Королева Лебедь. Литовские народные сказки.

Три колесника.

Шли лесом три колесника и ну жаловаться на свою судьбинушку.

— Эх, — говорят, — отделаться бы нам от своих утроб, как бы мы разбогатели. А то сколько ни заработаем, все проклятая утроба сожрет.

Услышал их один старичок.

— А вам охота от своих утроб отделаться? — спрашивает.

— Еще бы не охота! Нашелся бы такой человек, который бы эти ненасытные утробы забрал, век бы его благодарили.

— Ну ладно, я могу это сделать.

И тут же вытащил утробу у одного, у другого, у третьего и повесил их на три дубка.

Идут колесники — не нарадуются, что от утроб избавились: как же, и есть теперь не надо, и время даром не тратить, и таскать такую тяжесть не придется, — знай только работай да денежки копи.

Пришли они в город и взялись за работу.

Что ни вечер, то и рубль. А куда его девать? — известно, в карман. Пробыли мастера в городе почитай два года и столько денег накопили, что и счесть невозможно!

Наступил праздник. Уселись мастера и рассказывают друг другу, кто сколько за месяц заработал. Да в разговоре-то вспомнили про свои утробы и говорят:

— Что толку в нашем достатке, когда утроб нет. Были бы утробы, — поели бы мы, попили, и на сердце веселее бы стало. А то гляди на эти деньги, стереги их, а пользы от них никакой! Пропади они пропадом! Пойдем-ка утробы искать!

И отправились.

Приходят они обратно в тот лес, глядят — дубочки-то почти с корнем съедены, а утробы лежат на земле сморщенные, залубенели, пожелтели на солнышке… Испугались колесники.

— Пропали мы вконец, не вернуть нам свои утробы!

— Да не бойтесь, — отозвался из-за елки тот же старичок. — Я вам приживлю их.

Взял и пристегнул каждому его утробу. Не знали мастера, как отблагодарить старичка.

— Покуда живы будем, — сказали, — не забудем тебя!

Вернулись домой, закололи бычка, накупили всяких напитков… А как же, денег много, утробы есть: пей, ешь, катайся, как сыр в масле.

Прошел месяц. Хватились колесники — в карманах ни гроша. Нечего делать, пришлось за дело браться — опять на утробу работать, ведь больше никому не хотелось от нее избавиться.