Как Путин стал президентом США: новые русские сказки.
КОЛОБОК.
Жили-были дед и БАБа, ели кашу с молоком. Деда звали Владимиром Александровичем, а БАБу, почему она так и называлась, – Борисом Абрамовичем. Старик ловил неводом рыбу в мутных водах отечественных СМИ, старуха пряла свою пряжу интриг и прочих хитроумных комбинаций в недрах Кремля.
Жили они не сказать чтобы вовсе мирно – все-таки сколько лет вместе, – но кое-как уживались и даже совместно нажили кое-какое имущество. У БАБы была курочка Ряба, которая несла золотые яйца и обитала в телевизоре, у деда – золотая рыбка, тоже телевизионная и говорящая человеческим голосом всю как есть правду, включая такую, которой никогда и не было. С помощью рыбки можно было выманить у властей то теремок, то деньжат, то на худой конец новое корыто. Так что было кое-что, было. Не было только наследничка.
То есть нельзя сказать, чтобы они не старались. Они старались, и даже очень. Для начала слепили Снегурочку, назвали Таня, но Снегурочка увлеклась строительством замков в теплых краях и пиаром своего отца Деда Мороза, а про деда с БАБой забыла напрочь. Они ей то шубку, то брульянт в косу, – а она знай себе виллы прикупает да рассказывает всем, какой у нее Дед Мороз отличный: мол, и душевный-то он, и теплый, и нос-то у него не красный... Мороз при таком пиаре забрал всю власть и стоял двенадцать месяцев в году – всю как есть политическую жизнь вокруг себя приморозил, мелкая живность передохла, крупная впала в спячку, птицы поумнее потянулись в теплые страны, а бедные дед с БАБой сидели в своей избушке ни живы ни мертвы и уж не рады были, что привели на Отчизну такую напасть. Правда, их Дед Мороз не трогал – так, пощипывал только по мелочи: то деньжат попросит, то золотое яичко от Рябы. Старики и тому рады – несут на серебряном блюдечке подношеньице, приговаривают:
– Что хочешь бери, голубчик, только не тронь!
– Ладно, – урчит Мороз, – живите покуда... олигархи нехорошие...
– Слышь, дед, – БАБа говорит, – давай-ка мы другого наследничка исделаем, чтоб по крайней мере было кому при дворе за нас постоять?
Сказано – сделано: отрубили БАБе мизинчик, завернули в тряпочку, пошептали, попели – вырос у них Липунюшка, мальчик-с-пальчик, любимый сынок. Назвали Роман Аркадьевич, ходят вокруг – не нарадуются. «Уж ты Ромушка наш Аркадьевич, свет ненаглядный, последнее утешение!» Наследничек, однако, оказался с таким аппетитом, что, предстательствуя за деда и БАБу при дворе, вскоре начисто оттер их от Кремля, оттяпал у каждого по половине имущества и по три четверти влияния, жажду свою заливал потоками нефти, а под конец обнаружил способность есть землю. В последний раз его видели на Чукотке, в которую он вгрызся было со всей силы, да так и примерз.
– Что ж за незадача такая, – плачут дед и БАБа, – все у нас есть, и курочка исправно несется, и каша с молоком не переводится, и рыбка ловится, и мосты строятся, – а с наследничком никак не выгорает!
– Думайте, думайте! – свищет за окном Дед Мороз. – Вот выйдет мое время – с кем останетесь? Придет Кощей Бессмертный Евгений Максимыч, только на вас посмотрит – мигом позеленеете! Конец вам выйдет с курочкой и со всеми яичками!
Думали, думали дед и баба – и надумали. Наскребли по сусекам муки, дунули, плюнули, замесили и слепили колобок.
Правда, тут у них не обошлось без ссоры. БАБа очень уж хотела военного, а деду больше нравились гражданские, строительных специальностей.
– Нехай будет в кепочке, – дед говорит.
– Нет, в фуражечке! – БАБа настаивает.
– В кепочке!
– В фуражечке!
Разозлился дед на БАБу, трах по пузу кулаком – все, как в фольклоре ведется. Он ее, понятное дело, киселем полил – водился у него в особой банке такой ядовитый кисель, – она его курочкой, курочкой... В общем, подрались – как за все годы совместной жизни не случалось. Аж разговаривать перестали. Колобок, однако, и сам был смышленый: глянул на них глазками-изюминками, подкатился к фуражечке и тем решил свой выбор.
– Ладно уж, – дед кряхтит, – будь по-твоему... сатрапка кровавого режима! Все одно мы его киселем замочим. Веню Диктова напущу! – это, стало быть, такой домовой у них водился: сам из себя мохнатый, в бороде, кулачонками машет и словами обзывается.
– Да чего ты, – миролюбиво БАБа отвечает. – Какая тебе разница, что у этого колобка на голове и что внутри? Сусеки-то у нас с тобой общие, мука народная, а главное не то, что на ем надето, а то, куда он покатится! А покатится он направо, это я тебе верно говорю. Потому налево сидят ужасные волки, и они нашего колобка съедят – пикнуть не успеет.
Колобок, однако ж, оказался не прост: он покатился туда, куда дед с БАБой отнюдь его не направляли. Не в чистое поле европейского сообщества, а в темный лес родного имперского сознания. Катится себе – а настречу зайчик-интеллигент, ушки дрожат, и хочет есть, а боится.
– К-к-к-колобок-колобок, я т-т-тебя...
– Съешь, что ли? – догадался колобок. – Да у тебя ж всего четыре зуба, и те зуб на зуб не попадают!
– А-а-а все-таки хотелось бы знать твою программу...
– Ты чего так дрожишь-то, бедный? – колобок сочувственно спрашивает.
– А к-к-как же! Чеченцы же кругом...
– Ну уж на этот счет ты будь спокоен, – колобок отвечает. – Я их живо – одного в глаз, другого в нос. Видал?! – и самодовольно закружился вокруг своей оси.
– Это очень х-х-хорошо! – пропищал зайчик. – А свободу слова-то не отберешь у меня?
– Очень мне нужна твоя свобода слова, – презрительно отвечает колобок. – Пищи что хочешь, а я буду делать что хочу. Договорились!
– Договорились! – зайчик прыгает. – Мне главное – чтоб свобода пищати!
– Да хоть обпищись, – снисходительно колобок ему говорит. И дальше покатился. А зайчик побежал по лесным тропкам, нахваливая сильную государственность.
Долго ли, коротко ли катился колобок, – а навстречу ему серый волк.
– Колобок, колобок, я тебя съем! – рычит волчара, глаза красным горят, в левой руке серп, в правой молот.
– А ты не ешь меня, серый волк, – говорит колобок без тени страха и очень даже миролюбиво. – Я тебе...
– Что, песенку споешь? – волк глумится. – Так знаю я все твои песенки! «Я от дедушки ушел, я от БАБушки ушел...» Не верю я, чтобы ты от них ушел! Ты вылеплен из их сионистской антинародной муки, маца ты замаскированная!
– Вовсе нет, – говорит ему колобок, поправляя фуражечку. – Очень мне надо петь тебе какие-то дурацкие песенки. Я тебе, если хочешь, объективку на тебя прочитаю. Интересно?
– Ну валяй, – говорит волчара, а у самого зубы начинают потихоньку дробь выбивать.
Ну тут колобок ему и прочти – про все злоупотребления, да про всякие коррупции, да про договоры и компромиссы с кровавым режимом, да про всякие прочие дела партии большевиков... Волк на задние лапы присел, хвостом по земле метет.
– Понял? – весело колобок говорит. – Я колобок особый, везде катаюсь, все вижу! У меня и песенки соответствующие. Теперь давай дружить. Ежели тебя, мил человек, устраивает направление моего движения, так уж ты поддержи меня, дружок. А за это я тебе дедушку скормлю.
– Дело! – щелкнул зубами волк и поскакал по всем лесным тропинкам, призывая лесной народ повсеместно голосовать за колобка.
А колобок катился себе, катился да и докатился до медведя.
– Колобок-колобок, я тебя съем! – заревел хищник, голодный после зимней спячки.
– Дудки, – невозмутимо колобок отвечает.
– Да посмотри ты на меня, какой я худой да голодный! – медведь плачет.
– Меня этим не разжалобишь, я черствый, – колобок отвечает. – А вот ежели хочешь, БАБушку мою скормлю тебе охотно.
– Идет! – взревел медведь и понесся по лесным тропам, прославляя колобка и агитируя за него всякую мелкую мелочь.
А колобок катился все дальше и дальше, забирая в своем движении уж настолько влево, что всполошились не только дед и БАБа, но и часть лесных жителей.
– Колобок-колобок, – обратилась к нему рыжая хитрая лиса, отвечавшая в лесу за всю энергетику. – Если ты и дальше будешь забирать в сторону от запада, то я тебя, извини, немного того!
– Зубки коротки, – ровным голосом колобок отвечает. – За меня волк – зубами щелк и медведь, олицетворение пробудившегося народного самосознания. Ну куда ты супротив них? А вот ежели ты будешь за меня, так я тебе гарантирую... ну не сразу, конечно, а со временем... пост первого моего заместителя!
– Это по какому же заместителя? – лиса ехидничает. – И с какой же это радости? Уж не думаешь ли ты стать царем зверей?
– А чего тут думать-то? – колобок отвечает. – Объективки на всех есть – раз. Фуражечка на мне – два. Круглый я? Круглый, для всех удобный. Дзюдо знаю, – и колобок, бойко подпрыгнув, так ударил лису в нос, что она впервые за всю политическую жизнь несколько полиняла, поменяв рыжий на бурый. – Народный герой, поняла? И вообще, – колобок попрыгал, позвякивая, – денег в меня много вложено. Понимаешь? Это, я тебе скажу, не последнее дело!
Катился, катился колобок таким манером и докатился до самого дворца царя зверей, который ему тут же освободили. Народ в лице медведя ликует, волки зубами клацают в ожидании обещанных расправ, ежи и зайцы водят хороводы, радуясь, что к власти в лесу пришел истинно русский персонаж.
Да и дед с БАБой в своей избушке шампанское пьют:
– Ну, таперича заживем! Наш ведь!
Наш, однако, оказался крутенек. Только чуть огляделся во дворце – мигом замесил вокруг себя семь штук князей из грязи, все семеро в фуражечках; поделил лес на семь регионов да и направил в каждый по представителю. Раскатились колобки, а сами на пути каждую шишку, каждую ягодку подсчитывают, на всякую встречную зверушку объективку составляют и налоги взимают. С кого – шишечка, с кого – ягодка, а у кого нет ни шишечки, ни ягодки – с того шкурка. Ну не все семь, понятно, а так – пять, шесть...
– Однако, – поежились дед и БАБа. Вызвали зайчика:
– Слышь, ушастый! Не слышим писка!
– П-п-произвол! – пронзительно запищал зайчик, но тут волк с медведем так на него клацнули, что он прижал ушки и стремглав понесся в нору.
– А, – обернулся колобок к деду и БАБе. – Я вижу, тут кто-то собирается ставить палки в колеса стремительно катящейся российской государственности?
– Да ты на кого покатился-то! – стыдят его дед и БАБа. – Ведь ты же наших рук дело! Ведь это мы ж тебя вылепили!
– Дело? Вылепили? – колобок усмехается. – Хорошая мысль! Ну-ка, ребята, – и хлопнул в ладошки (когда и ручки-то отросли?!) – Быстро слепите-ка на них по делу!
– Ты что, ты что! – только и успел крикнуть дед, а на него уж набежали с двух сторон, схватили под белы руки и препроводили в подпол. Он там, понятное дело, бьется, лаптями сучит:
– Изменщик коварный! БАБское отродье! Говорил ведь я ей, дуре, – слишком крутое тесто ставит! Надо было песочное...
– А будешь буянить – вообще дубиной дам, – колобок ему в подпол говорит. – Дубина народной войны поднялась со всею своею грозною и величественной силою и будет мочить олигархов до тех пор, пока нам не покажется достаточно! Вопросы есть?
– Нет вопросов, – стонет дед. – Но ведь ты ж мой отпрыск, моя кровь! Тебя и Владимировичем зовут в мою честь! Выпусти ты меня, Христа ради!
– А долги отдашь? – улыбается колобок.
– Да что ж я тебе должен-то? – дед в ужасе спрашивает.
– А золотую рыбку отдашь – тогда и выпущу. А то что-то разговорилась она у тебя.
– Да как же я без рыбки! – дед воет. – Я же без нее у разбитого корыта останусь! Ведь она, голубушка моя, мне все как есть богатство доставила – и избу, и кафтан, и место председателя еврейского конгресса!
– Ничего не знаю, – пожимает плечами колобок, – рыбка государственная и должна выражать государственные интересы. Ежели каждый дед заведет себе рыбку, это что же получится? И вообще, ежели хочешь знать, говорящая рыба – это нонсенс. Рыба должна что делать?
– Молчать! – покорно сказала золотая рыбка. – То есть буль-буль...
– Черт с тобой, БАБское отродье, – орет дед из подпола, – бери мою рыбку, отпусти меня только на волю!
– Изволь! – согласился колобок, рыбку заныкал в кладовую, на всякий случай вынув из воды, а деда выпустил на все четыре стороны, только чтоб в окрестностях духу его не было. Три дня и три ночи бежал дед, пока не очнулся в Лондоне и не заблажил на весь свет:
– Православные! То есть леди и джентльмены, я хотел сказать! Рыбку мою незаконно отняли! Сам я колобка вылепил, своими руками создал предпосылки!
– Это чтой-то? – сказал колобок, прислушиваясь. – Никак опять наш старый приятель забеспокоился? Эй, стража, объявите-ка его в розыск!
– Да чего его разыскивать, вот же он, в телевизоре! – недоумевает стража, – киселем поливается!
– Ничего, ничего, – спокойненько говорит колобок, поправляя фуражечку. – Он в телевизоре, а вы все равно объявите. Они народ нервный – как узнает, что он в розыске, так сразу станет шелковый...
– Ай-яй-яй! – БАБа колобка корит. – Это что же получается! Ты обещал нам свободу и все такое, а сам вона что в родном лесу устраиваешь?! При тебе ж хуже стало, чем при Морозе!
– Ничем не могу помочь, – колобок отвечает. – Народная воля. Народ видит во мне исполнителя своих заветных чаяний. И ты, БАБка, в мои дела не лезь, а то у меня тут волк похаживает и медведь порыкивает – на всякий случай.
БАБа в первый момент от такой наглости просто обалдела:
– Да ты что несешь-то! Да ты вспомни, чей ты есть!
– Русский, народный, – колобок говорит.
– А мука в тебе чья? Моя ведь мука-то!
– И мука народная. Она тебе досталась в результате незаконного передела собственности.
– А яйца! Яйца в тебе чьи!
– А-а-а, – колобок говорит. – То-то мне давно казалось, что у тебя нетрудовые доходы. Надоел мне твой треп: беги, мышка, посмотри, что там за яйца!
Мышка побежала, хвостиком махнула, все золотые яйца побились, а курочка Ряба в испуге закудахтала на весь лес: «Произвол! Произвол!» – и убежала из телевизора.
– Ну вот что, – колобок говорит. – Вызываю тебя на допрос. Либо ты сдаешь все яйца и курочку вместе с телевизором, и тогда я тебя, может быть, отпускаю. Либо ты занимаешь антинародную позицию, и тогда я действую по усмотрению...
– Что-то эти яйца тебя вполне устраивали, когда я тебя из них лепила! – БАБа ехидничает.
– Да нешто ты меня лепила? – простодушно колобок удивляется. – А по-моему, я был всегда! Давай хоть медведя спросим. Медведь, ты, кажется, есть хотел? Так вот, скажи: всегда я был или нет?
– Всегда, всегда! – зарычал медведь. – Как сейчас помню: меня еще не было, а ты уже был!
– Был, был! – волк вторит. – Не может быть, чтоб ты его лепила, старая карга! Ты только кровь народную можешь пить, а не колобков лепить!
Поняла старуха, что осталась она у разбитого корыта, собрала вещички, сделала заявление для прессы и побежала за тридевять земель. «Докатился, – думает. – Да и мы, старые дураки, хороши».
Сидят дед и БАБа в Лондоне у разбитого корыта, плетут свою пряжу, забрасывают дырявый невод и ведут меж собою грустный разговор:
– Дед! А дед!
– Ну чего тебе, дура?
– Дед! А давай еще одного наследничка слепим! Чтоб он колобка-то прогнал, слышь-ка!
– Да из чего ж мы его слепим?
– Да вот хоть из корыта! Дунем, плюнем – вдруг чего получится?
– Получилось уж три раза, спасибо тебе большое...
– Да ладно, давай! Делать-то все одно нечего! Лондон же кругом – телевизор отобрали, рыбку тоже...
– Ну давай, – кряхтит дед. – Раз-два... взяли!
Дуют, плюют в корыто, кругом бегают... Рядом курочка носится общипанная, квохчет, старается... Кричат заклинания, призывают духов, скребут по сусекам – делают нового наследничка.
И невдомек им, старым, что наследничек на то и наследничек, чтобы урождаться в них – добра не помнить, зло преувеличивать, зверей пугать, о будущем не думать... Невдомек им, бедным, сидящим у разбитого корыта, у самого синего моря, – что для пользы дела наследничек должен быть не ихний.
Но этого они, старые и глупые, не поймут никогда.
