил для этого черномазого прощальное слово, как бы в компенсацию за поимку.

— Безумие какое-то! — ужаснулась Джозефина.

Они оказались в длинном полутемном зале; на сцене, в мрачноватом свете пары нижних софитов, толпилось человек двенадцать. Джозефина сразу поняла, что все присутствующие — она сама не в счет — какие-то ненормальные. У нее даже сомнений не возникло, хотя единственной личностью с внешними признаками помешательства была плотная дамочка в лапсердаке и серых домашних брюках. Притом что впоследствии семеро из этих людей добились некоторой известности, а четверо весьма преуспели, на тот момент суждение Джозефины оказалось верным. Их отличало полное неумение приспосабливаться к окружающей обстановке, будь то обычные неуютные школы, тиски городов Среднего Запада или чванливые дорогие пригороды; в тысяча девятьсот шестнадцатом году они стянулись в Чикаго — не обремененные знаниями, одержимые жаждой деятельности, неимоверно ранимые и беспомощные романтики, бродяги, совсем как их предки, первые поселенцы на здешних берегах. Джозефина долго вглядывалась в эту шаржированную смесь неискушенности и уязвимости, которую вся нация высмеивала на протяжении следующего десятилетия.

— Познакомься: мисс… — говорил Джон Бейли, — а это миссис… это Каролина… это мистер… это…

Тревожные взгляды ощупывали нарядное девичье платье, красивое, уверенное лицо — и, вопреки приличиям, тут же отводились в сторону под действием защитной реакции. Но постепенно все сгрудились вокруг нее, движимые артистическим или финансовым любопытством, наивные, как первокурсники, многословные, как ротарианцы. Все, кроме одной особы: миловидной молодой женщины, с грязной шеей и вороватыми глазами, которые так и впивались в лицо Джозефины. Слушая непрерывные речи и какие-то восторженные излияния, Джозефина понимала разве что половину сказанного: ее то и дело резкой болью пронзали мысли об отце. Ей уже казалось, что Лейк-Форест она покинула давным-давно, а в ушах все еще отдавался стук теннисных мячей среди неподвижности дня.

Собравшиеся вскоре уселись на складные стулья, и слово взял седовласый поэт.

— На утреннем заседании комитета обсуждался вопрос о нашей первой постановке. Мнения разделились. Драма мисс Хаммертон… — он отвесил поклон в стороны дамочки в брюках, — удостоилась серьезного внимания, но, поскольку один из наших спонсоров не приемлет сцен классовой вражды, эту сильную пьесу пришлось отложить.

Тут Джозефина вздрогнула, потому что мисс Хаммертон громогласно и гневно выкрикнула: «Козлы!» — а потом застонала на разные голоса, будто изображая стоны многих, нахлобучила мятую серую шляпу и в негодовании удалилась.

— Элси переживает, — отметил председательствующий. — К сожалению, наш спонсор — вы, несомненно, догадались, о ком идет речь, — занял непримиримую позицию; ретроград до мозга костей. Итак, ваш комитет единодушно проголосовал за пьесу Джона Бойнтона Бейли «Расовый бунт».

Джозефина выдохнула свои поздравления. Во время оваций девушка с вороватыми глазами подвинулась со своим стулом поближе к Джозефине.

— В Лейк-Форесте живешь? — напористо спросила она.

— Только летом.

— Эмили Коль знаешь?

— Нет, не знаю.

— А я-то думала, ты в Лейк-Форесте живешь.

— Действительно, я живу в Лейк-Форесте, — ответила Джозефина, сохраняя любезность, — но Эмили Коль не знаю.

Успокоившись не более чем на минуту, незнакомка продолжила:

— Ты, похоже, в нашем деле ничего не смыслишь.

— Это у вас драмкружок, верно?

— Драмкружок! Господи прости! — вскричала девица. — Все слышали? Она считает, что у нас тут драмкружок, вроде школы мисс Пинкертон. — Ее заразительный смех вскоре умолк, и она объявила: — Это движение «Маленький театр». Как же Джон тебя загодя не просветил? — Она повернулась к драматургу. — Ну что? Роли распределил?

— Нет еще, — коротко ответил он, раздосадованный ее нападками на Джозефину.

— Не иначе как затребуешь из Нью-Йорка саму миссис Фиске[65], — не унималась девица. — Думай быстрее, мы все как на иголках. Кто будет играть?

— Одно могу сказать, Эвелин: ты — точно не будешь.

Ее бросило в краску от удивления и злости.

— Ого! Когда же ты это решил?

— Давно.

— Ого! А как же реплики, которые я тебе подсказала для Клары?

— Сегодня же вычеркну: их всего три. Лучше я откажусь от этой постановки, чем возьму тебя на роль Клары.

Вся труппа обратилась в слух.

— У меня и в мыслях не было… — начала девица дрогнувшим голосом. — Даже в мыслях не было…

Джозефина заметила, что Джон Бейли побледнел больше обычного. Губы сжались в твердую, холодную линию. Вдруг девица вскочила, выкрикнула: «Чертов идиот!» — и бросилась прочь из зала.

Второй нервический исход поверг присутствующих в некоторое уныние: сбор труппы рассыпался и был перенесен на следующий день.

— Давай пройдемся, — предложил Джон, когда они с Джозефиной вышли в изменившийся до неузнаваемости послеполуденный мир.

Жара спала; с озера Мичиган потянуло первым ветерком.

— Давай пройдемся, — повторил он. — Меня чуть не вывернуло, когда она стала тебя задирать.

— Неприятная особа, но сейчас мне ее немного жаль. Кто она такая?

— Газетчица, — туманно ответил он. — Послушай, а ты сама не хочешь сыграть в моей пьесе?

— Ой нет, не получится… Я уже репетирую водевиль в Лейк-Форесте.

— Светская чушь! — презрительно бросил он и принялся паясничать: — «Вот идут наши веселые-развеселые девушки-гольфистки. Наверное, они споют нам песенку». Если сделаешь выбор в пользу моей вещи, получишь главную роль.

— Почему ты решил, что я справлюсь?

— Да ладно тебе! С твоим-то голосом! Вот послушай. Героиня пьесы похожа на тебя. Расовый бунт устраивают два парня, черный и белый. Черному надоела его черная жена, и он влюбился в яркую блондинку, отчего сам терзается, понимаешь? А белый парень по молодости влип и оказался в такой же ситуации. Но когда они улаживают свои семейные пертурбации, расовый бунт сам собой сходит на нет, понимаешь?

— Оригинально, — похвалила Джозефина. — И кого же, по-твоему, я могла бы сыграть?

— Девушку, в которую влюблен женатый человек.

— Белую?

— Естественно. В этой пьесе нет и намека на мисцегенацию.

Джозефина решила, что дома непременно залезет в словарь.

— На эту роль претендовала та девушка?

— Да. — Помрачнев, он добавил: — Моя жена.

— Ох… Ты женат?

— По молодости влип, как тот парень в пьесе. В принципе, мне это не помешало: мы с самого начала не разделяли старомодные буржуазные предрассудки — жить в одной квартире и все такое. Она даже фамилию мою не взяла. И все равно мы с ней на ножах.

Когда первое потрясение прошло, Джозефину больше не удивляло, что он — женатый человек; пару лет назад только дотошность сельского мирового судьи помешала Джозефине стать миссис Тревис де Коппет.

— У каждого свой крест, — заметил он.

Они свернули на Лейк-Шор-драйв и миновали Блэкстон, где к окнам льнула тихая танцевальная музыка.

Зеркальные стекла автомобилей, стремившихся на природу или на северный пляж, не давали огненному закату упасть на мостовую, но город мог легко обойтись без них, и воображение Джозефины не спешило лететь вслед за автомобилями. Она рисовала себе электрические вентиляторы, омаров на льду в ресторанных витринах, жемчужные вывески, сверкающие и крутящиеся на фоне тусклого городского неба, жаркого и темного. А над всем этим властвовала невероятно странная, тягучая мистерия крыш и опустевших квартир, белых платьев на аллеях парка, звездных пальцев и лунных лиц и прохожих со странными прохожими, которые знали друг друга разве что по имени.

Джозефину охватила чувственная дрожь; ей стало ясно, что Джон Бейли заворожил ее куда сильнее, признавшись, что женат. Жизнь понемногу входила в колею, запретные и запертые двери распахивались, открывая заколдованные ходы. Не это ли влекло ее отца — авантюрная жилка, которая передалась и ей?

— Жаль, некуда нам пойти, чтобы побыть наедине, — сказал Джон Бейли, а потом вдруг добавил: — Эх, мне бы автомобиль!

«Мы и так наедине», — говорила про себя Джозефина. Она придумала подходящие декорации — летние городские улицы. Здесь они с ним оставались наедине до первого поцелуя; потом уединение чуть-чуть нарушится. Тогда наступит его время, а сейчас время принадлежало ей. Переплетение их рук притягивало Джозефину к его высокому боку.

Немного позже, в последнем ряду кинозала, где стрелки на желтом циферблате висевших в углу часов неумолимо подкрадывались к шести, она прижалась к его покатому плечу, и к ней склонилась прохладная, бледная щека.

— Обрекаю себя на муки, — шепнул он.

Джозефина видела, как в темноте его черные глаза углубились в раздумье, и постаралась разубедить его взглядом.

— Я к таким вещам отношусь серьезно, — продолжал он. — Но чем мы можем стать друг для друга?

Она не ответила. Вместо этого она позволила знакомому току, подъему, течению любви сомкнуться вокруг них и уверенным касанием руки лишила его отчужденной исключительности.

— Что подумает твоя жена, если я соглашусь на эту роль? — шепотом спросила Джозефина.

В этот самый миг на станции Лейк-Форест ее мать встречала припозднившегося мужа.

— В городе адская жара, — сообщил он. — Ну и денек!

— Ты с ней встретился?

— Конечно, и с первого взгляда понял, что повести ее на обед можно только в «Ла-Гранж». Не хотел рисковать остатками своей репутации.

— Вопрос решен?

— Да. За пожизненную ренту в размере трех сотен в месяц она согласилась оставить Уилла в покое и отказаться от его фамилии. Я уже телеграфировал на Гавайи твоему разборчивому братцу — пусть возвращается домой.

— Бедняга Уилл, — вздохнула миссис Перри.