Успешное покорение мира.

II.

Игры эти начались примерно год назад; велись они мастерски, но уже без прежнего огонька и без восторга; между тем Джозефине только через месяц исполнялось восемнадцать. Как-то раз, во время осенних каникул, приуроченных ко Дню благодарения, они сидели в библиотеке дома Кристины Дайсер на Грамерси-парк, куда их пригласили на ужин, и Жозефина сказала Лиллиан:

— Я все думаю: какой же я была восторженной всего лишь год назад. Новое место, новое платье, новое знакомство.

— Ты ведешь слишком бурную жизнь, дорогуша; у тебя наступило пресыщение.

Джозефина взвилась от досады:

— Ненавижу это слово, и потом ты не права. Меня в этой жизни интересуют только мальчики, ты прекрасно знаешь. Но они теперь какие-то не такие… Что смешного?

— Когда, интересно, они были другими — когда тебе стукнуло шесть лет?

— Хотя бы. Когда мы еще играли в «подай знак», с ними и то было веселее, даже с этими Айки, которые приходили через черный ход. В школе танцев мальчишки были просто прелесть, все такие зайчики. Я еще думала, каково будет перецеловаться со всеми; иногда получалось, и неплохо. Затем появились Тревис и Тони Харкеры, Ридж Сондерс, Ральф, Джон Бейли, и в конце концов я поняла, что попусту теряю время. Они почти все ничего для меня не значили: это не герои, не светские львы, ничего такого, о чем я мечтала. Проходные варианты. Не сочти за высокомерие, но это правда.

Она помолчала.

— Вчера мне не спалось, и я стала представлять себе человека, которого смогла бы полюбить, но выходило, что он не похож ни на кого из моих знакомых. У меня есть определенные требования. Пусть не красавец, но интересный, стройный, сильный. Это должен быть либо человек с положением, либо такой, кому плевать на положение в обществе, если, конечно, ты меня понимаешь. Он должен быть лидером и выделяться из общего ряда. С достоинством, но пылкий, с большим жизненным опытом, чтобы я верила каждому его слову и не сомневалась в его правоте. Чтобы при взгляде на него меня пробирала дрожь, как в минуту первого знакомства, но обязательно каждый раз, и так всю жизнь.

— И чтобы он был в тебя по уши влюблен. Я бы это поставила на первое место.

— Само собой, — рассеянно подтвердила Джозефина, — но для меня принципиальны мои собственные чувства. Любить куда увлекательнее, чем быть любимой.

В коридоре послышались шаги, и в библиотеку вошел незнакомец в форме французского летчика. Небесно-голубой китель сидел на нем как влитой; в электрическом свете портупея и ботинки сверкали зеркальным блеском. Он был молод; его серые глаза смотрели куда-то вдаль, над верхней губой выделялись рыжеватые офицерские усики. На левой стороне груди пестрели орденские ленты, на рукавах красовались вышитые золотом полоски, а на воротнике — крылья.

— Добрый вечер, — учтиво сказал он. — Меня направили сюда. Надеюсь, не помешал.

Джозефина застыла; она увидела его с головы до пят и не смогла отвести глаз; ей казалось, он приближается и заполняет все видимое пространство. До нее долетел голос Лиллиан, а потом и голос офицера:

— Моя фамилия Дайсер, я двоюродный брат Кристины. Не возражаете, если я закурю?

Садиться он не захотел. Побродил туда-сюда, полистал какой-то журнал; не то чтобы ему было безразлично присутствие девушек — он, похоже, считал себя не вправе мешать их беседе. Но когда они замолчали, он подсел к ближайшему столику и, сложив руки на груди, улыбнулся.

— Вы служите во французской армии, — отважилась Лиллиан.

— Да, прибыл на побывку и очень этому рад.

Но вид у него, как отметила Джозефина, был нерадостный. Вид у него был такой, будто он только и ждал, как бы унести отсюда ноги, только не знал, куда себя девать.

Впервые в жизни ей изменила уверенность. Язык отнялся. Она только надеялась, что пустота, образовавшаяся у нее в груди после того, как душа устремилась навстречу этому прекрасному образу, не отразится у нее на лице. Растянув губы в улыбке, она вспоминала, как давным-давно Тревис де Коппет надел дядюшкину выходную крылатку и так пришел на урок танцев, сразу сделавшись похожим на человека из большого мира. Так и теперь: долгая заокеанская война столь мало коснулась наших пределов (разве что заставила нас не покидать родные берега), что обросла легендами, и возникшая фигура, казалось, сошла со страниц нескончаемой огненной сказки.

Джозефина с облегчением вздохнула, когда прибыли остальные гости и в зале стало людно; с этими незнакомцами она могла беседовать, смеяться или зевать, в зависимости от их достоинств. Девчонок, что вились вокруг капитана Дайсера, она презирала, а им самим восхищалась: он даже бровью не повел, ничем не выказал своего удовольствия или раздражения. Особую неприязнь вызывала у Джозефины рослая, властная блондинка, которая один раз прошлась с ним под руку; что ему стоило достать носовой платок и смахнуть ее, как соринку, нарушившую его совершенство.

Гостей пригласили к столу; он сидел далеко от нее; она была даже рада. Когда он протягивал руку к бокалу, она видела только голубой рукав, но ей казалось, что они остались наедине, хотя ему это было невдомек.

Гость, сидевший с нею рядом, сообщил очевидную информацию, что капитан Дайсер — герой:

— Кристине он приходится двоюродным братом; воспитывался во Франции, с началом войны ушел на фронт. Немцы сбили его за линией фронта, но, когда его везли в эшелоне, он сбежал. Все газеты об этом трубили. Думаю, он здесь с какой-нибудь пропагандистской миссией… В верховой езде ему нет равных. Всеобщий любимец.

После ужина Джозефина сидела молча, в то время как через ее голову переговаривались двое мужчин; она не двигалась с места и мысленно убеждала его подойти. О, как она была бы деликатна, не стала бы ни любопытствовать, ни сентиментальничать, избегала бы любых тем, которые его смущали, а то и раздражали дома. Она слышала звеневшие вокруг него голоса:

— Капитан Дайсер… немцы распинают на кресте всех пленных канадцев… Как вы думаете, сколько еще продлится… оказались за линией фронта… Вам было страшно?

Потом весомый мужской голос сказал ему между затяжками сигарой:

— Я так мыслю, капитан Дайсер: ни одна сторона покамест не добилась успеха. Сдается мне, они боятся друг Друга.

Минуло, как ей показалось, немало времени, прежде чем он подошел, зато момент был самый подходящий: рядом с ней оказалось свободное кресло, которое он тут же занял.

— Хочу немного побеседовать с самой прелестной девушкой. Весь вечер только об этом и думал, но не мог вырваться.

Джозефине захотелось припасть щекой к блестящей коже его портупеи; ей хотелось, чтобы он положил голову ей на колени. Вся ее жизнь острием указывала на этот момент. Она знала, чего ему не хватает, и подарила ему именно это: не слова, а теплую, восхищенную улыбку, которая говорила: «Я твоя — только позови; я сдаюсь». В этой улыбке не было ни тени самоуничижения, потому что ее прелесть говорила за них обоих, излучая грядущую радость, уже витавшую между ними.

— Кто вы? — спросил он. — Я думал, вы цветок, и удивлялся, почему вас оставили в кресле.

— Vive la France, — застенчиво произнесла Джозефина. Ее взгляд опустился ему на грудь. — Вы и марки коллекционируете или только монеты?

Он рассмеялся:

— Приятно наконец-то встретиться с американской девушкой. Я надеялся, что меня посадят напротив вас, чтобы я мог полюбоваться.

— Я видела только вашу руку. И еще, кажется, зеленый браслет.

Потом он предложил:

— Давайте сходим куда-нибудь вечером, не возражаете?

— У нас так не принято. Я еще школьница.

— Тогда днем. С удовольствием наведаюсь в какую-нибудь чайную, где можно потанцевать и послушать новые мелодии. Последнее, что я слышал, — это «В ожидании „Роберта Ли“»[72].

— Няня мне пела ее вместо колыбельной.

— Когда вам удобно?

— Боюсь, вам придется собрать компанию. Ваша тетушка, миссис Дайсер, очень строга.

— Все время забываю, — спохватился он. — Сколько же вам лет?

— Восемнадцать, — сказала она, прибавив себе месяц. На этом месте их кто-то перебил, и вечер для нее закончился. Смокинги, в которых пришли молодые люди, имели траурный вид рядом с яркой парадной формой. Кое-кто из этих юнцов настойчиво добивался внимания Джозефины, но она, ослепленная небесной голубизной, предпочла остаться в одиночестве.

«Вот оно», — нашептывал ей внутренний голос. Остаток вечера и следующий день она провела в каком-то трансе. Еще одни сутки — и она его увидит: сорок восемь часов, сорок, тридцать… От слова «пресыщение» ее разбирал смех; никогда в жизни она не испытывала такого душевного подъема, такого предвкушения. Благословенный день прошел в дымке волшебной музыки и по-зимнему мягких огней, в салонах автомобилей, где ее колено дрожало у верхнего края шнуровки его ботинка. Она гордилась, что во время танцев на них устремлялись все взоры; она гордилась им даже в те минуты, когда он танцевал с другими.

«Наверняка он считает меня слишком юной, — переживала она. — Потому и молчит. Скажи он хоть слово, и я брошу школу; я готова хоть сегодня с ним сбежать».

Занятия в школе начинались на следующий день, и Джозефина поспешила написать матери:

Ответ пришел с обратной почтой:

Между тем капитан Эдвард Дайсер прислал Джозефине цветы и несколько учтивых записок, показавшихся ей переводами с французского. Отвечать в том же духе она постеснялась и прибегла к сленгу. Французское воспитание и военные подвиги, которые пришлись на то время, когда Америка неслась навстречу эпохе джаза, поставили его в ряды более чопорного, более учтивого поколения, нежели ее собственное, хотя ему было всего двадцать три года. Интересно, что бы он сказал о таких убожествах, как Тревис де Коппет, Бук Чаффи и Луи Рэндалл? За два дня до каникул он написал еще раз, чтобы узнать, когда отбывает ее поезд.

Это было уже кое-что, и семьдесят два часа она жила ожиданием, не в силах даже просмотреть бесчисленные приглашения и отложенные до лучших времен письма, на которые собиралась ответить перед отъездом. Но в день отъезда Лиллиан принесла ей номер «Городского сплетника» с карандашными пометками; судя по его плачевному виду, журнал ходил по рукам в школе.

Капитан Дайсер к поезду не пришел. И цветов не прислал. Лиллиан, которая любила Джозефину как частичку самой себя, рыдала в вагонном купе. Джозефина ее утешала:

— Поверь, дорогуша, мне это безразлично. У меня шансов не было, я ведь школьница, как и ты. Все нормально.

А сама долго не смыкала глаз, когда Лиллиан уже видела десятый сон.