Обмани-Смерть.

* * *

Очнулся я на асфальте и увидел склонившуюся надо мной девушку в шляпе. Дина… Дышать было трудно, меня бил озноб, я чувствовал себя как человек, попавший под поезд. Сознание уплывало. Дина промокала мне лоб и нос окровавленным платком. Я сопротивлялся накатывавшей дурноте, чтобы не лишиться чувств, дышал по-собачьи и, несмотря на пелену перед глазами, заметил, что рубашка на груди залита кровью. Вокруг нас собрались любопытные, мужчина лет сорока – светлокожий, в круглых очках в металлической оправе, белой тунике и сером жилете – протиснулся вперед, чтобы осмотреть меня. Он тщательно прощупал голову и шею, занялся ушами, носом и ртом, потом заговорил со мной, но я услышал только звуковую кашу и увидел в его глазах тревогу. Дина тоже шевелила губами, мне показалось, что беззвучно, я поду мал: «Поздравляю, ты совсем оглох!» – и сунул указательный палец в ушную раковину. Подняться мне не позволили, тогда я притянул Дину к себе и прохрипел с надрывом в голосе:

– Мои слуховые аппараты! Я потерял их и ничего не слышу. Нужно обязательно найти!

Дина что-то сказала, индиец начал осматривать тротуар, в работу включились еще три человека, и через минуту один протез нашелся. Я протер его, поставил на место, и – о чудо! – он заработал.

– Как вы себя чувствуете? – спросила Дина. – Очень больно?

– Терпимо.

Мужчина в очках вернулся, присел на корточки, ободряюще кивнул и сказал:

– Моя аптека всего в двух шагах отсюда, я вами займусь, а об аппарате не беспокойтесь – они его обязательно найдут. Можете встать?

Аптекарь и Дина помогли мне подняться, довели до места, и он тщательно обработал все мои раны.

– Вас ударили по носу, но, к счастью, не сломали. Вы свободно дышите, значит перегородка в порядке. Приложим лед, подержите четверть часа, и отека не будет. Примите эти обезболивающие и не наклоняйте голову. Наш квартал становится все опасней, появилось много банд. Негодяи могли проломить вам череп, так что благодарите Небо за удачу. На прошлой неделе здесь убили торговца и украли всю выручку.

– Перед вами Обмани-Смерть! – перебила его Дина.

– Кто?

– Вы не видели фильм?.. Значит, не поймете.

Она следила за действиями аптекаря и страдала вместе со мной. Он хотел немедленно везти меня в больницу, чтобы сделать рентген и ввести противостолбнячную сыворотку, сказал, что не сумеет зашить резаную рану на голове, но я по опыту знал, что это бесполезно. Первый удар дубинки скользнул по уху и попал по плечу, ключица болела, но перелома не было. Я так часто попадал в переделки, что, если бы меня каждый раз кололи и «фотографировали», пришлось бы поселиться в больнице. В зеркале отражалось мое серо-зеленое лицо и забинтованная голова. Аптекарь принес грелку со льдом, я приложил ее к носу, поблагодарил и полез за бумажником, чтобы заплатить моему благодетелю, и тут выяснилось, что меня обокрали. Индиец предложил заявить в полицию, но я воспротивился, сказал, что деньги занесу завтра, а вор давно смылся. Дина высказала надежду, что кто-нибудь мог видеть напавшего на меня мерзавца, но, когда мы вышли из аптеки, на улице уже никого не было. Только один человек продолжал копаться в отбросах в поисках моего левого протеза. Я выгреб из кармана всю мелочь, сказал ему спасибо, и он удалился, очень довольный моей щедростью. Мы с Диной остались одни.

– Хотите вернуться к себе? – спросила она.

– Худшее позади, так что пригласите меня перекусить.

Мы медленно пошли к Чарай-Базар-роуд. Судя по брезгливым взглядам прохожих, я производил на людей впечатление преступника, а не жертвы, видимо из-за рубашки, закапанной кровью.

Пришлось попросить у Дины немного денег и купить хлопковую тунику без воротника. Выглядел я ужасно, впрочем, бывало и хуже. Да, левое ухо перестало слышать, нос напоминал спелый помидор, но жизни я не лишился.

Мы свернули на боковую улочку и зашли в дешевую забегаловку с синими стенами, шестью деревянными столами и неоновыми лампами на потолке. Не было ни винной карты, ни меню, пришлось взять коричневое рагу с шафрановым рисом, булькавшее в одном из трех котелков на открытом огне.

Официант протирал наш стол и то и дело бросал на меня опасливые взгляды – возможно, потому, что я обратился к нему на хинди. Не исключено, что дело было в Дине, единственной женщине в зале. Официант о чем-то поговорил с поваром, тот задумался, но обслужил нас быстро.

Мне было трудно есть рукой, и хозяин принес ложку. Мясо оказалось страшно наперченным и очень горячим, Дина заказала два пива, и мы принялись за еду. Дина, так и не снявшая шляпу, молча жевала и старалась не встречаться со мной взглядом. У нее были тонкие руки с разноцветными браслетами на запястьях. Я не мог поверить, что эта девушка виновата в исчезновении Алекса. А в нападении на меня? Только она знала, где я находился, но, если спросить в лоб, можно ее отпугнуть. Вспылит и исчезнет.

– Болит?

– Плечо… Удар пришелся по ключице.

– Я не имею никакого отношения к этому нападению.

– Я так и не думал.

– Еще как думали! И наверняка вините меня в том, что случилось с Алексом. Не хочу, чтобы вы меня подозревали. Только не вы. Я люблю Алекса и очень за него тревожусь, он ведь совсем не знает страну!

– Я вас ни в чем не обвиняю, но вопросов у меня много, а ответов – ноль. Почему вы пользуетесь его кредиткой? Я не полицейский, ничем вам не угрожаю, так, может, объясните кое-что?

– Что именно?

Я коротко изложил содержание трех бесед, состоявшихся после выхода объявления. Дина слушала не перебивая, потом как-то искусственно рассмеялась и пустилась в объяснения:

– Сендай – большой хитрец. Никто не врет так натурально. Он мечтает заработать много денег прибыльной торговлей, но обречен жить на доходы от своего жалкого ресторана. Кто захочет иметь дело с подобным гнилым подонком? Всем известно, что он стукач, полиция держит Сендая на крючке, у него документы не в порядке.

– Зачем он рассказал нам эту историю?

– Чтобы получить тысячу долларов! Очень давно, до встречи с Алексом, я общалась с… недостойными людьми. Бирманские наркодилеры шутить не любят. Это их квартал. Они ходят ужинать в ресторан Сендая, но в свои дела его не посвящают. Одно время я была их мулом. Меня поймали и посадили в тюрьму – за то, что не захотела выдать своих работодателей. Я привела Алекса в этот ресторан, но он никогда – слышите, никогда! – не полез бы в криминальный бизнес. Вас обдурили.

– А Сана Могол? У них с Алексом действительно был роман? Они собирались пожениться?

– Сана! Не знаю, зачем она наплела столько небылиц. Отец Алекса богач, наверное, решила, что сумеет срубить деньжонок. Не было никакого романа! Сана – моя бывшая подруга. Два года мы вместе снимали квартиру в Бомбее, когда надеялись пробиться в кино. Ролей нам не дали, даже самых маленьких: она – коротышка, у меня слишком темная кожа. Не представляете, каких обид мы натерпелись от режиссеров и ассистентов, под скольких продюсеров приходилось ложиться! К девушкам в Болливуде относятся хуже, чем к скотине, тысячи готовы на все, лишь бы попасть в статистки. В Индии обезьян и собак ценят больше женщин.

– Сана показала нам эсэмэски и более чем убедительные снимки.

– Никаких сообщений Алекс посылать не мог – у него не было телефона. Он терпеть не мог подобную грязь, а Сана одно время снималась в эротических фильмах.

– Если судить по фотографиям, сделанным в Агре, они были очень близки.

– Да как она посмела! – воскликнула Дина и ткнула пальцем в экран своего смартфона. – Сана забыла упомянуть, что снимала я. Мы с подругами повезли его в Агру, он был со мной, а не с ней!

Я увидел множество фотографий, на которых Алекс держал ее за руку или обнимал за плечо. Они улыбались и выглядели очень влюбленными, а за их спиной сверкал белизной Тадж-Махал.

– Неужели рассказ Парвати Шармы тоже вранье?

– Может, и нет. Это случилось после исчезновения Алекса.

– Мне нужна правда, Дина. Что на самом деле произошло между вами и Рейнером?

Дина сделала последний глоток, заказала еще пива, достала из кармана кисетик и вытряхнула из него тонкую самокрутку. Сигарета пахла ладаном. Девушка глубоко затянулась и выдохнула, хозяин встрепенулся, принюхался и решил не связываться. Дина рассказывала, устремив взгляд на струйку дыма, плывущую к потолку.

– Все всегда зависит от корней. Я происхожу из касты неприкасаемых – метельщиков. Сколько себя помню – всегда мечтала вырваться из этой среды с ее гнусной нищетой. Мы жили в жалкой хибарке, а рядом, в грязи и вонючих отбросах, копались свиньи. Я, как и моя мать, была обречена на жизнь, полную отчаяния и лишений. Отец выдал бы меня замуж за соседа по трущобам, чтобы я готовила еду, рожала детей, по ночам терпела домогательства мужа, а днем – придирки свекрови. Мне повезло – я научилась читать, а потом сбежала из Лакнау[107], бросила семью. Прошло десять лет, меня наверняка давно забыли дома. Жизнь жестока, но я ни о чем не жалею и, если бы пришлось давать совет моим сестрам и всем девушкам, попавшим в подобную ситуацию, сказала бы: «Бегите, пока не оказались женой пьяницы!» Спроси меня кто-нибудь: «Хочешь начать сначала?» – я ничего не стала бы менять. Свобода всегда лучше покорности.

Дина задумалась, посерьезнела.

– Я потеряла семь лет, пытаясь пробиться в кино, стать своей в этой прогнившей среде. Вкалывала, как рабыня, чтобы платить за уроки танцев и пения, тратила все, до последней рупии, надеясь осветлить кожу, но только сожгла ее. И ради чего? Чтобы постоять в массовке, сыграть четыре бездарные рольки и поучаствовать в трех грошовых клипах.

Она оттянула воротник и продемонстрировала мне следы на шее, потом запрокинула голову, и я содрогнулся: шрамы под подбородком были такие, как будто куски кожи вырывали щипцами. Дина убрала челку и показала шишковатый лоб с более светлым участком.

– Я использовала запрещенный чистый гидрохинон[108], которым еще отбеливают джинсы. В Бомбее его пускают в ход все девушки, рискуя заработать рак. Как видите, не помог ни он, ни дурацкие кремы, ни жавелевая вода: я осталась безнадежно черной. На меня как будто направлен указующий перст: «Глядите, она из низшей касты!» В Болливуде ценят только светлокожих, а я к тому же слишком худая, в общем – не западного типа.

Пришлось работать официанткой, кассиршей, горничной в отелях. Потом я стала толкать дурь моих бирманских «друзей», меня поймали и посадили в женскую тюрьму в Бомбее. Жуткое место… После восьми месяцев заключения с кино было покончено, но я трепыхалась, как полная дура, спала с мерзавцами, у которых была хоть какая-то власть. Эти шакалы шантажируют тебя работой, запугивают: «Не ляжешь – вернешься в свою деревню!» Побывала я и на панели – не по доброй воле, пришлось выбирать между древнейшей профессией, попрошайничеством и самоубийством.

– А Алекс?

– Встреча с Алексом – лучшее, что со мной случилось.

– Как вы познакомились?

– В автобусе. Алекс долго был в Таиланде, вернулся в Индию и ехал в Калькутту, хотя мог полететь само летом. Он не такой, как другие, неспешный, ему нравится общаться с людьми. В том автобусе я одна знала английский, и мы разговорились. Я впервые в жизни так тесно общалась с незнакомцем. Он все хотел знать, совсем как вы. И я ничего не скрыла. Мне не было стыдно. Я собиралась сесть в поезд в Дургапуре и вернуться в Дели, он хотел посмотреть Варана-си[109], священный город на Ганге, и спросил, не хочу ли я поработать гидом. Это было честное предложение. Мы всегда жили в разных номерах. Дорога до Дели заняла месяц.

– Хотите сказать, между вами ничего не было?

– В Аурангабаде, в гостинице, я постучала в дверь его номера. Слова не понадобились. Мы попробовали заняться любовью – получилось средненько. Почему? Не знаю. Не совпали. Та попытка осталась единственной. На следующий день он сказал, что хочет учить хинди.

– Так это вы с ним занимались!

– Он щедро платил за уроки. Я боялась, что блажь скоро пройдет, но Алекс работал по пять-шесть часов в день. Я влюбилась. До безумия. И прожила рядом с ним шесть восхитительных месяцев. Потом он исчез. Без предупреждения.

– А как к вам попала кредитка?

Дина замялась. Поджала губы. Я испугался, что девушка вспылит и уйдет, но она закурила, заказала два пива, сняла шляпу, положила ее на стол и поправила волосы.

– Ладно, слушайте… За месяц до исчезновения Алекса я рассказала ему правду…

Я ждал объяснений, но Дина молча курила, и меня осенило.

– Не может быть!

Она кивнула – еще как может…

– Давно?

– С самого начала. Встреча в автобусе была подстроена. Я следила за Алексом, чтобы познакомиться с ним.

– Вы работаете на Виджея Банерджи?

Она кивнула:

– Три года назад я покончила с мечтами о кино и вернулась в Дели без гроша в кармане, не зная, куда себя приткнуть и чем занять. Мое будущее было темно и неопределенно. Я читала газетные объявления о вакансиях, но каждый раз оказывалось, что место уже занято. Только Виджей Банерджи согласился встретиться со мной, он один захотел дать мне работу. Александр Рейнер был моим заданием. Одним из многих. Скорее, легким. Не слишком утомительным. Хорошо оплачиваемым. Мы продумывали все детали, разрабатывали альтернативные решения. Не предусмотрели одного – что я влюблюсь в «объект». Банерджи обрадовался, когда я сказала, что буду давать Алексу уроки: во-первых, это упрощало слежку, а во-вторых, позволяло тянуть деньги из работодателя. Для Банерджи он был курицей, несущей золотые яйца, а я не могла больше врать Алексу и предавать его доверие. Я впервые встретила такого милого, великодушного, лишенного всяческих предрассудков человека. Алекс никогда ни о ком не говорил гадости, искал в каждом хорошую сторону, всегда был готов оказать услугу, помочь. Он не удивился – даже тому, что отец с самого начала следил за ним. Алекс считал, что свободен, но ошибался. Я ждала обвинений, а он повел себя как джентльмен, хотя ему было больно. Я попросила прощения, сказала, что откажусь от задания, но Алекс попросил оставить все как есть. На следующий день он признался, что плакал от стыда и отвращения, не мог справиться с гневом, боялся, что не сумеет простить отца, и благодарил меня за то, что открыла ему глаза. Две недели спустя, после урока, Алекс вручил мне кредитку и назвал ПИН-код. Я отказывалась, он настаивал, сердился. Говорил, что не желает зависеть от отца и его денег, что должен освободиться от опеки и прошлого. «Тебе деньги нужнее!».

– Почему?

– Я иногда работаю с ассоциацией, которая помогает женщинам в беде. В этой стране таких полно. Если индианка отказывается выходить замуж по выбору родителей, если ее третируют родственники мужа, если он бьет ее или насилует и она решает сбежать, общество ее отвергает. Ассоциация поддержала меня, когда я попала в трудное положение. Сама бы я не справилась. Теперь я счастлива, что могу быть полезной. Я рассказала об ассоциации Алексу, он много раз посещал центр, давал деньги. Число женщин, находящихся на грани отчаяния, огромно, они нуждаются в еде, одежде, медицинской помощи, работе. У многих есть дети. Когда Алекс понял, что мы отчаянно боремся с нищетой и проблемами, он вручил директрисе семь тысяч долларов. Назавтра он отдал мне кредитку, а через несколько дней исчез. С тех пор я ежемесячно снимаю пятьсот долларов на нужды ассоциации. Это капля в море, но и глоток кислорода.

– Он ничего не говорил о своих намерениях?

– Был конец мая, жара стояла удушающая. Во второй половине дня мы бродили по торговой галерее – там работал кондиционер, – а вечером поужинали в его любимом ресторане. Все было чудесно, Алекс веселился, мы много смеялись, а когда вышли, он подозвал рикшу, довез меня до центра, сказал, что утром придет на урок, и… все. Алекс исчез. Его кровать осталась неразобранной – не думаю, что он ночевал дома.

– Тот рикша не мог?..

– Исключено! А кредитка… Алекс не оставил мне выбора, и я только потом поняла: именно в тот момент он и решил исчезнуть.

– Зачем? Куда он собрался без гроша в кармане?

– Мне кажется, Алекс ступил на путь самоотречения.

– Что за чушь?

– Неужели не ясно? Алекс знал, что деньги ему больше не понадобятся.