Обмани-Смерть.

Потерявшийся человек.

Меня «сделали». Рейнер меня переиграл. Несчастный, отчаявшийся отец молил о помощи и был очень убедителен. Я никогда не узнаю, ломал ли он комедию, пытаясь мной манипулировать, но в одном уверен на сто процентов: этот человек говорил со мной как с другом. Меня тронули его тоскливый взгляд и тревога за сына, сквозившая в каждом слове, и я забыл о его бессмысленном богатстве и спеси аристократа. Впрочем, сейчас, когда я лечу в Дели рейсом ВА 143, все это уже не имеет никакого значения. Я не раз оказывал людям услуги, но нынешний случай не идет с ними ни в какое сравнение.

Я согласился, чтобы покончить наконец со старой историей, которая терзала меня всю жизнь. Когда-то давно я дал себе глупую клятву – никогда не возвращаться в Индию. Нужно было преодолеть детский страх, освободиться, доказать себе, что прошлое ничем мне не угрожает. Я чувствовал достаточно сил, чтобы сразиться со старыми демонами. Лучший способ проверить это – найти Алекса, вот почему я согласился на просьбу его отца. Мне нет дела до наследника банка Рейнера: привезу его домой – тем лучше, нет – значит нет, вернусь к прежней жизни.

Мои мысли сами собой перескочили на Салли. Никому не дано знать, какая судьба уготована его ребенку, оправдает он ожидание родителей или сбудутся их худшие страхи. Мне бы хотелось знать, что рядом есть человек, способный подставить плечо, если моя дочь – не дай бог! – однажды попадет в серьезный переплет. Буду честен: Малкольм Рейнер чудовищно богат и может купить весь мир, но… не спасение сына и не душевный покой, а я, незначительная личность, окажу ему услугу за просто так, ради собственного удовольствия, чтобы сделать его своим должником.

Рейнер собрался уходить в 3:20 утра. Мы почти прикончили третью бутылку, спать не хотелось, голова кружилась, и я предложил проводить его. Малкольм искренне обрадовался. Он не понимал, как можно жить в доме без лифта, это не укладывалось у него в голове. Я бубнил: «Зато квартплата низкая, а ходьба по лестнице заменяет гимнастику…» – но Малкольм, судя по выражению лица, искренне меня жалел.

Мы вышли под мелкий дождичек. Кремовый «роллс-ройс» стоял у подъезда. Рейнер решил размять ноги, шофер выскочил и раскрыл над ним зонт, но по знаку хозяина вернулся в машину. Мы пошли к Гайд-парку, автомобиль ехал следом, метрах в десяти, мотор работал совершенно бесшумно, так что я время от времени оглядывался проверить, тут он или отстал.

– Врач все время говорит, что я мало двигаюсь, – пожаловался Рейнер. – Вы ведь спортсмен, верно?

– В моем деле нужно быть очень крепким, иногда так выматываешься, что на ногах не стоишь, но в офисе я бы работать не смог. Давайте поговорим о вашем сыне.

– С чего же начать?.. В юности Алекс был очень спортивным, какой он теперь, я не знаю. В одиннадцать лет увлекся фигурным катанием, но это требовало полной отдачи, и мой сын повесил коньки на крючок. Потом был крикет – тут ему не хватило способностей. Теннисом Алекс занимался довольно долго, попал в классификацию, ему нравилось. Был год, когда я пригласил на обед Пита Сампраса[85], и они с Алексом обменялись ударами на корте. Я нанял профессионального тренера, мальчик участвовал в турнирах и один раз вышел в финал, но отдал заведомо выигрышный матч своему ровеснику, который был готов умереть за победу. Вскоре Алекс бросил теннис – без всяких объяснений. Еще он участвовал в летних регатах, входил в команду, но бросил и греблю. Вот таким он был: начинал и никогда не доводил дело до конца, жаждал успеха, но не хотел прилагать усилий. Мать Алекса умерла очень рано, и это нанесло ему ужасную душевную рану. Я был плохим отцом. Он годами созерцал свой пупок[86], искал, на что направить энергию, и обнаружил творческое призвание – стал видеоскульптором. Полагаю, вы и слова такого никогда не слышали… Алекс устраивал перформансы в странных местах – на бойнях, заброшенных заводах, в железнодорожных депо, десятки телеэкранов транслировали фильм, собранный «на живую нитку» из кадров множества других картин. Он даже продал два своих «творения». Я был искренне изумлен, узнав, что нашлись болваны, готовые задорого купить подобные инсталляции. Следом настал черед живописи. Не подумайте, ничего художественного: он рисовал на вывернутых наизнанку, плохо очищенных шкурах животных, которые жутко воняли. Выглядели его «шедевры» чудовищно, но французам нравилось, а четыре года назад Алекс сжег свои работы, и все закончилось как обычно.

– Он употреблял?

– Немного… или много, разговаривать с ним на эту тему было совершенно невозможно. Алекс клялся, что все держит под контролем, говорил: «Без этого я не смогу творить…» Скорее всего, он нюхал кокаин – ничем иным объяснить симптомы маниакально-депрессивного расстройства невозможно. Он объявил, что хочет отправиться в долгое путешествие, и я подумал: вот и хорошо, порвет со своей средой, с богемными приятелями, авось выйдет толк. Мой сын посетил Мексику, Центральную Америку, Аргентину, Австралию, Таиланд и Индию. Мы не виделись четыре года.

– Мне нужно больше подробностей.

– Мой помощник подготовит для вас полное досье.

Рейнер остановился. Струйки дождя стекали по его лицу, но он этого как будто не замечал. Мы укрылись под козырьком обувного магазина, и Малкольм достал из бумажника три фотографии. Выцветшие, с загнутыми углами, потертые – их определенно часто вынимали и рассматривали. На одном снимке десятилетний Алекс держал за уздечку вороного жеребца, на другом – насупившийся юноша стоял на корте у сетки напротив Пита Сампраса, чемпион лучезарно улыбался, его рука лежала на плече поклонника. На последнем снимке фотограф запечатлел двадцатилетнего Алекса на вручении кубка за победу в заплыве восьмерки распашной с рулевым. Более поздних фотографий у Рейнера не было, но он сказал, что за десять лет Алекс почти не изменился, только волосы отрастил и стал носить хвостик.

– Хорошее было время… – вздохнул Рейнер.

На третьем снимке Алекс напоминал карикатуру на калифорнийского серфингиста – широкая улыбка, идеальный загар, выгоревшие под солнцем волосы, – у которого впереди не жизнь, а мечта, несколько миллиардов долларов карманных денег, друзья среди звезд и популярных певцов… И вдруг – исчезновение с радаров. Алекс был прекрасным маленьким принцем, так что же произошло, почему он сбился с пути, погрузился во тьму и не желает вылезать?

У своего особняка Рейнер снова остановился и посмотрел мне в глаза:

– Я… я не забуду того, что вы для меня делаете, мистер Ларч.

– Не питайте иллюзий, господин Рейнер, шансов привезти вашего сына домой ничтожно мало… А теперь говорите, что именно прочли в моем досье.

– Там нет ничего особенного: отчет о моральном облике, мнения соседей… Любой, желающий попасть во флот ее величества, должен быть готов к тому, что в его жизни станут копаться.

Мы смотрели друг на друга, не зная, что еще сказать. Рейнер покачал головой, печально улыбнулся, прикусил губу и сжал мне руки:

– Спасибо, Томас, спасибо.

Два дня спустя Ричардсон, помощник Рейнера, передал мне толстую картонную папку с вырезками из французских газет. Там были рецензии на художественные перформансы Алекса, его фотография перед инсталляцией, сделанная в галерее Лилля, и отчеты (конфиденциальные!), составленные четыре года назад, после его отъезда из Лондона. Отец следил за наследником, нанимая частных детективов в каждой стране, где оказывался Алекс. Два года тот метался по Латинской Америке, нигде не задерживался дольше нескольких недель, передвигался только на автобусе. Он провел пару месяцев в Рио-Гальегос, на самом краю Патагонии, следующие шестьдесят дней жил в Вальпараисо, три месяца на Гавайях, два месяца оставался на Гидре[87], четыре – в Аделаиде[88], еще два – на таиландском острове Пханган, после чего переехал в Индию и обосновался в Дели.

В отчетах детективов содержалось детальное описание действий «объекта», фамилии людей, с которыми он встречался, названия купленных им газет и книг, имена подружек на одну ночь, упоминались клубы, где он выпивал, покупал травку или кокаин. Имелись также выписки из счетов, описания маршрутов, сотни фотографий, сделанных длиннофокусным объективом, чеки из ресторанов, супермаркетов и других торговых заведений. Изучив их, можно было сделать вывод, что сын Рейнера обожал суши, пиццу «кальцоне» и клубничный мохито.

В отчете содержалась куча деталей о его повседневной жизни, но ничего о нем лично. Получался какой-то бессмысленный пазл, в котором недоставало десятков элементов. Знал ли Алекс, что за ним следят, ведут, как наркоторговца, подозревал или нет, что ни один его жест не ускользнул от внимания Большого Отца? Дважды, в том числе на нескольких снимках греческой серии, Рейнер-младший как будто специально смотрит прямо в объектив, хотя утверждать, что он заметил фотографа, нельзя. Множество снимков было сделано у банкоматов, всего я насчитал штук пятьдесят, прямо хоть выставку устраивай.

С течением времени Алекс отпустил волосы, а на последних, индийских фотографиях выглядит явно располневшим. На шести кадрах рядом с ним индианка лет двадцати-тридцати, стройная, в дымчатых очках, черной шляпе а-ля Майкл Джексон, узеньких джинсах и красных кедах. Рассмотреть ее лицо было невозможно, фамилию детективу выяснить не удалось. А потом, 28 мая, Алекс как будто растворился в воздухе. Накануне вечером он вернулся в комнату, которую снимал в Дели, а утром исчез. Хозяин дома не сообщил детективу ничего полезного, сказал только, что жилец заплатил за шесть месяцев вперед.

– Вероятно, Алекс обнаружил слежку.

– Исключено. Мы были очень осторожны.

– А что вы выяснили об индианке?

– Ничего. Случайная подружка. Есть одна загвоздка… – Ричардсон постучал пальцем по выписке из банковских операций. – Семь месяцев назад Александр Рейнер снял со своего счета семь тысяч долларов в одном из банков индийской столицы. Никогда раньше он не брал столь значительной суммы, а в тот день был один у окошка. Неизвестно, зачем ему понадобилось столько денег, он совсем не склонен к мотовству. Через неделю Алекс исчез, и мы не знаем, связаны эти факты или нет.

– Нужно было заблокировать кредитку, это вынудило бы его связаться с отцом или даже вернуться в Англию.

– Это не раз обсуждалось, но господин Рейнер решил, что могут возникнуть новые трудности, а так он хотя бы сохраняет связь с сыном.

Ричардсон отдал мне билет на самолет в бизнес-классе и три кредитки, сказав, что я могу тратить без счета и не сохранять чеки: «Мы полностью вам доверяем…» В отдельном конверте лежали пятьдесят тысяч долларов – «на первые дни».

– Давайте раз в неделю подводить промежуточные итоги, – закончил он. – Возникнут проблемы, звоните мне по этому номеру в любое время суток.

Больше всего трудностей у меня возникло с Хелен. Я понимал, что она не обрадуется моему скоропостижному отъезду, но такой бурной реакции не ожидал. Услышав, что меня не будет много месяцев, она неожиданно долго держала паузу, я даже решил, что связь прервалась.

– Алло, ты еще здесь? – тихо спросил я.

– Надеюсь, это шутка?

– Вовсе нет.

– И как, скажи на милость, я должна управляться с Салли?

– Бери ее с собой.

– Я ведь предупредила, что еду на неделю в отпуск, с другом, ты не имеешь права подставлять меня в последний момент. Напоминаю: ты берешь Салли на уикэнд раз в две недели. Я заказала билеты и гостиницу, так что отложи отъезд и не забывай, что отсутствовать ты можешь не дольше недели.

– Тебе придется найти другое решение, Хелен. Я лечу в Дели второго января, и моя… командировка может затянуться.

Следующие пять минут я только слушал, она не давала мне вставить ни слова, и тон становился все более неприятным, даже угрожающим. Наконец Хелен за-молчала и попыталась перевести дыхание, уверенная, что переубедила меня.

– Так мы договорились, Том, ты полетишь позже?

– Это невозможно, Хелен.

– Предупреждаю: если не согласишься, я обращусь к своему адвокату, и мало тебе не покажется.

– Поступай как знаешь. Я дал слово Рейнеру и…

– Рейнеру?! Малкольму Рейнеру?

– Ему.

– Ты знаком с Малкольмом Рейнером?

– Мы встречались несколько раз, я был у него на Кенсингтон-Палас-Гарденз, а он приезжал ко мне.

– К тебе? В твою шикарную квартиру на пятом этаже? Ха-ха-ха! Издеваешься?

– Он поручил мне дело. Очень для него важное. Поэтому я уезжаю.

Хелен молчала целых десять секунд.

– Что за дело?

– Это конфиденциальная информация.

Последовала новая пауза, такая же длинная, как предыдущая, потом Хелен сказала:

– Слушай, насчет Салли… Я попробую договориться со Сьюзан – она остается в Лондоне на выходные, но услуга за услугу: я хочу интервью с Рейнером!

Я позвонил моему нанимателю, уверенный, что он поднимет меня на смех или просто повесит трубку, но все получилось иначе.

– Я могу оказать вам эту услугу, пусть Хелен позвонит мне, пусть задаст свои вопросы, но ни слова о нашем деле.

Вечером я сходил попрощаться с Салли, пообещал звонить как минимум раз в неделю и писать открытки и сказал, что следующим летом мы снова поедем на Мон-Сен-Мишель. Хелен была в восторге, когда я продиктовал ей телефон Рейнера (мои акции резко подскочили!). Она заполучила свою сенсацию, ведь Малкольм двадцать пять лет хранил молчание, но не успокоилась и попыталась выведать у меня суть поручения. Напрасно я повторял, что поклялся хранить тайну, Хелен настаивала и была ужасно возбуждена.

– Обещаю все тебе рассказать – когда-нибудь, если он позволит, – сказал я, зная, что этого никогда не будет.

Все восемь часов полета я изучал досье, но не обнаружил ни одной полезной детали, и чем внимательнее читал, тем хуже понимал, что буду делать в Индии. Лучшие специалисты, оснащенные навороченной спецтехникой, располагавшие неограниченными средствами, ничего не добились, как же я продвину расследование? Томас Ларч – худший частный сыщик на свете: он не только ничего не добьется – это уж как пить дать! – он даже не имеет представления, с чего начинать. Хорошо, что я предупредил Рейнера, теперь пусть пеняет на себя.

В иллюминатор ярко светило солнце, пухлые облака величественно колыхались под крылом самолета. Я прочел пять страниц «Путешествий Гулливера», но не смог сосредоточиться. Решительно, чтение – не моя стихия. Я смотрел на небо в оранжево-голубых полутонах и предавался раздумьям.

Второго января 2014 года «боинг» нес меня на родину, покинутую тридцать четыре года назад, и я не ведал, что меня там ждет.