Как Путин стал президентом США: новые русские сказки.

КЛЕЦ, или ПРАВДА О СЛУЧАЕ МИСТЕРА ВОЛЬДЕМАРА.

От авторов. «Правда о случае мистера Вольдемара» – известный рассказ Э.По. Все цитаты из детского фольклора, приводимые в тексте, абсолютно подлинны и почерпнуты авторами как из собственной памяти, так и из собственной дочери.

В июне Путин собрал олигархов на традиционную встречу: обычно во время таких посиделок они ему говорили, что делать, а в благодарность получали гарантии независимости и другие мелкие подарки.

Большой стол был, как всегда, уставлен пирожными и лимонадом (крепче лимонада никто из олигархов не употреблял). Олигархи рассаживались, хихикая и весело толкаясь. Они не собирались целый месяц, за это время каждый успел прикупить новые игрушки и цацки. Один хвастался шоколадной медалью, другой – заводиком, третий прикупил железную дорогу, совсем как настоящую, с вагонами, и теперь радостно раскладывал ее на столе. Как всегда, двое ссорились, выясняя, чья Семья лучше и у кого Папа круче. Обычно Путин с улыбкой умиления посматривал на резвых гостей, наполнявших Кремль весельем и непосредственностью. Но на этот раз Владимир Владимирович был хмур и сосредоточен.

– Ребята, – начал он грустно. – Я вам очень благодарен за все. Но обстоятельства требуют, чтобы одного из вас посадили.

– Как – посадили? – залепетали потрясенные олигархи. – Куда посадили?

– Сдали, слили, поставили в угол, – терпеливо объяснил Путин. – Чтобы народ видел, как идет борьба с коррупцией. Мне правда очень грустно, братцы. Но, во-первых, интересы государства превыше всего, а во-вторых, это же понарошку.

– Такая игра? – с пониманием спросил Березовский, очень любивший новые, азартные игры.

– Да, Боря, – печально кивнул Путин. – Трудная, опасная и увлекательная игра. Называется «Бутырочка». Вам остается только выбрать, кому водить.

– Давно пора, – рассудительно сказал старший олигарх Владимир Петрович, друг толстого Юры. – Мы всегда говорили.

– А кто за мною повторяет, тот в уборную ныряет, – неодобрительно сказал Путин, в упор посмотрев на непрошеного союзника. Владимир Петрович стушевался.

Путин вышел, оставив за себя Волошина, чтобы тот доложил о результатах олигархических разборок. Некоторое время гости сидели молча, переваривая услышанное.

– Березовского! Березовского! – зазвенело сразу несколько голосов, когда прошел первый шок.

– Меня? – переспросил шустрый быстроглазый Боря, надкусывая расползающийся эклер. – Да, меня можно. Меня всегда можно. – И говорил, и ел он с необыкновенной быстротой, держа пирожное двумя передними лапками и обгрызая его острыми зубками, при этом успевая внимательно оглядывать каждого и стремительно, как белка скорлупой, сыпать словами. – Меня очень можно, но по трем причинам бессмысленно. Во-первых, если все время одного меня, то это не борьба с коррупцией, а игра в одни ворота. Меня в прошлом году уже осалили, и кому было лучше? Спросите Евгения Максимовича, было кому-нибудь лучше? Во-вторых, я народный депутат, и у меня неприкосновенность. А снимать ее с меня вы замучаетесь. И в-третьих, я все равно выкручусь. Это все знают. Так что меня бессмысленно. – Он доел пирожное и обвел коллег карими, чуть навыкате, хитрыми глазками.

– Надо жребий бросить, – предложил пухлый, рассудительный Фридман в маечке с огромной буквой «Альфа» на пузе.

Стали бросать жребий. У единственного курящего – Потанина – нашлись спички. Решили, что кому достанется обломанная, тому и водить, то есть сидеть, но хитрый Абрамович заметил, что у Потанина все спички обломанные, так что кто первый потянет, тот и продует. Тогда стали сдавать карты – кому выпадет туз пик. Карты нашлись у Ходорковского, но опытный Смоленский заранее просмотрел колоду и обнаружил, что все шестерки из нее давно слиты, потому что шестерки умирают первыми, а зато есть шесть тузов пик и два джокера. Такими картами хорошо было играть в «Акулину». Поиграли немного в «Акулину», Швидлер проиграл два пирожных, но Волошин постучал ручкой по бутылке лимонада и напомнил олигархам, что они больно уж развозились, – надо дело делать.

– А давайте в вышибалу! – воскликнул резвый, спортивный Мамут. – Вон у меня и мячик есть!

Стали играть в вышибалу, но увлеклись, перешли сначала на «картошку», потом на футбол. Березовский засветил в глаз Гусинскому, тот расплакался и стал кричать, что в его лице в глаз получила свобода прессы и мировое еврейство, остальные разделились: кто-то бросился его утешать, кто-то издевался.

– Ню-ю-юня! – дразнился Березовский. – Плакса-вакса-гуталин, на носу горячий блин!

– Я мировому сообществу скажу! – плакал Гусинский, размазывая сопли по щекам.

– Ябеда-корябеда, турецкий барабан! – кричал Лесин. – Кто на нем играет – противный таракан!

– Ребзя, так нехорошо, – примирил всех рассудительный Потанин. – Мы в игрушки играемся, а тут решается судьба страны. Давайте выбирать.

– Голосовать! Голосовать! – радостно запищали олигархи. Голосование прошло бурно, но во всех случаях давало одинаковый результат: по каждой кандидатуре голосовали все, кроме того, кого предлагалось слить. В результате явного лидера выявить не удалось.

– А давайте посчитаемся! – нашелся Ходорковский. – Я помню, когда Толю Быкова сдавали, так тоже считались. И все были довольны.

– Кто знает хорошую считалочку? – возликовало собрание. – Давайте, давайте!

– Я знаю, – сказал Чубайс. – Эне, бене, раба, квинтер, контер, жаба.

– Неинтересно! – вскричал Вяхирев.

– Зато коротко, – солидно сказал Чубайс. – Мобильно.

– Нет, нет! Давайте лучше мою! Дзюба-дзюба-дзюба-дзюба, дзюба-дони-дони-ми, а дони ши, а дони ши, о шани буба-буба-буба-буба, а-а-а, а дони ши, – Вяхирев трижды хлопнул в ладошки, – а-ми (и еще трижды хлопнул), замри! Эне-бене-рики-таки, шурба-урба-сентебряки, эус-беус-космодреус-бис, на веревочке повис. Рыжая Наташка, ты меня не бойся, я тебя не трону, ты не беспокойся. Лягушка прыгала-скакала и Наташке в рот попала, бамс!

– Эту абракадабру никто, кроме тебя, не запомнит, – надулся Лисин.

– Ну и что, я и посчитаю, – уверенно сказал Вяхирев и, не дожидаясь ничьего согласия, завел свою песнь, но машинально посчитал и Волошина, после чего был лишен права голоса. Волошин долго еще глотал валокордин и сосал нитроглицерин.

– Я знаю, я знаю! – закричал темпераментный Бендукидзе, большой гурман. – За стеклянными дверями стоит Мишка с пирогами (Лесин поморщился). Мишка, Мишенька, дружок, сколько стоит пирожок? Пирожок-то стоит три, а водить-то будешь ты! – и он резко выбросил палец в сторону Евтушенкова.

– Неправильно, неправильно! – закричал Евтушенков. – Это неправильная считалка! Вот я другую знаю! – и он принялся считать, четко отрубая ритм и резко тыча пальцем в грудь каждого считаемого:

Горшок выпал Гусинскому, но тот немедленно среагировал:

– Я горшки обошел и до Ленина дошел!

По законам олигархии, если кто быстро перепасовывал наезд, того не трогали и даже уважали.

– А давайте «раз-два-три-четыре-пять, вышел зайчик погулять», – предложил Чубайс.

– Что ты все скучные какие предлагаешь! – осадил его Березовский. – Это каждый дурак знает!

– Я дурак? Я дурак, да? – обиделся Чубайс.

– Да! – с вызовом ответил Березовский. Он никогда не боялся спорить с властью, особенно после получения депутатской неприкосновенности.

– Я дурак, а ты умный, по горшкам дежурный! – заявил Чубайс. Олигархи зааплодировали: им нравилось, когда Березовского ставили на место.

– А я вот какую знаю, – вступил Абрамович. – Меня на Чукотке научили. Шла машина темным лесом за каким-то интересом, инте-инте-интерес, выходи на букву С!

Все с любопытством посмотрели на Смоленского. Еще не было случая, чтобы Смоленский не отмазался.

– А буква С не подошла, выходи на букву А! – не оплошал он и на этот раз.

– Отоврался! отоврался! – радостно кричали олигархи, хлопая Смоленского по плечам. Авен насторожился и поежился.

– Нечестно! – сказал он. Я лучше знаю. Катилась мандаринка по имени Иринка, в школу не ходила, двойку получила. А когда пошла опять, получила цифру пять. А когда пошла домой, получила цифру ноль!

Ноль выпал Лесину. Лесин был человек с железными нервами.

– Я в такие бессмысленные игры не играю, – пожал он плечами. – Что за бредовый текст! Я предлагаю старый, проверенный вариант: эники-беники-ели вареники, эники-беники-клец!

Клец выпал Гусинскому. Но Гусинский тоже был не пальцем делан и немедленно нашелся:

– Там продолжение, продолжение! Эники-беники-клец, вышел советский матроц!

Матроц, как всегда в считалочках Гусинского, выпал Березовскому.

– Это что еще за матроц! – возмутился Березовский. – Матроца не бывает! Это все ваши еврейские штучки!

– Еврей, еврей! – заобзывались олигархи, обрадовавшись поводу потыкать пальцем в одного из себя.

– А ты не еврей, да? – обиженно спросил Гусинский. – Я еврей, а ты не еврей?

– А я карачаево-черкес! – радостно запрыгал Березовский, показывая удостоверение.

– А я чукот, а я чукот! – весело вторил ему Абрамович, тоже размахивая удостоверением.

– Не чукот, а вовсе чукча! – поправил его Фридман.

– Сам ты чукча, а я чукот!

Воцарилось веселье. Кто-то тыкал пальцем в Гусинского и обзывался, кто-то пел, кто-то скакал на одной ножке. Чубайс чеканил мячик. Потанин бегал вокруг стола и в избытке жизненных сил пел песню:

– Сидели два матроца, курили папироцы! Один не докурил, собаке подарил!

– Кто обзывается, сам так называется, – угрюмо сопел Гусинский. – Я Биллу Клинтону скажу.

– Собака побежала, начальнику сказала! – продолжал петь Потанин, забравшись на стол. – Начальник рассердился и в чайник провалился!

– Ребята, ребята! – пытался Волошин урезонить расшалившуюся тусовку. – Вы же так и не выбрали! Напоминаю: если вы не выберете одного, придется посадить всех!

Это отрезвило собравшихся. Олигархи тяжело плюхнулись на стулья и налили себе лимонаду.

– А я знаете как умею? – сказал Лесин, отдуваясь. – Я вот какую знаю: давайте, выставляйте кулаки!

Все выставили пухлые кулачки.

– Не один, оба! – командовал Лесин. – Ты, Лисин, не отвиливай! – подбодрил он почти однофамильца. – А теперь поехали: шла кукушка мимо сеток, а за нею стая деток, все кричали: «Кукумак, убирай один кулак!».

Церемония была действительно сложной, как и большинство лесинских церемоний, и такой же юридически безупречной. Ткнутый пальцем в итоге очередного произнесения «Кукушки» убирал один кулак. Кто первым оставался без кулаков, тот выходил. Последними с кулаками остались, естественно, Гусинский и Березовский. Напряжение нечеловечески возросло.

– А я еще вот какую знаю, – быстро затараторил Березовский. – Шел крокодил, трубку курил, трубка упала и написала...

– Не сбивай, Боря, – сквозь зубы сказал Лесин. – У нас общие правила для всех.

Гусинский обреченно зажмурился.

– ...Все кричали: «Кукумак, убирай один кулак!» – закончил Лесин. Березовский вышел. Гусинский остался.

– Ты знал, ты знал! – кричал Гусинский. – Это несчитово! Все подстроено! Это ты, Чубайс, наглая рыжая морда!

Чубайс отвернулся. Он никогда не мстил обреченным и только жалел, что однокашник проигрывает так некрасиво. Это клало тень на профессию.

– Ладно, Вован, – сказал Ходорковский. – Все было честно, все видели.

– Ну почему всегда я! – расплакался Гусинский. – Как обыск, так у меня, как в масках – так у меня!

– Да хоре, Вова! – не выдержал Евтушенков. – Чего ты как маленький! Ты же сам попросил, чтобы к тебе пришли в масках! Ты их сам заказал, чтобы рейтинг поднять! (Имелся в виду забавный эпизод, когда в офис Гусинского явились веселые гости в масках зайчиков, белочек и трех поросят, чтобы немного развеять олигарха, чье угрюмое оппозиционное бурчание всем надоело.).

Гусинский понял, что отступать некуда. Он приготовился проигрывать с достоинством.

– Ну хорошо, – сказал он важно. – Уговорили. Но только на моих условиях.

– Какие условия? – насторожился Волошин. – Если отдельные олигархи думают, что могут диктовать свои условия государству, то государство им очень скоро докажет совершенно обратное...

– Не надо, Саша, – отмахнулся Березовский. – Все свои. Говори, Володя, свои условия.

Все-таки никто не знал, на каком количестве осаленных олигархов остановится Путин, и следовало на всякий случай оговорить пристойную обстановку.

– Во-первых, не больше чем на четыре дня, – важно начал Гусинский, вообще очень любивший общее внимание. Он почувствовал, что в его положении есть существенные плюсы: теперь все остальные олигархи перед ним как бы слегка виноваты, он мученик и может диктовать условия. – У меня переговоры.

– У всех переговоры, – крикнул Абрамович.

– Ладно, ладно, – записал Волошин, имевший указание не слишком перечить олигархам, когда они наконец изберут агнца на закланье. – Четыре дня.

– Или даже три, – нажал Гусинский.

– Первое слово дороже второго! – рассердился Волошин.

– Первое слово съела корова, – с достоинством парировал Гусинский.

Олигархи одобрительно зашушукались. Вообще с тех пор как Гусинского решили закласть, его авторитет неуклонно возрастал. Березовский ему даже немного позавидовал и решил, что в следующий раз надо будет посчитаться как-нибудь так, чтобы подставиться самому.

– Итак, на три дня, – продолжал Гусинский. – Мобильник, конечно, сохраняется, это вне обсуждения...

– Мобильник не положено, – виновато сказал Волошин. – Холодильник.

– Да, холодильник, телевизор – это само собой, это я даже не упоминаю. Номер желательно двухместный, – Гусинский из книг знал, что в одноместном скучно.

– Двухместных нет, – покраснел Волошин. – Только трехместные.

– Да вы что! – возмутился Гусинский. – Совершенно уже деградировали, вообще! Двухместных номеров нет! У нас правовое государство или что?

– Знаешь, Володя, ты не заносись, – отечески сказал Волошин. – Ты все-таки не на курорт едешь. Еще девочек закажи.

Олигархи подло захихикали. Перемены их настроений, как и во всяком детском сообществе, были стремительны: недавний кумир немедленно обращался в изгоя.

– Джакузи ему, джакузи! – закричал Лисин, тыча пальцем в Гусинского.

– Массажиста!

– Фрикасе и консоме!

– Тише! – утихомирил их Березовский. – Не зарекайтесь, братцы. Завтра любой из нас может вот так же...

Воцарилось подавленное молчание.

– Да! – вспомнил Лесин. – Мы же со статьей не определились!

– Статья! статья! – зашелестело вокруг стола.

– Валютные махинации, – задумчиво перечислял Волошин. – Изготовление и распространение клеветнических измышлений... ах нет, пардон, это отменено. Незаконная приватизация... но под это можно всех... А!»Русское видео»! – внезапно осенило его.

– А клеветнические измышления никак нельзя? – с надеждой спросил Гусинский. – Или, может, хоть измена Родине? Это страшно поднимет рейтинг, страшно!

– Никак, – покачал головой Волошин. – У тебя не набирается на измену.

– Ну может, двойное гражданство?

– У всех двойное гражданство! – по обыкновению крикнул Абрамович.

– А, ладно, черт с вами, – сказал Гусинский. – «Русское видео» так «Русское видео». Хотя предупреждаю – по этому делу вы ничего не накопаете. Там все чисто.

– Да знаю я, – отмахнулся Волошин. – Нам же и надо, чтобы все чисто. Главное – видимость, остальное – радио.

Олигархи поняли, что собрание закрывается, и потянулись к выходу, толкаясь и облегченно подпрыгивая. На прощание все со значением подошли к Гусинскому, которого прямо из Кремля увозила черная машина, и пожали руку.

– А с тобой я больше не дружу, – сказал Гусинский Березовскому. – Не играй в мои игрушки и не писай в мой горшок.

– Ой-ой-ой! – передразнил Березовский. – Какие мы нежные! Рева-корова!

Но на ухо Гусинскому шепнул:

– Если что, Вова, мы с тобой. И письмо подпишем, и – если они вдруг условия не соблюдут – напильник в буханке передадим...

Березовский очень любил книжки про Тома Сойера и хорошо знал, как организуются побеги.

И они разошлись. А Гусинский остался водить. Через три дня его выпустили. Тогда олигархи снова собрались считаться. Но это уже другая сказка.