Новая жизнь.

14.

Я сделал две пересадки, провел бессонную ночь убийцы и затем, во время одной из стоянок, в уборной увидел себя в треснувшем зеркале. Мне никто не поверит, если я скажу, что человек, которого я увидел, был похож не на убийцу, а на призрак убитого. Но человек в той уборной, которого потом увез автобус, был очень далек от ощущения покоя, обретенного убитым во время написания книг.

Рано утром, прежде чем вернуться в особняк Доктора Нарина, я зашел в городскую парикмахерскую, побрился и подстригся, чтобы предстать перед моей Джанан достойным и надежным юношей, который ради создания счастливого семейного гнездышка не побоялся встретить лицом к лицу смерть и успешно прошел столько испытаний. Когда я вошел в усадьбу Доктора Нарина и увидел окна особняка, мысль о том, что Джанан ждет меня в жаркой кровати, заставила мое сердце забиться в два раза быстрее; ему вторил чириканьем воробей на платане.

Дверь открыла Гюлизар. Я не смог смотреть на ее изумленное лицо — наверное, потому, что полдня назад убил во время киносеанса ее старшего брата. И, наверное, потому не заметил ее удивления и потому едва слушал, что она говорила; я вошел в дом, как будто это был дом моего отца, и направился в нашу комнату, в комнату, где я оставил в постели мою больную Джанан. Чтобы сделать сюрприз любимой, я открыл дверь без стука. Но когда я увидел пустую, совершенно пустую кровать в углу, я начал осознавать, что говорила мне Гюлизар.

Джанан три дня лежала с температурой, а затем пришла в себя. Она сходила в город, позвонила в Стамбул и поговорила с матерью; и так как от меня не было никаких известий, она внезапно решила вернуться домой.

Мои глаза смотрели из окна на шелковицу в саду за домом, сиявшую в утреннем солнце, но я видел только аккуратно застеленную кровать. Газета «Почта Гудула», которой Джанан обмахивалась как веером, когда мы ехали сюда, лежала на пустой кровати. Внутренний голос доложил мне, что Джанан уже поняла, что я убийца, поэтому я больше никогда ее не увижу; единственное, что мне оставалось сделать, — это закрыть дверь и, упав на кровать, которая все еще хранила запах Джанан, поплакать и уснуть. Другой внутренний голос возражал: убийцы должны вести себя как убийцы, они должны быть хладнокровными и не поддаваться панике: Джанан непременно ждала меня в доме родителей, в Нишанташы. Прежде чем выйти из комнаты, я заметил в углу окна того зловредного комара и одним ударом растер его ладонью. Я уверен, что кровь из комара, испачкавшая мне линию любви, была сладкой кровью моей Джанан.

Я должен был соединиться с моей Джанан в Стамбуле, но прежде чем исчезнуть из особняка, находившегося в центре сопротивления Великому Заговору, я решил повидать напоследок Доктора Нарина, что безусловно полезно для моего будущего, для нашего с Джанан будущего. Он сидел за столом, чуть поодаль от шелковицы, с книгой в руках; он ел с аппетитом виноград и смотрел на холмы, где мы вместе гуляли.

Безмятежные, как люди, владеющие временем мира, мы говорили с ним о жестокости жизни; о том, как природа управляет судьбой человека; как концентрированная идея, именуемая временем, исподволь учит человеческую душу спокойствию и безмолвию; о том, что человек безвольный и нерешительный никогда не сможет ощутить вкус этих спелых виноградин; о высокой сознательности и желании, необходимых для постижения сути настоящей жизни, свободной жизни; о том, кем следует считать скромного ежика, пробиравшегося мимо нас с шуршанием, — знаком порядка во Вселенной или демонстрацией хаотичной случайности. Вероятно, убийство человека делает человека убившего зрелым; я сумел соединить восхищение, которое вызвал у меня Доктор Нарин, с сочувствием и терпимостью, появившимися из глубин моей души. Поэтому, когда он предложил мне после обеда сходить на могилу его сына, я сумел вежливо, но решительно отказаться, не обидев Доктора Нарина: столь насыщенная событиями, утомительная неделя сильно измотала меня. Я должен побыстрее вернуться домой, к моей жене, отдохнуть, собраться с мыслями и решить, стоит ли брать на себя ту большую ответственность, которую он предлагал.

Когда Доктор Нарин спросил, была ли у меня возможность испытать его подарок, я сказал, что опробовал «вальтер» и остался очень доволен; вспомнив о часах «Серкисов», которые носил в кармане уже два дня, я достал их. Я сказал, что это знак уважения и восхищения одного торговца с разбитыми надеждами и выпавшими зубами, и положил часы рядом с миской золотистого винограда.

— Эти обиженные продавцы — несчастные, ничтожные и слабые люди, — заметил Доктор Нарин, едва взглянув на часы. — Они хотят жить той жизнью, к которой привыкли, хотят хранить свои любимые вещи. Поэтому им нужен такой человек, как я, поскольку я даю им надежду на справедливый мир! Как безжалостен мир, вознамерившийся уничтожить нашу жизнь, наши воспоминания! Когда вернешься в Стамбул, подумай, что ты можешь сделать для этих разочаровавшихся в жизни людей, а потом принимай решение.

Я представил, как я немедленно отыщу Джанан в Стамбуле, уговорю ее, привезу сюда в особняк, и мы будем жить долгие годы в сердце Великого Контрзаговора…

— Прежде чем вернуться к своей очаровательной супруге, — добавил Доктор Нарин тоном французского маркиза из дешевого переводного романа, — избавься от этого лилового пиджака, хорошо? Он делает тебя похожим на убийцу, а не на героя.

Я сразу же поехал в Стамбул на автобусе. Маме, открывшей мне дверь во время утреннего азана, я не стал рассказывать ни о Чудесной Стране, ни о невесте-ангеле.

— Больше никогда не бросай мать! — сказала она, включая колонку, чтобы налить в ванну горячей воды.

Мы молча позавтракали, как раньше, мать и сын. Я понял, что мама, как многие матери, чьи сыновья влезли в политику или в религиозные организации, молчит, она боится, что я поддался какой-то тем мой силе, боится расспрашивать меня, боится моих ответов. Когда быстрая, легкая и подвижная мамина рука на мгновение задержалась рядом с банкой кизилового варенья, я заметил темные пятна на ней и подумал, что вернулся к прежней жизни. Может ли жизнь продолжаться, словно ничего не было?

После завтрака я сел за стол и долго смотрел на книгу, лежавшую открытой там, где я ее оставил. Но то, что я делал, нельзя было назвать чтением, я словно вспоминал о чем-то, словно чувствовал какую-то боль…

Я собирался выйти из дома, чтобы пойти поискать Джанан, как мама преградила мне путь:

— Поклянись, что вечером вернешься домой.

Я поклялся. Я клялся два месяца подряд, каждый раз, когда утром выходил из дома. Джанан нигде не было. Я ходил в Нишанташы, бродил по улицам, ждал ее перед дверью, звонил в дверь ее квартиры, ходил по мостам, садился на паромы, ходил в кинотеатры, звонил по телефону, но не узнал ничего. В конце октября начались занятия, и я убедил себя, что она появится в коридорах Ташкышла, но она не пришла. Я целыми днями бродил по факультету, иногда выбегал из аудиторий, решив, что, промелькнувшая мимо двери в коридор тень напоминает ее. Иногда я входил в какую-нибудь пустую аудиторию, окна которой выходили на парк и стоянку маршрутных такси, и задумчиво наблюдал за дорогой и прохожими.

Однажды, когда уже похолодало и люди стали топить печи и включать батареи, я перешел к реализации хитро задуманного, как мне казалось, плана и позвонил в дверь квартиры родителей «моей однокурсницы». И здорово опозорился, изложив им заготовленное заранее вранье. Они не только не сообщили мне ничего о месте ее пребывания, но даже не намекнули, где это можно узнать. И все же однажды в воскресенье, после полудня, во время второго визита в их дом, когда цветной телевизор мило журчал футбольным матчем, я понял, что они знают многое, но не говорят. Попытки что-то узнать от других ее родственников, чьи телефонные номера я выяснил по справочнику, тоже не дали результатов. Единственное, что я узнал из телефонных разговоров с упрямыми дядями, любопытными невестками, осторожными служанками и насмешливыми племянниками, — это то, что Джанан изучает архитектуру в Ташкышла.

Что касается ее однокурсников, то они долгое время верили в выдуманные ими же легенды о Джанан и Мехмеде, про давнее убийство которого они тоже знали. Я слышал, как один человек говорил, что Мехмеда убили в результате разборок торговавших героином владельцев отеля, где он работал, и слышал, что он стал жертвой остервенелых исламистов. Говорили, что Джанан отправили учиться куда-то в Европу, как обычно делают родители девушек из хорошей семьи, связавшихся с сомнительным молодым человеком, но небольшое расследование, предпринятое мной в регистрационном бюро, показало, что и это было неправдой.

Будет лучше, если я ничего не стану рассказывать о многочисленных гениально спланированных расследованиях, которые я вел долгие месяцы и годы. Джанан нигде не было, я ничего о ней не знал, я не нашел ничего. За полгода я наверстал пропущенное за время поездок, потом перешел на следующий курс и окончил его. Ни я не искал встреч с Доктором Нарином, ни Доктор Нарин и его люди не искали встреч со мной. Я не знал, продолжают ли они убивать. Они исчезли из моих фантазий и ночных кошмаров вместе с Джанан. Наступило лето, осенью начался новый учебный год, я закончил и его. И следующий. А затем пошел в армию.

За два месяца до окончания службы пришло известие о том, что умерла мама. Я взял отпуск и поспешил на похороны в Стамбул. Маму похоронили. После ночи, проведенной у кого-то из друзей, я пришел домой, почувствовал пустоту и тишину комнат и испугался. Я смотрел на развешанные по стенам в кухне сковородки и джезвы, слушал, как печально, хорошо знакомым мне голосом, поет и грустно вздыхает холодильник. Я остался совсем один. Я лег на мамину кровать, немного поплакал, включил телевизор, сел напротив, как мама, и долго долго покорно смотрел его, чувствуя какую-то странную радость бытия. Перед тем как заснуть, я вытащил книгу из тайника, положил на стол и начал читать, надеясь, что она поможет мне. Не скажу, что мне и в самом деле полился в лицо поток света, тело не оторвалось от стола и не улетело, но я ощутил некий внутренний покой.

Так я начал снова и снова перечитывать книгу. Теперь я не думал, что мою жизнь уносит в незнакомую страну непонятно откуда взявшийся сильный ветер. Я старался прочувствовать гармонию давно оплаченного счета, тонкие узоры истории, понять внутреннюю логику, которые я не мог осознать в те времена, когда переживал все это. Вы же понимаете меня, правда? Не закончив службу в армии, я превратился в пожилого человека.

Так я посвятил себя другим книгам. Я читал не для того, чтобы утолить желание заполучить другую душу или испытать радость от участия в скрытом веселье потустороннего мира, и — не знаю, как сказать — не для того, чтобы убежать в новую жизнь, где я когда-нибудь встречу Джанан. Я читал, чтобы встретить судьбу достойно, мудро, чтобы пережить отсутствие Джанан, которое я ощущал душой. У меня не осталось надежды даже на то, что Ангел Желаний когда-нибудь подарит мне в утешение люстру в семь светильников, чтобы мы с Джанан украсили дом. Когда я поднимал голову от книги, которую читал глубокой ночью, я, испытывая удовольствие и ощущая душевное равновесие, слышал глубокую тишину квартала, — внезапно перед глазами появлялось видение Джанан, спящей рядом со мной во время поездок на автобусе, которые, как мне тогда казалось никогда не прекратятся.

Во время одной из тех поездок, оживавших в моем воображении, я заметил, что из-за слишком горячей печки у Джанан вспотели лоб и виски, а волосы слиплись, и, осторожно стирая капельки пота купленным в Кютахье носовым платком с изразцовым узором, я увидел на лице моей любимой, пребывавшей в мире снов — конечно, благодаря светившим на нас голубоватым огням какой-то заправки, которую мы проезжали, — ощущение счастья и выражение растерянности. Потом, когда автобус остановился, а мы сидели в ресторанчике, Джанан в насквозь промокшем от пота ситцевом платье пила стаканами чай, радовалась и, улыбаясь, сказала, что ее во сне целовал в лоб отец, а потом она поняла, что это был не отец, а почтальон из страны света. Обычно, поулыбавшись, Джанан мягким движением руки заправляла волосы за уши, и всякий раз, когда я видел это, частички моего разума, моего сердца и моей души таяли, прежде чем исчезнуть в темной ночи.

Я почти вижу, как некоторые читатели мрачно хмурят брови и расстраиваются, поняв, что я творю с воспоминаниями о тех ночах в моем разуме, моем сердце и моей душе. Мой терпеливый читатель, все чувствующий и все понимающий читатель, поплачь обо мне, если можешь, но смотри не забудь, что человек, из-за которого ты будешь плакать, — убийца. Или, если слез нет, но тебе известны какие-нибудь смягчающие обстоятельства, я хочу, чтобы ты добавил их в эту книгу, в которой я так запутался.

Хотя я впоследствии женился, я знал, что все, что я буду делать до конца своих дней, который, как мне кажется, недалек, будет так или иначе связано с Джанан. До женитьбы и спустя многие годы после того, как моя жена с легкостью поселилась у меня в квартире, оставшейся после отца и опустевшей после смерти матери, я отправлялся в долгие автобусные путешествия, надеясь встретиться с Джанан. Потом я стал замечать, что автобусы стали больше, внутри салонов пахнет антисептиком, а двери беззвучно открываются и закрываются одним нажатием кнопки; что водители сменили поношенные пиджаки и потные рубашки на форму с погонами, как у летчиков, а удалые стюарды стали вежливее и бреются каждый день; что места стоянок теперь светлее, веселее и чище, но похожи одна на другую, а асфальтовые дороги стали шире. Но я нигде не встретил ни Джанан, ни ее следов. Я перестал искать ее и ее следы. Чего бы я только не отдал за какую-нибудь безделушку из той жизни, проведенной вместе с ней в автобусах; за то, чтобы встретить одну из пожилых женщин, с которыми мы разговаривали где-нибудь на автовокзале, держа в руках стаканчики чая; увидеть бы частичку того света, который, я уверен, отражался от ее лица на моем! Казалось, мир вокруг стремился заставить меня забыть нас и наши воспоминания, — так новые дороги, утыканные дорожными знаками, мигающими огнями и безжалостными рекламными щитами, скрыли от нас воспоминания молодости.

Вскоре после одного из таких омрачавших мне душу путешествий я получил известие о том, что Джанан вышла замуж и уехала из страны. Ваш герой — женатый человек, отец ребенка, примерный семьянин и убийца — возвращался однажды вечером домой с работы из городского проектного управления. В руках — сумка, в сумке «Милка» для ребенка, в сердце — тучи уныния, на лице — застывшее выражение усталости; когда он стоял на переполненном пароме из Кадыкёя,[47] он внезапно столкнулся лицом к лицу с болтливой однокурсницей с архитектурного факультета. «А Джанан, — сказала она, перечислив все браки учившихся с ней девушек, — вышла замуж за доктора из Самсуна, они поселились в Германии». Когда я отвернулся от женщины и стал смотреть в иллюминатор, надеясь, что не услышу от нее новостей похуже, я увидел снаружи дымку, очень редко по вечерам опускавшуюся на Стамбул и Босфор. И убийца спросил себя: «Это туман? Или безмолвие несчастной души?».

Я не расспрашивал ее, потому что я понял, что мужем Джанан стал тот самый красивый широкоплечий доктор из Самсуна, работавший в муниципальной больнице и сумевший, в отличие от всех остальных, жить счастливо и спокойно, пережив и восприняв книгу совершенно по-другому. Я даже стал пить, чтобы безжалостная память постоянно не напоминала мне о печальных подробностях нашего с ним «мужского» разговора о смысле жизни и книги; но выпивка ни к чему хорошему не приводила.

Посте того как дом успокаивался, и единственно, что напоминало мне о суматохе дня, была пожарная машина моей дочери с двумя отломанными колесами и ее синий медведь, сидевший вверх ногами и глядевшей на выключенный телевизор, я приходил со стаканом ракы, которую тщательно смешивал на кухне, вежливо садился рядом с медведем, включал телевизор, убавлял звук и, выбрав не слишком пошлую картинку, смотрел на экран сквозь пелену тумана, пытаясь определить цвета тумана в своей голове.

Не жалей себя. Не верь в то, что твоя личность и твое существование единственны и неповторимы. Не жалуйся, что сила твоей любви не была оценена. Однажды, в давние времена, я прочел книгу, вы знаете; я влюбился в девушку; пережил что-то нечто серьезное. Она не поняла меня… Исчезла… Интересно, что они сейчас делают? Джанан в Германии… на Банхофштрассе… Интересно, как там она… Ее доктор-муж… Не думай об этом. Смазливый тупица-доктор… Всегда читает книги с карандашом… Не думай об этом… Он приходит вечером домой… Джанан его встречает… Красивый дом… Новая машина… И двое детей… Не думай об этом… Дурень-муж… А вдруг меня отправят в Германию с делегацией строителей для обмена опытом… И однажды вечером мы встретимся в консульстве… Привет… Ты счастлива?.. Я очень тебя любил… А сейчас? Я все еще люблю тебя… Я люблю тебя… Я готов все бросить… Я могу остаться в Германии… Я так люблю тебя… Я стал убийцей ради тебя… Нет, не говори ничего… Ты такая красивая… Не думай об этом… Никто не будет любить тебя так, как я. Ты помнишь, однажды, когда у автобуса лопнула шина, мы среди ночи оказались в толпе пьяных гостей свадьбы… Не думай…

Иногда я, напившись, засыпал, а когда спустя несколько часов просыпался, то видел, что синий медвежонок, стоявший на голове, когда я садился на диван, теперь сидит ровно и смотрит телевизор, и я удивлялся: интересно, в какой момент я усадил медведя на его кресле ровно? А иногда, рассеянно посмотрев пару клипов каких-нибудь иностранных песен, я вспоминал, что мы с Джанан слушали эту песню вместе, в кресле автобуса, когда я чувствовал, что наши тела слегка прикасаются друг к другу и на моем плече — жар ее хрупкого плеча. Смотри, смотри, как я сижу и плачу, слушая музыку, которую мы когда-то слышали вместе. Однажды я раньше жены услышал, что дочка отчего-то кашляет у себя в комнате, и, взяв на руки проснувшуюся малышку, принес ее в гостиную. И пока она смотрела на экран, я, с благоговением разглядывая ее руки — безупречные копии рук взрослого человека, и поразительные изгибы ее пальчиков и ногти, задумался о книге, именуемой жизнь… И вдруг моя дочка сказала:

— Дяде сделали пиф-паф!

Мы с интересом смотрели в лицо потерявшего надежду, невезучего человека, которому сделали «пиф-паф».

Пусть внимательный читатель, который следит за моими приключениями, заметив, что по ночам я предаюсь выпивке, не считает, что я махнул на себя рукой и мне тоже давно сделали «пиф-паф». Как большинство мужчин, я тоже разочаровался в жизни, не дожив до тридцати пяти лет, но все-таки я мог держать себя в руках и благодаря чтению наводить некоторый порядок в голове.

Я много читал. Но не только ту книгу, что изменила мою жизнь, а другие тоже. Читая, я никогда не пытался искать глубокий смысл в своей разбитой жизни, не пытался искать нечто прекрасное в грусти. Что, кроме любви и восхищения, можно испытывать к Чехову, к этому талантливому, скромному и больному чахоткой русскому?.. Но я расстраиваюсь из-за читателей, которые с чеховской чувствительностью пытаются найти некое эстетическое значение своей прошедшей впустую жизни и, постоянно бахвалясь ничтожеством этой жизни, испытывают чувство красоты и величия; я терпеть не могу писателей, которые со знанием дела превращают в собственный успех потребность этих читателей в утешении. Поэтому я бросал, не дочитав, очень много современных романов и рассказов. Ах, бедняга, он пытается спастись от одиночества, разговаривая с собственной лошадью!.. Ой-ой-ой, дряхлый отпрыск аристократического рода, постоянно поливающий цветы в горшке, свою единственную любовь… Ох, бедный-несчастный чувствительный парень, всю жизнь ожидающий среди старых вещей, ну скажем, письмо, которое никогда не придет, или бывшую возлюбленную, или свою невнимательную дочь… Писатели, показывая нам своих героев в разных странах и разных обстановках, героев, постоянно выставляющих напоказ свои раны и боль, позаимствовав их из Чехова и огрубив, на самом деле в один голос говорят следующее: «Смотрите на нас, на нашу боль и на наши раны, смотрите, какие мы восприимчивые, какие тонкие, какие особенные! Боль сделала нас тоньше и уязвимее вас. Вы хотите быть такими же, как мы, хотите превратить собственное ничтожество в победу и в чувство превосходства, правда? В таком случае поверьте нам, поверьте в то, что наша боль гораздо приятнее обычных радостей жизни, и этого достаточно».

Читатель, именно поэтому поверь не в меня и не в боль и жестокость рассказанной мной истории; но поверь в то, что мир безжалостен! И потом, эта современная игрушка, именуемая романом, это самое главное изобретение западной цивилизации, — она не для нас и не для нашего ума. А то, что читатель слышит мой резкий голос с этих страниц… Я до сих пор не могу понять, как мне жить в этой незнакомой игрушке.

Я хочу сказать вот о чем: читая, я в конце концов превратился в какого-то книжного червя — для того, чтобы забыть Джанан и понять, что со мной произошло, чтобы вообразить цвета новой жизни, которую я так и не нашел, и чтобы приятно и с умом провести время — ладно, пусть не всегда с умом, — но меня никогда не захватывали интеллигентские претензии. И что самое важное, я никогда не презирал тех, кто испытывал подобные чувства. Я любил читать книги точно так же, как любил ходить в кино, листать газеты, журналы. Я никогда не делал этого только для того, чтобы ощущать свое превосходство над другими, чувствовать себя мудрее, глубже, я делал это только ради собственной пользы. И я даже могу сказать, что, став книжным червем, я научился смирению. Я любил читать книги, но, как и дяде Рыфкы — о чем я узнал позже, — мне не нравилось беседовать о книгах, которые я прочитал. Если книги и будили во мне желание поговорить, то по большей части они разговаривали сами, между собой, в моих мыслях. Иногда я слышал, как перешептываются книги, — они превращали мою голову в некое подобие оркестровой ямы, в каждом углу которой ведет свою партию музыкальный инструмент, и я замечал, что эта музыка в голове примиряла меня с жизнью.

Смотрите, например, какую антологию можно составить из того, что эта музыка нашептала мне однажды вечером о любви, в притягательной и болезненной тишине, наступившей после того, как жена с дочкой заснули, а я задумчиво смотрел на калейдоскоп цвета на экране телевизора, думая о Джанан, книге, которая помогла мне встретиться с ней, о новой жизни и об Ангеле, о случае и о времени. Что бы ни говорили на эту тему в газетах, книгах, журналах, но радио, телевизору, в рекламе, в мелких рубриках журналов и газет, в романах, — я все храню в памяти и никогда не забуду, потому что моя жизнь с юных лет пострадала из-за любви — видишь, читатель, мне хватает ума не жаловаться и не говорить, что это произошло «из-за книги».

Что такое любовь?

Любовь — это покорность. Любовь — причина любви. Любовь — понимание. Любовь — это музыка. Любовь и благородное сердце — одно и то же. Любовь — стихи печали. Любовь — это когда хрупкая душа всматривается в зеркало. Любовь мимолетна. Любовь — никогда не говорить «сожалею». Любовь — это кристаллизация. Любовь значит отдавать. Любовь — это делиться жвачкой. Любовь необъяснима. Любовь — пустое слово. Любовь — слияние с Богом. Любовь — это боль. Любовь — заглянуть в глаза Ангелу. Любовь — это слезы. Любовь — ожидание, что зазвонит телефон. Любовь — целый мир. Любовь — это держаться за руки в кино. Любовь — опьянение. Любовь — хищный зверь. Любовь слепа. Любовь — это слушать голос сердца. Любовь — священное безмолвие. О любви слагают песни. Любовь полезна для кожи.

Я собрал эти жемчужины, не поддаваясь абсолютной, слепой вере в них, но и не предаваясь цинизму, который сделал бы бездомной мою душу — я именно так смотрю телевизор, обманываясь и совершенно точно зная, что меня обманывают, или не обманываясь, но желая быть обманутым. Исходя из моего ограниченного, но глубокого опыта я добавляю собственные мысли на эту тему: Любовь — это желание крепко обняться и быть вместе. Желание обняться и оставить окружающий мир. Стремление обрести надежное прибежище для своей души.

Вы же видите, я не сказал ничего нового. Но что-то я все-таки сказал! И мне теперь не важно — говорил ли кто-нибудь до меня эти слова. В отличие от того, что думают некоторые усердные дурни, иногда несколько слов оказываются лучше молчания. Скажите, ради бога, какое благо в том, чтобы молчать? Зачем пассивно смотреть на то, как жизнь терзает наши души и тела? Я знал одного человека моих лет, — он считал, что молчать лучше, чем биться со злом. Я, правда, только предполагаю, что он так думает, потому что он никогда сам об этом не говорил, он просто, сидя с утра до вечера за столом, аккуратно в тишине переписывал в тетрадь слова другого человека. Иногда я думал, что он не умер, что он все еще пишет, и боялся, что его безмолвие прорастет во мне и превратится в леденящий душу ужас.

Я смог выстрелить ему в лицо и грудь, но смог ли я убить его на самом деле? И выпустил-то я всего три пули, да к тому же прицелился не очень хорошо, потому что в кинотеатре было темно, а свет проектора слепил мне глаза.

Когда я верил, что он не умер, я представлял, что он переписывает книгу у себя в комнате. Какой же невыносимой казалась мне эта мысль! Пока я в утешение себе создавал целый мир, состоявший из доброй жены, милой дочки, телевизора, газет, моих книг, работы в мэрии, коллег по кабинету, моих сплетен, моих чашек кофе и сигарет, защищаясь и для этого окружая себя вещами, до которых можно дотронуться, он сумел окружить себя полным безмолвием. По ночам я думал о безмолвии, которому он смиренно и с верой посвятил себя, и когда я представлял, как он переписывает книгу, я воображал чудо из чудес и чувствовал, что, пока он там, за своим столом, терпеливо делал свое дело, безмолвие начинало говорить с ним. Загадка предметов, которую я не смог разгадать, была внутри того безмолвия и тьмы; и по мере того, как человек, любимый Джанан, писал, шепот из глубин ночи, которого не дано услышать человеку, подобному мне, обретал свой собственный голос.