Как Путин стал президентом США: новые русские сказки.

ТЕРЕМОК.

Стоял терем-теремок, не низок, не высок, и где он находился – толком никому не было известно, поскольку из него осуществлялось партийное руководство Родиной. Родиной называлось пространство вокруг теремка – чрезвычайно просторное болото, раскинувшееся на восемь климатических поясов и полное полезных ископаемых. Ископаемые добывались из болота вручную и свозились в теремок, а взамен оттуда поступали руководящие указания. Правда, отмечался некоторый диссонанс между посылаемым ископаемым и получаемым исходящим: никогда нельзя было угадать, что ответят из теремка в следующий раз.

К примеру, посылают туда уродившуюся на болоте курицу, а оттуда раздается:

– Крепите!

Шлют им золотой самородок, а они:

– Соединяйтесь!

Поэтому не только местоположение теремка, но и мотивы действий его обитаталей были принципиально непонятны совершенно дезориентированным лесным жителям.

Особенность теремка заключалась в том, что обитало там одно-единственное существо, и в этом-то и заключалась высшая демократическая мудрость болотоустройства. Во всех прочих теремках, руководивших разными странами на так называемом гнилом Западе, обитателей было либо очень много, на выбор, либо по два. Так, в заокеанском теремке жили слон и осел. В последнее время они сделались совершенно неотличимы – оба были серые, оба большеухие, оба трубили, – но символическое разделение тем не менее сохранялось: слон и осел правили по очереди. Например, поруководит лет восемь слон, граждане задумаются, почешут в заокеанских своих затылках и скажут:

– Чегой-то, братцы, давно осляти не было?

– Валяй, осел! Правь, ишачина!

В островном теремке тоже обитали двое и тоже правили по очереди: одни назывались консерваторами (видать, консерву делают, укупорку, закатку, – догадывались жители Родины). Вторых звали так замысловато, что никто на Родине выговорить не мог: эти, видимо, предпочитали живой продукт. Между ними иногда бывали кровавые стычки, но потом надолго воцарилась какая-то железная баба (самая главная консерваторша), и политическая жизнь в островном теремке надолго затихла.

Иногда, конечно, на болоте вспыхивали голубоватые болотные огни всякого рода прений и дискуссий: хорошо ли, что у нас в теремке обитает всего одна сущность? Но, покалякав промеж себя, жители Родины приходили к естественному выводу, что какое-никакое разделение в их жизни все же существует, а именно – на теремок и болото; и таковая двухпартийность вполне способна заменить любую оппозицию. Тем более что с каждого дуба, еще не прогнившего на том болоте, свисал гордый лозунг «Теремок и болото – едины!».

О сущности, обитавшей в теремке, никто ничего достоверно не знал. Поговаривали только, что живет там красный, но кто красный – было таинственно. На деле же владел теремком о ту пору красный петух, бывший некогда очень огнеопасным, но теперь присмиревший и вошедший во вкус мирной жизни. В нынешнем виде теремка, однако, ему становилось тесно. Хотелось вытащить из погреба всякого рода подпольные богатства, накопленные за годы власти (куры, самородки, колбаса – все шло в погреб, поскольку внешне теремок должен был сохранять аскетический вид, хотя его все равно никто не видел). Чтобы легализовать накопленное, разложить его вокруг себя, ходить и любоваться, петух задумал перестройку теремка: в его надземную часть подземные богатства не влезали.

Он не учел, однако, того, что в ходе перестройки надземная эта часть станет видна и – более того – широко обсуждаема. На болоте возникла даже видимость общественной жизни, шакалам разрешили тявкать, болотные огни кухонных дискуссий заполыхали во всю мочь, и скоро в воздухе зародился естественный вопрос:

– А пошто у нас до сих пор в теремке нет альтернативы?

Петух, защищая монополию, первым почуял необходимость перемен. Он выкликнул давнюю обитательницу теремка – мышку-наружку, называвшуюся так потому, что она осуществляла наружное наблюдение; народ этого не знал и в простоте своей звал ее норушкой, от слова «норка».

– Слышь, мышка-наружка, – заговорщицки прошептал петух. – Создай мне партию, да быстро! Чтоб видимость была!

– Что за партию, касатик? – спросила проворная наружка.

– Ну не знаю, какую хочешь! Чтоб орала погромче! И, само собой, чтоб на теремок не посягала!

– Сделаем, – кивнула мышка, которой от щедрот петуха регулярно перепадало, и на свет появилась партия Жириновского, состоявшая из одной говорливой мышки и нескольких десятков молчаливых, которые даже если б и хотели – все равно не могли говорить, потому что все время жевали. Говорливая мышь пищала на всех углах, создавая видимость партийной жизни, и яростно обличала всех вокруг, кроме петуха. Послушать ее – выходило, что она и есть истинный хозяин теремка.

При виде буйной мыши подпольного происхождения в болоте зашевелились демократические силы. Большая пучеглазая лягушка ультрадемократических убеждений, сопровождаемая десятком таких же отважных квакуш, постучалась в дверь теремка, по швам трещавшего от перестройки:

– Тук-тук, кто в тереме живет?

– Я, петушок – золотой гребешок!

– И я, мышка-наружка!

– А я лягушка-квакушка, – сказала лягушка. – Лидер партии «Демократический союз». Хочу у вас жить.

– Да нам самим не хватает! – в один голос фальшиво воскликнули петух и мышь.

– Мне вашего награбленного добра не надобно, – гордо отказалась квакушка. – Я квакать хочу!

– Ну черт с тобой, полезай, – махнул крылом петух. – В другое время я бы тебя, конечно... но раз таперича демократия...

Следующим прилетел комар-пискун с партией «Выбор болота» – на болоте комаров водилось немерено – и принялся за структурные реформы экономики; в результате этих структурных реформ бойкая команда жучков-древоточцев довела теремок до такого состояния, что перестраивать его было уже безнадежно, а новый строить не из чего, – так и стали жить в развороченном. Партия «Выбор болота» была большая – у комаров же, как известно, очень много всяких членов и сочленений; у мышки-наружки, например, член был всего один, хоть и очень заметный, у лягушки вообще никакого, зато комары имели полное право гордиться массовостью. Пищали же они так, что на гнилом Западе слушали да радовались. «Ишь, гласность в России прорезалась!» – умилялись меж собою слон и осел. Впрочем, когда запасы в подполе были уже основательно подъедены, партия «Выбор болота»фактически самораспустилась, а из остатков ее собрали таинственный «Союз правых», хотя где право, где лево – никто уже толком не знал.

Дальше повалили валом: петух пытался было протестовать, намекая, что он – ум, честь и совесть теремка, но когда он стал очень уж громко подавать голос, его вообще предложили запретить, чтоб не кукарекал, и он заткнулся, для порядку из петуха переименовавшись в курицу. Это, впрочем, вполне соответствовало духу времени: ПЕТУХ ведь в революционные времена расшифровывалось как Партия, Ети Твою, Ужасно Храбрых, а КУРИЦА – в демократические времена – была Комитетом Униженных Режимом Истинно Центристских Аппаратчиков.

От партий в теремке скоро стало нечем дышать: любая болотная тварь, собравшись по двое, организовывалась в партию, перекатывала по фразе из программ всех соседних партий, шла регистрироваться и ломилась в теремок. В результате все программы состояли из одних и тех же фраз, но в разных комбинациях: в одних, либеральных, – «Свобода, Держава, Отечество и всем поровну еды», в других, консервативного толка, – «Отечество, Держава, Еда и всем поровну свободы», а в третьих, национально-окраинных, – «Свобода, Держава, Еда и всем поровну Отечества».

– Кто там! – не успевал кудахтать петух, переименованный в курицу. – Кто там! Кто там!

– Это мы, партия согласия!

– Согласия уже есть! Опоздали!

– Ну хорошо, единства!

– Черт с вами, входите, только учтите – есть уже нечего!

– Ничего, ничего, мы будем питаться неприкосновенностью...

– Кого еще там несет?!

– Это мы, партия друзей народа!

– Друзья народа уже есть, воюют против социал-демократов!

– Ладно, ладно, тогда мы будем партия политического центра!

– И центра уже есть, не может же у одного теремка быть несколько центров!

– Господи, ну ладно вам к словам-то придираться! Это зажим демократии! Давайте мы будем партия цветущего процветания!

Болото между тем окончательно заросло всяким сорняком и действительно процвело так, как никогда прежде. Над ним жужжали насекомые, болотные огни по окраинам уже разрастались в небольшие локальные пожары, со страшной силой перла наружу всякая нечисть – словом, шла настоящая политическая жизнь. В теремке постепенно не осталось еды, и обитатели его лихорадочно ели друг друга. В результате уцелели лишь самые крупные партийные образования: петушок—золотой гребешок, конспиративно прикинувшийся курицей и гордо несший по жизни свои яйца; мышка-наружка, проводившая во всех спорных случаях линию петушка; зайчик-побегайчик по фамилии Рогозин, перебегавший к тем, кто побеждал; рыжая лисичка-сестричка, прибравшая к рукам партию правых сил; а также одинокое яблоко, которое все равно никто не ел, потому что оно было с одного боку кислое, с другого гнилое, но все равно ужасно гордилось своей независимостью.

– Никто-то меня не съел! – гордилось оно, катаясь по серебряному блюдечку, и пять процентов жителей болота стабильно видели в нем оплот правды.

Между тем царем болота задумал стать один чрезвычайно агрессивный и хозяйственный волчок—серенький бочок, рассевшийся в самом центре болота и контролировавший все шедшие через него товарные потоки; оно хоть и болото, а кое-что в нем еще водилось. Как водится, перед окончательным захватом власти волчок сначала перекушал всю вяло попискивавшую вокруг оппозицию в виде разнообразных мелких кроликов, а потом, поглаживая сытое пузо, озаботился созданием партии власти.

– Как бы мне назваться? – спрашивал он верного хорька, советника по пиару.

– Центристом, – докладывал хорек. – Самое надежное. Вы же в центре сидите.

– Да уж полно центристов-то!

– Ничего не знаем, наша хата в центре.

– Ну ладно. А название партии?

– Вы же будущий отец болота! Назовитесь «Отечеством».

– И то верно!

Поглотив энное число сторонников, волк раздулся неимоверно. Теперь для окончательного успеха оставалось съесть авторитетного суслика Максимыча, который премьерствовал на болоте и стяжал себе колоссальный авторитет тем, что почти ничего не делал и очень мало говорил.

– Не хотите ли в меня, ммм, вступить, – подъезжал к нему волчок, вертясь волчком.

– Да я уж вступил, – с горечью говорил суслик, оглядывая свои лапки, выпачканные в болоте. Он с каждым часом все яснее понимал, что забрел не в свою степь.

– Да нет, в меня! – уточнял волчок. – Во мне уютно. Все вас будут уважать...

– А не переваришь? – косился суслик.

– Как можно-с, никакого пищеварения, одно только консультативное членство и полное согласие!

– Ну давай, что ли, – решился наконец суслик и, зажав нос, полез в пасть волчка. На первых порах его там действительно не переваривали – он даже подавал голос из волчка, доказывая, что тоже участвует в политической жизни.

Почувствовав себя достаточно солидным, волчок, трещащий по швам, тяжело пополз к теремку.

– Кто там! – привычно прокудахтал петух, он же курица.

– Я волчок – цыц и молчок! – прикрикнул на перепуганную прессу новый обитатель. – Я ваш общий отец, пришел вам... как бы это выразиться... период небывалого благосостояния! Смог в болоте – смогу и в теремке!

– Ахти, какая ужасть! – хором воскликнуло население теремка и попряталось кто куда. Только лисичка что-то такое потявкивала из-под лавки, да яблоко радостно подкатилось к волчку, надеясь, что им не побрезгует хоть он; и волчок действительно не побрезговал – он для массовости привык глотать любую дрянь.

– Господи, Господи, что же делать! – метался в подполе укрывшийся туда побегайчик. Петух-курица бочком подходил к волчку с предложением дружбы и коллективного членства. Из волчка уже доносилось хоровое пение партийного гимна «Мое Отечество», но тут земля зашаталась, дверь затряслась, и что-то огромное засопело за нею.

– К-кто это? – спросил волчок, не успевший испугаться, поскольку пугаться ему, по его твердому убеждению, на этом болоте было больше некого.

– Я Мишка – вашему терему крышка, – мощно донеслось снаружи. В следующую секунду на теремок властно начала усаживаться чья-то огромная мохнатая политическая платформа с коротким хвостиком на самой серединке. Болотным властям надоела многопартийность.

От страха волка вырвало сначала сусликом, а затем и всеми прочими его приобретениями, которые радостно разбегались из партии «Отечество» и присоединялись к Медведю. Медведь их брезгливо подбирал и все сильнее наседал на теремок. Зайчик-побегайчик с ликующим визгом «Давно пора!» выскочил из погреба и носился вокруг, мышка-наружка предлагала свои услуги, лягушка-квакушка яростно квакала, но никто ее не слышал, а лисичка-сестричка с союзом правых сил почесывала хвост и думала, что это еще не худший вариант. Одно яблоко, так и не успевшее вступить в волчка, изо всех сил пахло в середине теремка, но на него уже не обращали внимания. Теремок трещал и шатался, медведь усаживался на него все основательнее и наконец сел совсем. Болотная многопартийность прекратилась, щепки от теремка долго еще носились в воздухе, а медведь все сидел посреди болота, потирая платформу, и недоуменно оглядывался.

– Што ж я таперича делать буду? – спрашивал он у присутствующих.

– Ты таперича партия власти, – поясняли ему.

– То ись как? Один я, что ли?

– Нет, нет! Мы все твои коллективные члены! – кричали комар-пискун, мышка-наружка, зайчик-побегайчик и даже лисичка-сестричка.

– А как же многопартийность? – вспомнил медведь знакомое слово.

– Да зачем нам теперь многопартийность! Болото одно, ну и Медведь должен быть один! Медведь и болото едины!

– А мне хоть как, – сказал Медведь, очень утомившийся от их шума. – Мне спать пора, – и завалился на бок в тяжелую зимнюю спячку.

И такие уютные сонные волны шли от него по всему болоту, что тут же закрыли глазки и улеглись спать и лисичка-сестричка, и зайчик-побегайчик, и комар-пискун, и даже волчок—серенький бочок, похудевший, сдувшийся и решивший начать новую жизнь. Политическая жизнь болота прекратилась, как не была.

– Чтой-то там на гнилом Востоке давно ничего не слыхать? – спросил осел у слона.

– Тебя волнует? – ответил слон. – Давай лучше голоса во Флориде посчитаем.

– И то дело, – согласился осел. – Болото за океаном, а Флорида вон она.

И углубились во Флориду.