Новая жизнь.

15.

Однажды ночью я так увлекся желанием услышать этот шепот, что выключил телевизор и, старясь не разбудить рано заснувшую жену, тихонько взял книгу со столика у кровати и, сидя за столом, за которым мы каждый вечер ужинали и смотрели телевизор, начал читать с воодушевлением. Я вспомнил, что впервые читал книгу в комнате, где сейчас спала моя дочь. Мне захотелось, чтобы лицо опять озарил тот же свет, чтобы на мгновение во мне ожил образ нового мира. Я почувствовал движение, нетерпение, трепет, что поведает мне тайну шепота, что отведет меня в сердце книги…

Я заметил, что иду по улицам своего квартала — как ночью первого дня, когда я впервые читал книгу. Стоял осенний вечер, темные улицы были мокрыми, по мостовым шли редкие прохожие, возвращавшиеся домой. Когда я пришел на площадь перед вокзалом Эренкёй, я увидел знакомые витрины бакалейных лавок, старые грузовики, старую клеенку, которой продавец зелени прикрыл ящики с апельсинами и яблоками на мостовой, синий свет, струившийся из окон мясного магазина, старинную большую печь в аптеке. Я увидел: все на своих местах. В кофейне, куда я ходил в студенческие годы, чтобы увидеться с приятелями по кварталу, сидело несколько человек, смотревших цветной телевизор. Пока я шел по улицам, я видел, как на платаны, мокрые электрические столбы, решетки балконов из-за неплотно задернутых занавесок в гостиных падает синий, зеленый или красноватый свет одинаковых телевизионных программ.

Я шел по улице, наблюдая за огнями телевизоров, просвечивавших сквозь занавески, я остановился перед домом дяди Рыфкы и долго-долго смотрел на окна второго этажа. Я ощутил пронзительное чувство свободы и случайности сущего, словно мы с Джанан вышли из какого-то автобуса и скоро опять сядем в другой. Через занавески я видел комнату, освещенную телевизором, но не видел вдову дяди Рыфкы, хотя представлял, как она сидит в кресле. Комната иногда освещалась ярко-розовым светом, а иногда мертвенно-желтым. Мне внезапно подумалось, что тайна книги и моей жизни заключена там, в той комнате.

Я решительно влез на забор, отделявший сад от улицы, и увидел телевизор, который смотрела тетя Ратибе, увидел ее голову. Она сидела под углом в сорок пять градусов к пустому креслу своего покойного супруга перед экраном, ссутулившись, совсем как моя мама, но вместо того, чтобы, как мама, вязать, курила, жадно затягиваясь. Я долго наблюдал за ней, я вспомнил о двух людях, до меня залезавших на этот забор, чтобы пошпионить за домом.

Я нажал кнопку на входной двери: Рыфкы Хат. Окна второго этажа почти сразу открылось, и оттуда раздался женский голос:

— Кто там?

— Это я, тетя Ратибе, — ответил я, отступая на несколько шагов, под свет уличного фонаря, чтобы она могла меня хорошенько разглядеть. — Я, Осман, сын Акифа-бея с железной дороги.

— А-а-а, Осман! — сказала она и отошла от окна. Она нажала на кнопку, и уличная дверь открылась.

Она встретила меня на пороге квартиры с улыбкой. Расцеловала в щеки. «Ну-ка, наклони голову», — сказала она. Когда я наклонился, она поцеловала меня в голову, с силой вдыхая запах моих волос, как делала, когда я был маленьким.

Сначала ее движение напомнило мне о горе, которое они делили с дядей Рыфкы всю жизнь: у них не было детей. А потом — что с тех пор, как умерла мама, уже семь лет никто не вел себя со мной как с ребенком. Внезапно я почувствовал себя так спокойно, что, когда мы вошли в квартиру, решил сказать что-нибудь, пока она меня ни о чем не спросила.

— Тетя Ратибе, я шел по улице, увидел, что у вас свет, и, хотя поздно, решил зайти поздороваться.

— Хорошо сделал, что зашел! — сказала она. — Садись к телевизору. Я тоже не могу уснуть по ночам, смотрю все это. Смотри, женщина у машины — настоящая змея. Вот с этим парнем, с полицейским, происходит какой-то кошмар. А эти весь город заставят взлететь на воздух… Тебе налить чаю?

Но чай наливать она пошла не сразу. Некоторое время мы вместе смотрели телевизор. «Вот смотри на нее, на эту бесстыжую…» — произнесла она, показывая на американскую красотку в красном. Та сняла кое-что из одежды, долго-долго целовалась с каким-то мужчиной; а потом мы смотрели сквозь дым наших с тетей Ратибе сигарет, как они занялись любовью, А затем красотка исчезла из виду, как, впрочем, и машины, мосты, пистолеты, сумрак ночи, полицейские и другие красавицы. Я совсем не помнил, смотрели ли мы этот фильм вместе с Джанан, но я чувствовал, что в сознании, причиняя боль, ожили воспоминания о фильмах, увиденных вместе с Джанан.

Когда тетя Ратибе ушла на кухню приготовить чай, я понял, что для того, чтобы избавиться от этой боли и хоть немного успокоиться, я должен отгадать тайну моей разбитой жизни и книги, я должен в этом доме что-то найти. Была ли канарейка, дремавшая в клетке в углу, той же самой, что нетерпеливо скакала то вверх, то вниз, когда в детстве дядя Рыфкы веселил меня в этой комнате? Или это была новая птичка, купленная и посаженная в клетку после смерти той, которую я помнил? Фотографии паровозов и вагонов, аккуратно развешенные в рамочках по стенам, были на прежних местах, но так как я видел их всегда только в детстве, при свете счастливого дня, слушая шутки дяди Рыфкы и пытаясь отгадать его загадки, теперь, при свете телевизора, я заметил, что об этих усталых, давно вышедших из строя машинах забыли, фотографии покрылись пылью, и я расстроился. В буфете со стеклянными дверцами стояли набор рюмок для ликера и полбутылки малинового ликера. Рядом с ними, между медалями за службу на железной дороге и зажигалкой в форме паровоза, лежал компостер контролера — дядя Рыфкы давал мне его в детстве поиграть, когда мы с отцом приходили в гости. А в другом отделении буфета, где в зеркале на задней стенке отражались миниатюрные вагоны, пепельница из прессованного хрусталя и расписание поездов двадцатипятилетней давности, я увидел около тридцати книг, и мое сердце сильно забилось.

Наверное, эти книги дядя Рыфкы читал, когда писал «Новую жизнь». Я задрожал от волнения, словно после стольких лет смог найти осязаемый след Джанан.

Пока мы пили чай, тетя Ратибе, глядя в телевизор, спросила меня, как дочь, а потом — что за человек моя жена. Чувствуя себя виноватым из-за того, что не позвал ее на свадьбу, я что-то пробормотал в оправдание и сказал, что семья моей жены жила на одной с нами улице, а потом вдруг впервые вспомнил, что девушку, которая потом станет моей женой, я впервые в жизни увидел, когда начал читать книгу. Какая интересная, какая удивительная случайность! Я впервые увидел грустную девушку, на которой женился годы спустя, именно в тот день, когда впервые стал читать книгу! И я впервые заметил эту случайность и понял скрытую гармонию своей жизни спустя много лет после женитьбы, сидя в кресле дяди Рыфкы! Веда она была из той самой семьи, поселившейся тем вечером в пустой квартире напротив нашего дома и ужинавшей вместе с домочадцами перед экраном телевизора в ярком свете лампы без абажура. Я вспомнил, как подумал о том, что волосы у девушки каштановые, а экран телевизора — зеленый.

Меня охватило приятное волнение — какая игра случая, но мы с тетей Ратибе делились квартальными сплетнями, говорили о недавно открывшихся мясных магазинах, о моем парикмахере, о старых кинотеатрах, об одном моем приятеле, уехавшем отсюда, — он разбогател, расширив обувную лавку своего отца и сделал из нее завод. Пока длилась наша бессвязная беседа, прерывавшаяся паузами и фразами «какая жизнь запутанная и нелепая», телевизор, битком забитый перестрелками и страстными любовными объятиями, криками и визгом, падавшими самолетами, взрывавшимися танкерами с бензином, сообщал нам: «Не важно что, но все должно быть разбито и уничтожено», но мы не принимали это на свой счет.

Уже было довольно поздно, когда крики, бред и предсмертные стоны на экране уступили место образовательному фильму о красных крабах, обитающих на суше, на острове Рождества в Индийском океане, и я, коварный сыщик, издалека, словно осторожный краб, повел разговор об интересовавшем меня.

— Как хорошо было раньше, — смело начал я.

— Когда молод — жизнь прекрасна, — отозвалась тетя Ратибе. Но ей нечего было вспомнить хороше го о годах, проведенных вместе с мужем, — возможно, потому, что я спрашивал о детских комиксах дяди Рыфкы, о его служебном энтузиазме, о том, что он писал, о его историях с картинками.

— Твой дядя Рыфкы испортил нам обоим молодость этой своей любовью к письму и рисованию.

На самом деле сначала ей нравилось, что муж пишет для железнодорожного журнала, что занимается его изданием. Потому что ради этого его иногда освобождали от длительных поездок с инспекцией и тете Ратибе не приходилось целыми днями сидеть дома одной, глядя на дорогу в ожидании мужа. Вскоре он решил рисовать комиксы на последних страницах журнала, чтобы журнал читали и дети работников железной дороге, чтобы они тоже верили в то, что железная дорога — это благое дело, которое спасет эту страну.

— Некоторым детям они очень нравились, правда? — спросила тетя Ратибе, впервые за все время улыбнувшись, и я рассказал, как тоже взахлеб читал приключения и даже выучил наизусть истории из серии «Питер и Пертев». — Но ему не надо было воспринимать все так серьезно, — перебила она меня. С ее точки зрения, муж совершил ошибку, когда польстился на предложение одного хитрого издателя из Бабыали и решил издавать комиксы в виде отдельного журнала. — Теперь покоя ему не было ни днем, ни ночью. После ревизорских поездок он приходил из управления очень усталый, садился за стол и работал до самого утра.

Эти журналы некоторое время читали, но вскоре в моду вошли тюркские исторические комиксы, все эти Каганы, Караогланы, Хаканы, то есть турецкие воины, сражавшиеся с византийцами, и читатели разлюбили комиксы дяди Рыфкы.

— Тогда он некоторое время писал «Питер и Пертев», и мы заработали денег, но, конечно же, больше всех заработал разбойник-издатель, — сказала тетя Ратибе.

Разбойник-издатель попросил дядю Рыфкы отвлечься от рассказов о турецких детях, игравших в Америке в строителей железной дороги и ковбоев, и написать что-нибудь о Кельоглане, Кагане, воине «Справедливый Меч», — такие истории тогда были очень популярны. «Я не буду рисовать комикс, где не будет ни одного поезда», — ответил дядя Рыфкы. Так завершились его отношения с вероломным издателем. Некоторое время он рисовал комиксы дома, для себя, искал других издателей, а потом бросил, потому что ими никто не интересовался.

— А где сейчас те неизданные приключения? — спросил я, разглядывая комнату.

Она не ответила, внимательно глядя на долгое путешествие по суше многострадальной самки краба, ползущей через остров из конца в конец, чтобы, дождавшись прилива, в нужный момент отложить оплодотворенные яйца.

— Я все выкинула, — ответила она. — У него были полные шкафы этих рисунков, журналов, ковбойских историй, книг об американцах и ковбоях, книг о кино, откуда он и копировал костюмы для комиксов, все эти «пертевы и питеры» и еще бог знает что… Он любил не меня, а их.

— Дядя Рыфкы очень любил детей.

— Любил-любил, — отозвалась она. — Он был хороший, всех любил. Сейчас такие есть?

Она немного всплакнула, возможно, потому, что ощущала вину, когда говорила плохо о покойном муже. Глядя на нескольких везучих детенышей крабов, сумевших добраться до суши, не погибнув от чаек и сильных волн, она промокнула глаза и вытерла нос платком, который на удивление быстро вытащила откуда-то.

— И еще, — произнес внимательный сыщик в тот исключительно важный момент. — Дядя Рыфкы еще написал книгу для взрослых, под названием «Новая жизнь», но, наверное, издал под другим именем.

— Откуда ты об этом слышал? — резко спросила она. — Ничего такого нет.

Она так посмотрела на меня, так яростно зажгла сигарету, резко задымила и так сердито замолчала, что опытному сыщику осталось только замолчать.

Некоторое время мы не разговаривали. Но я не мог встать и уйти, я ждал, надеясь, что теперь что-нибудь произойдет и проявится скрытая симметрия жизни.

Когда познавательный фильм закончился, я пытался утешить себя тем, что подумал, что быть крабом гораздо хуже, чем быть человеком, как вдруг тетя Ратибе резко и решительно встала, взяла меня за руку и подвела к буфету. «Смотри», — сказала она. Когда она зажгла торшер на кривой ножке, он осветил на стене фотографию в рамке.

Примерно сорок человек в одинаковых пиджаках, одинаковых галстуках и одинаковых брюках и, в большинстве своем, с одинаковыми усами, улыбаясь, стояли на лестнице перед вокзалом Хайдарпаша и смотрели в камеру.

— Это контролеры железной дороги, — сказала тетя Ратибе. — Они верили, что страна будет развиваться благодаря железным дорогам. — Она показала пальцем: — Рыфкы.

Он выглядел таким, каким я знал его в детстве, и таким, каким представлял себе все эти года. Ростом чуть выше среднего. Стройный. Не очень красивый, немного грустный. Рад, что вместе со всеми, рад, что похож на них. Слегка улыбается.

— Знаешь, у меня нет никого на свете, — проговорила тетя Ратибе. — На твою свадьбу я не смогла прийти, так возьми хотя бы это! — И она вручила мне серебряную сахарницу, достав ее из ящика буфета. — На днях видела на вокзале твою жену с дочкой. Какая красивая женщина! Надеюсь, ты ее ценишь.

Я смотрел на сахарницу в руках. Если я скажу, что меня мучило чувство вины и утраты, читатель, возможно, не поверит. Я лучше скажу, что я «вспоминал о чем-то», не понимая, о чем именно. В серебряной сахарнице, уменьшившись, перевернувшись, сжавшись, отражалась комната, я и тетя Ратибе. Как волшебно, не правда ли, смотреть на мир не через замочные скважины, именуемые нашими глазами, а сквозь призму иной логики. Умные дети это поймут, умные взрослые этому улыбнутся. Половина моего разума была где-то далеко, читатель, а другая половина задумалась о чем-то. Не знаю, бывает ли такое с вами: вы должны вот-вот что-то вспомнить, но почему-то решили вспомнить об этом в другой раз.

— Тетя Ратибе, — сказал я, забыв даже поблагодарить за сахарницу. И показал на книги в другом отделении буфета. — Можно мне взять эти книги?

— Зачем?

— Хочу почитать, — ответил я и добавил: — Читаю по ночам. От телевизора у меня глаза устают, не могу долго смотреть. — Я не сказал, что мне не спится по ночам, потому что я убийца.

— Ну тогда бери, ладно, — сказала она, глядя на меня с подозрением. — Но когда прочитаешь, принеси обратно. Чтобы буфет не стоял пустым. Покойный всегда читал их.

После того как мы с тетей Ратибе посмотрели фильм о злодеях Лос-Анджелеса, города ангелов, о богатых торговцах кокаином, о неудачно начавших карьеру актрисах, склонных к интригам, об усердных полицейских и о красивых молодых мужчинах и женщинах, как по команде отдававшихся друг другу с невинностью детей в раю, но потом, за спиной друг у друга, говоривших гадости, я вернулся домой с большим полиэтиленовым пакетом, полным книг, — сверху в нем лежала серебряная сахарница, в которой отражался весь мир, корешки книг, уличные фонари, тополя с осыпавшимися листьями, темное небо, печальная ночь, мокрый асфальт, моя рука, державшая сумку, и мои ноги, вышагивавшие в ночи.

Я аккуратно разложил книги на столе, который раньше, когда мама была жива, стоял в моей комнате, теперь ставшей комнатой моей дочери, а стол отныне стоял в гостиной, за этим самым столом я многие годы делал школьные и университетские домашние задания и первый раз читал «Новую жизнь». Крышка серебряной сахарницы застряла и не открывалась, я положил и ее рядом с книгами, закурил и стал с удовольствием все рассматривать. Книг было тридцать три. Среди них были такие справочники, как «Основы мистицизма», «Детская психология», «Краткая всемирная история», «Великие философы и великие мученики», «Иллюстрированные толкования снов в картинках», переводы Данте, Ибн аль-Араби, Рильке из серии «Мировая классическая литература», издававшейся Министерством национального образования для бесплатного распространения в других министерствах и ведомствах, и были антологии: «Лучшие стихи о любви», «Рассказы о родине», переводы Жюля Верна, Конан Дойла и Марка Твена в красочных обложках и простые книжицы вроде «Кон-Тики», «Гении тоже были детьми», «Последняя остановка», «Домашние птицы», «Открой мне тайну», «Тысяча загадок».

Я начал читать их сразу, той же ночью. И я стал замечать, что некоторые сцены, выражения и образы «Новой жизни» написаны под влиянием этих книг или же списаны оттуда. Дядя Рыфкы воспользовался этими книгами, когда писал «Новую жизнь», так же спокойно и привычно, как он пользовался для своих комиксов материалом и рисунками из других комиксов, таких как «Том Микс», «Билли Кид» и «Одинокий Шериф».

Приведу несколько примеров: