Обмани-Смерть.

* * *

В два года Салли все еще не говорила, мы с нетерпением ждали ее первого слова – и никак не могли дождаться. На все попытки заставить ее повторять за нами ребенок удивленно смотрел голубыми глазами, улыбался и молчал. Я мечтал услышать в исполнении дочки слово «папа», но Салли не размыкала губ. Ми-кала клялась, что она не раз отчетливо произносила «пирог», «бобо», «дуду», «Мика», вела короткие беседы с ее дочерью Мими и набиралась от нее новых слов. Нам очень хотелось поверить няне, но ничего, кроме невнятного лепета, Салли не издавала.

Наша соседка врач-педиатр еще раз осмотрела девочку и вынесла категорический вердикт: ребенок совершенно нормальный, в этом возрасте задержка речевого развития случается очень часто, не исключено, что малышка не хочет говорить при нас или с нами, но обязательно начнет общаться, как только возникнет потребность. «Не драматизируйте и не давите на нее…».

Хелен тяжело переживала «немоту» дочери и убедила себя, что Салли отказывается общаться в наказание за то, что мы бросаем ее на няньку. Две недели Хелен сама забирала дочь из дома Микалы, готовила ей ужин, кормила и разговаривала, задавала вопросы – они оставались без ответа, рассказывала сказку на ночь и… ждала заветного первого слова. Увы, наша крошка твердо вознамерилась молчать, и мы сходили с ума от беспокойства.

На третий день рождения Салли мы устроили праздник, пригласив детей наших друзей и, конечно, ребятишек Микалы. Освободить первый этаж оказалось ох как непросто, но мы все перетащили, и Хелен, вдохновившись картинкой из «Vanity Fair»[73], соорудила буфет с горой пирожных, легких закусок и конфет. Мы не предвидели, что каждый родитель испарится, как только забросит к нам свое чадо. Ребятишки кинулись на буфет, как оголодавшие троглодиты, а потом стали потрошить подарки Салли – совершенно, кстати, бесполезные.

Мы воспользовались минутной передышкой, чтобы насладиться вкуснейшим тортом с сине-зелеными кремовыми розочками. В наступившей тишине Салли что-то сказала Мими, та ответила, и это был не детский лепет, не игра, а беседа.

– Нвата кири нвании энил зопута эдо бико, – произнесла моя дочь (за точность не ручаюсь).

– Обеле толотоло кпоро личу уму ака, – ответила Мими.

Они спокойно общались на этом птичьем языке и играли с приставкой. Да, наша девочка говорила – на игбо[74], родном наречии Микалы. Мы попытались выяснить, говорит ли Салли хоть немного по-английски, но она продолжила изъясняться по-тарабарски и, видимо, принимала нас за двух дебилов.