Новая жизнь.

7.

Проехав два города под нескончаемыми летними дождями и три раза пересев на другие автобусы, мы добрались до городка Гудул. Мы вышли из грязного здания автовокзала на узкие улочки и в небе над собой заметили что-то странное: в центре висела рекламная растяжка, зазывавшая детей на летние курсы по изучению Корана. Перед киосками государственной компании по выпуску алкогольных напитков «Текель» и «Спортлото», среди цветных бутылок с ликером, валялись три жирные дохлые крысы и, демонстрируя острые зубы, улыбались прохожим. На дверях аптеки висели фотографии, похожие на записки с фотокарточками, которые прикалывают к одежде покойников на похоронах политических преступников: портреты умерших с датами их жизни. Их лица напомнили Джанан добропорядочных богачей из старых турецких фильмов. Мы вошли в один из магазинчиков и купили хозяйственную сумку из искусственной ткани и нейлоновые рубашки, чтобы придать себе вид молодых и солидных продавцов. Каштановые деревья вдоль улицы, что вела нас к отелю, были посажены удивительно ровными рядами. На вывеске в тени одного из них Джанан прочитала:

И сказала: «Нас ждут». Я держал наготове в кармане свидетельство о браке покойных Али Кара и Эфсун Кара. Плюгавый администратор с усами а-ля Гитлер за стойкой регистрации в отеле «Удача» едва взглянул на него.

— Вы приехали на собрание продавцов? — спросил он. — Все ушли на торжественное открытие в лицей. У вас больше нет сумок, кроме этой?

— Наш багаж сгорел в автобусе. Вместе с другими пассажирами, — ответил я. — А где лицей?

— Да уж, Али-бей, автобусы горят, бывает, — согласился администратор. — Мальчик вас проводит.

С этим мальчиком, что повел нас в школу, Джанан всю дорогу разговаривала таким нежным голосом, каким со мной не говорила никогда: «Ну и как тебе в этих темных очках? Мир не кажется черным?» — «Не кажется. Потому что я Майкл Джексон». — «А твоя мама что об этом говорит? Ух ты, какой красивый жилет она тебе связала!» — «Это ее не касается!».

Пока мы шли в лицей имени Кенана Эврена,[21] о чем сообщала мигавшая неоновая вывеска сродни тем, что красуются на торговых павильонах в Бейоглу,[22] от Майкла Джексона удалось узнать следующее: он учится в четвертом классе; папа работает в кинотеатре, принадлежащем владельцу отеля, а сейчас помогает на этом собрании; вообще весь город сейчас занят собранием продавцов; ну, правда, некоторые были против всего этого; да и каймакам[23] сказал: «Не позволю позорить вверенные моей власти места!».

На выставке в столовой лицея Кенана Эврена мы увидели: прибор для того, чтобы беречь время, волшебное стекло, делавшее черно-белый экран телевизора цветным, первый турецкий детектор для тестирования любых продуктов на наличие в них свинины, лосьон для бритья без запаха, ножницы для автоматической резки лотерейных купонов из газеты, обогреватель, который включается сам, стоит только хозяину войти в дом, и механические часы, решавшие вопрос призыва на молитву, то есть сводившие на нет не только потребность в минарете, муэдзине и репродукторе, но и саму проблему европеизации — исламизации. Вместо привычной кукушки к механизму были приделаны две фигурки: крошечного имама, который перед намазом показывался на первом этаже выполненного в форме башни минарета и три раза возглашал: «Аллах велик!», и миниатюрного безусого господина в галстуке, в начале каждого часа появлявшегося на балкончике в верхней части часов и повторявшего: «Какое счастье быть турком, турком, турком!».

Мы увидели прибор — подобие камеры-обскуры, сохранявший изображение предметов, и заподозрили, что все эти экспонаты были изобретены учащимися здешнего лицея. Должно быть, отцы, дяди и преподаватели, прохаживавшиеся в толпе, тоже приложили руку к этим разработкам. Сотни маленьких карманных зеркал, прикрепленных друг напротив друга между покрышкой и ободом автомобильного колеса, создавали «лабиринт отражений». На зеркала попадал свет, крышка закрывалась, и несчастный луч был вынужден вращаться до бесконечности, отражаясь в зеркалах. Можно было заглянуть внутрь через дырочку и увидеть получившееся изображение, будь то платан, сварливая учительница, толстый продавец холодильников, прыщавый школьник, чиновник кадастрового управления со стаканом лимонада, графин с айраном, портрет генерала Эврена, беззубая уборщица, улыбавшаяся машине, какой-то мрачный человек, ваше собственное лицо или красивая и любопытная Джанан с сияющей, несмотря на долгое путешествие, кожей.

Мы смотрели на все, не только на приборы. Например, какой-то человек в клетчатом жилете и белой рубашке с галстуком произносил речь. Большинство людей стояли маленькими группками и рассматривали друг друга и нас. Девчушка с красной лентой в волосах, держась за юбку толстой матери в платке, повторяла стишок, который ей предстояло прочесть. Джанан подошла ко мне. На ней была фисташкового цвета юбка из турецкого ситца, купленная нами в Кастамону.[24] Я любил ее, я так сильно любил ее, ты же знаешь, Ангел. Мы попили айрана. А потом стояли с краю, у стены, чувствуя себя в пыльном вечернем свете столовой ошеломленными, усталыми и сонными. То, что мы видели, казалось нам музыкой бытия, а может, наукой жизни. Потом мы заметили нечто вроде телевизора и подошли к нему.

— Этот новый телевизор — подарок Доктора Нарина, — сказал человек в галстуке-бабочке.

Он что — масон? В какой-то газете я прочитал, что бабочки носят масоны.

— С кем имею честь разговаривать? — спросил тот и внимательно взглянул мне на лоб — наверное, чтобы не смотреть на Джанан дольше, чем позволено правилами приличия.

— Али Кара и Эфсун Кара, — ответил я.

— Вы такие молодые. Не может не вселять надежду то, что среди нас, обиженных Западом продавцов, утративших веру в жизнь, есть и молодые люди.

Я сказал:

— Мы здесь для того, чтобы демонстрировать не молодость, а новую жизнь.

И вдруг крупный, приятного вида веселый мужчина — у таких школьницы на улице смело могут спрашивать, который час — произнес:

— Мы не утратили веру в жизнь, у нас крепкая вера.

Так мы присоединились к собранию. Девочка с лентой прочитала свой стишок, пробормотав его так, как бормочет легкий летний ветерок. Красивый парень с внешностью турецкого киногероя обстоятельно и подробно говорил о нашем крае: о сельджукских минаретах, об аистах, о строящихся электростанциях, о коровах и большом удое. Пока ученики рассказывали каждый о своем изобретении, выставленном на столе в столовой, их отцы или: учителя стояли рядом и горделиво на нас посматривали. Держа в руках стаканы с айраном или лимонадом, мы то и дело останавливались то у одного изобретения, то у другого, на кого-то наталкиваясь или пожимая чьи-то руки. Я уловил легкий запах алкоголя и запах «ОПА», но не понимал, от кого пахло. Мы осмотрели и телевизор Доктора Нарина. Больше всего все говорили здесь о Докторе Нарине, но самого его не было.

Когда стемнело, мы вышли из лицея — сначала мужчины, за ними женщины, — чтобы пойти в ресторан. На темных улицах городка ощущалась немая враждебность. За нами следили из приоткрытых дверей еще работавших парикмахерских и бакалейных лавок, из кафе, где был включен телевизор, из здания уездного управления, в окнах которого горел свет. Один из тех аистов, о которых поведал красавчик-ученик, не спускал с нас глаз, сидя на верху башни в центре площади. Любопытство? Или враждебность?

Ресторан оказался замечательно уютным — с аквариумом, множеством цветочных горшков, портретами видных турецких государственных деятелей, фотографиями известной, некогда с честью затонувшей подводной лодки и кривоухих футболистов, а также картиной, изображавшей лиловый инжир, соломенно-желтые груши и довольных жизнью овец. Зал мгновенно заполнился торговцами и их женами, учениками и учителями лицея, теми, кто нас любил и верил нам, и тогда я почувствовал, будто многие месяцы ждал подобного сборища, многие месяцы готовился к этому вечеру. Я пил наравне со всеми, но выпил, как выяснилось позже, больше всех. Я сидел за мужским столом и чокался с теми, кто садился рядом со мной, вел страстные речи о чести, об утраченном смысле жизни, о чем-то потерянном нами. Они раньше меня заговорили на эти темы. Теперь говорил я.

Один парень вытащил из кармана колоду карт, с гордостью показав, что вместо короля он нарисовал «шейха», а вместо валета — «невольника». Он долго объяснял, почему настала пора раздавать такие карты в кофейнях страны (а ведь их сто семьдесят тысяч), где в карты играли за двумя с половиной миллионами столов. Оказалось, я давно согласен с ним, что всех удивило.

Надежда присутствовала здесь, среди нас, этим вечером она казалась реальным существом. Надежда и Ангел — это одно и то же? «Это разновидность света», — сказали мне. А еще говорили: «С каждым вдохом нас становится меньше». Сказали, что мы обретаем свое именно там, где спрятали. Кто-то показал фотографию печки. Уже знакомый мне парень произнес: «Это велосипед, высота регулируется, сиденье тоже». Господин в бабочке вынул из кармана бутылку с какой-то жидкостью — она заменяла зубную пасту… А беззубый старичок, сетуя, что приходится воздерживаться от выпивки, рассказал свой сон: «…и говорит Он нам — не бойтесь, тогда не исчезнете». Кто такой Он? Доктор Нарин, знающий ответы на все эти трудные вопросы, не пришел. Почему его не было? Какой-то голос сказал: если бы Доктор Нарин увидел этого милого юношу, то полюбил бы его как сына. Чей это голос? Пока я оборачивался, он пропал. Ш-ш-ш, сказали все, не надо так опрометчиво высказываться о Докторе Нарине. Со дня на день Ангела покажут по телевизору, и тогда мы заговорим вслух! Якобы всё, весь страх — из-за каймакама, но на самом-то деле он совсем не против нас. Ведь сюда можно пригласить и самого богатого человека в Турции, самого Вехби Коча. Почему нет? Он, между прочим, самый крупный торговый представитель, сказал кто-то.

Я помню, с кем-то целовался в щеки; меня поздравляли с тем, что я такой молодой, обнимали за то, что такой искренний. И потом я стал им рассказывать о телеэкранах, красках и времени в автобусах. Подождите, перебил меня приятный молодой торговый представитель «Текеля». Сейчас наш экран станет концом для тех, кто приготовил нам эту ловушку; новый экран — новая жизнь. Кто-то рядом со мной вставал и садился, а я подсаживался к другим и начинал рассказывать: об автокатастрофах и о случае, несчастном случае, о смерти, о покое, о книге, о неповторимом миге выхода… Должно быть, я зашел очень далеко: я произнес слово «любовь» и, привстав, посмотрел туда, где она сидела. Джанан была среди пристально рассматривавших ее учительниц и жен. Я опустился и сказал: время — это автокатастрофа, несчастный случай, мы живем в мире в результате этого случая. И здесь находимся из-за случая. Позвали какого-то фермера в кожаной куртке и сказали, что я должен его послушать, раз меня интересует время. Старым он не был, хотя кряхтел и охал. «Вы меня слишком высоко цените!» — сказал он и вынул из внутреннего кармана свое «скромное» изобретение — карманные часы, которые чувствовали, когда человек счастлив, — тогда они останавливались, и счастье длилось бесконечно. А когда человек был несчастлив, стрелки часов торопливо бежали вперед, и беды моментально кончались, и глазом моргнуть не успеешь. А ночью, когда человек спокойно спал около часов, они, эта маленькая, терпеливо тикающая вещица, сами корректировали разницу во времени, и утром человек вставал вместе со всеми, не став старше.

Я произнес было: «Время…» — как вдруг засмотрелся на медленно покачивавшихся рыб в аквариуме. Ко мне приблизилась какая-то тень и сказала: «Нас обвиняют в том, что мы презираем западную цивилизацию. А на самом деле все наоборот… Вы слышали об останках христиан, много веков живших в пещерах Каппадокии?» Что же это за рыба говорила со мной, когда я общался с рыбами из аквариума? Пока я поворачивался к ней, она исчезла. Сначала я сказал себе — это всего лишь тень, а потом с содроганием уловил тот самый ужасный запах: «ОПА».

Не успел я сесть, как огромный усатый мужчина, нервно теребя цепочку от брелка, стал спрашивать меня: из какой я семьи, за кого голосовал, какое изобретение мне понравилось, что решу завтра утром? А я думал только о рыбах и хотел было предложить ему выпить со мной еще стаканчик ракы. Голоса, голоса, голоса слышались мне. Я помолчал. А потом оказался рядом с симпатичным торговым агентом «Текеля», — он сказал, что больше никого не боится, даже каймакама, у которого появились проблемы с дохлыми крысами, валявшимися перед витринами «Текеля». Интересно, почему в этой стране ликером торгует только «Текель», государственная монополия? Я вспомнил, чего испугался, и заговорил об этом: если жизнь — путешествие, то я уже полгода в пути и даже кое-что узнал. Если позволите, расскажу. Я прочитал одну книгу, лишился своего мира и, чтобы найти новый, отправился в путь! И что же я нашел? Кажется, ты, Ангел, можешь сказать, что я нашел! Я помолчал, подумал и стал о чем-то говорить, как вдруг, словно очнувшись от сна, вспомнил: Любовь. И начал искать тебя, Ангел, в толпе. Там, среди продавцов холодильников и их жен, рядом с человеком в бабочке и его дочерьми, под осторожными взглядами школьных учителей и тех, кто давно впал в старческий маразм, Джанан танцевала под музыку невидимого приемника с ка-ким-то долговязым нахалом-лицеистом.

Я сел на стул, закурил. Умел бы я танцевать… Как-нибудь так, как танцуют в фильмах жених и невеста. Попил кофе. Часы счастья, должно быть, неслись вперед… Покурить… Танцевавшим захлопали. Выпить кофе… Джанан вернулась к женщинам. Еще чашку кофе…

На обратном пути в отель я взял Джанан под руку — так же, как жители городка и коммерсанты своих жен. Кто этот парень из лицея, откуда он тебя знает? Аист наблюдает за нами во тьме маленьких улиц, с высокой башни… Мы, как настоящие муж и жена, уже было взяли наш ключ за номером девятнадцать у ночного портье, но вдруг лестницу передо мной загородил огромный потный человек весьма решительного вида, уверенный в собственной правоте.

— Уважаемый Кара, — обратился он ко мне, — если у вас есть время…

Я подумал — полиция; наверное, узнали, что мы украли свидетельство о браке у погибших пассажиров.

— Извините за беспокойство, мы могли бы немного поговорить? — Он явно был настроен на мужской разговор. Как изящно удалилась от нас Джанан с ключом от номера девятнадцать, аккуратно — чтобы не наступить на юбку — и грациозно поднимаясь по лестнице!

Человек этот был не из Гудула, но имя я его забыл мгновенно, едва услышав. Так как беседа происходила ночью, назовем его господин Филин — наверное, я придумал это имя из-за канарейки в холле. Канарейка прыгала то вниз, то вверх, то на прутья клетки, а господин Филин говорил:

— Сейчас нас кормят, поят, а завтра попросят проголосовать. Вы думали об этом? Я за вечер поговорил со всеми торговцами, не только с местными, со всеми, кто прибыл из всех уголков страны. Все может произойти уже завтра, прошу вас, подумайте об этом. Вы уже размышляли на эту тему? Вы — самый молодой среди нас… Вы за кого?

— А за кого я должен проголосовать, по-вашему?

— Только не за Доктора Нарина. Поверь мне, брат — видишь, я называю тебя братом, — все это просто авантюра. Разве Ангелы грешат? Можно ли одолеть те силы, что против нас? Теперь невозможно оставаться самими собой. Это понял даже известный журналист Джеляль Салик. И покончил с собой. А статьи вместо него пишет кто-то другой. И везде, куда ни сунься, эти американцы. Да уж, горько осознавать, что мы больше не сможем быть самими собой. Но это-то зрелое решение и спасает нас от бед. Ну и что! Даже если наши дети и внуки не поймут нас… Цивилизации возникают, цивилизации погибают. Верить в нее, когда она возникает? И хвататься за оружие, когда гибнет? Если изменяется весь народ — скольких можно убить? Ангел может быть соучастником преступления? И потом — кто такой Ангел, посмею спросить? Разве дело — собирать старые печи, компасы, детские комиксы и прищепки? А еще, говорят, он ненавидит книги и слово. Мы пытаемся жить осознанно, но в какой-то момент вдруг останавливаемся. Кто может быть самим собой? Кто тот счастливец, с кем шепотом говорят Ангелы? Все это пустые слова, спекуляция, чтобы обмануть тех, кто ничего не понимает. А ситуация-то выйдет из-под контроля. Слышали, говорят, даже приедет Коч, сам Вехби Коч… Власти, государство не допустят этого. Ну а рядом с сушняком горит и зелень… Почему, как ты думаешь, телевизор Доктора Нарина будут завтра демонстрировать отдельно? Он — единственный, кто втягивает нас в авантюру. Говорят, он расскажет историю Колы, а это — безумие. Мы не для того сюда приехали.

Он собирался говорить и дальше, но в зал нижнего этажа гостиницы, который никак нельзя было назвать вестибюлем, вошел человек в красном галстуке. Филин произнес: «Мы будем блокировать противника всю ночь» — и исчез. Я видел, как он вышел вслед за другим продавцом в темноту ночных улиц.

Я стоял перед лестницей, по которой поднялась Джанан. У меня горела голова и дрожали колени — может, от ракы, а может, от кофе, а еще колотилось сердце и вспотел лоб. Я побежал к телефону, набрал номер — не та линия, опять набрал, ошибся номером и опять набрал тебя, мама… Мама, мама, ты слышишь меня, я женюсь, сегодня вечером, уже скоро, сейчас, на Ангеле, да мы уже поженились, наверху в комнате, надо подняться по лестнице, мама, не плачь, обещаю вернуться домой, мама, не плачь, я вернусь однажды с Ангелом на руках.

Почему я раньше не замечал, что за клеткой с канарейкой висит зеркало? Когда поднимаешься по лестнице, смотрится оно странно.

Комната номер девятнадцать, где Джанан, открыв дверь, встретила меня с сигаретой в руке, а затем подошла к окну и стала смотреть на городскую площадь, казалась мне чей-то сокровищницей, гостеприимно открытой для нас. Безмолвие.

Жара. Полутьма. Две кровати — одна напротив другой.

Из раскрытого окна падал печальный свет, освещая тонкую шею и длинные волосы Джанан, а нервный и нетерпеливый (или мне так казалось?) дым сигареты поднимался от ее губ, которых я не видел, в горестную тьму, скопившуюся от многолетнего дыхания жителей Гудула в небесах — тех, кто не мог уснуть, тех, кто спал некрепко, и тех, кто уснул навек.

Снизу послышался пьяный хохот — наверное, кого-то из продавцов, хлопнула дверь. Я увидел, как Джанан бросила непотушенную сигарету вниз и, словно ребенок, смотрела, как летел, переворачиваясь, красноватый огонек. Я подошел к окну и тоже, сам того не замечая, стал смотреть вниз, на улицу, на площадь. Мы долго смотрели в окно, так, будто разглядывали обложку новой книги.

— Ты тоже много выпила? — осведомился я.

— Да, — весело ответила она.

— Как долго это будет продолжаться?

— Дорога, что ли? — весело спросила она. И показала на дорогу, которая вела от площади к кладбищу, а перед кладбищем сворачивала к автовокзалу.

— И где она, по-твоему, закончится?

— Понятия не имею. Но хочу дойти туда, куда она уведет. А что, лучше сидеть и ждать?

— Деньги почти закончились, — заметил я.

Темная дорога, на которую только что указывала Джанан, озарилась ярким светом автомобильных фар. Въехав на площадь, машина остановилась.

— Мы никогда туда не дойдем, — произнес я.

— А ты выпил больше меня, — сказала она.

Из машины вышел человек и, закрыв дверь, пошел в нашу сторону, не замечая нас. Он беспечно наступил на окурок сигареты, брошенной Джанан, — так ходят те, кто безжалостно губит чужие жизни, и вошел в отель «Удача».

Над Гудулом воцарилась бесконечная тишина, будто в милом маленьком городке людей не было. Где-то вдалеке залаяли собаки, и опять наступила тишина. Листья платанов и каштанов дрожали от незаметного ветра, но шелеста слышно не было. Должно быть, мы долго молча стояли перед окном, глядя на улицу, словно дети в ожидании праздника. С памятью словно что-то произошло — я помнил каждую секунду в отдельности, но не мог сказать, шло время или остановилось. А потом Джанан сказала:

— Нет-нет, пожалуйста, не трогай меня! Ни один мужчина ко мне еще не прикасался!

Мне показалось, что городок, видневшийся из окна, существует только в моем воображении, со мной так часто бывает, когда я вспоминаю прошлое. А может, передо мной не настоящий городок, а тот, что изображен на почтовых марках серии «Наша страна»? И я его рассматриваю? Те крохотные города на марках всегда казались мне не реально существовавшими площадями и улицами, по которым можно гулять, разглядывая пыльные витрины, и где можно купить пачку сигарет, а какими-то воспоминаниями.

Город Фантазии, подумалось мне. Город Воспоминаний. Я знал, что подспудно ищу зрительного подтверждения неизгладимо горькому воспоминанию — я осмотрел пространство под деревьями по темным сторонам площади, тускло светившиеся тракторные шины, перегоревшие буквы вывесок над банком и аптекой, спину старика на улице, несколько окон… И, словно дотошный фотолюбитель, который смотрит не фотографию площади, а пытается определить место, где стоял фотограф, я стал мысленно смотреть на себя со стороны, на себя, стоявшего у окна второго этажа отеля «Удача». Все происходило как в зарубежных фильмах, которые мы видели в автобусах: сначала общий план города, потом — квартал, затем — двор, дом, окно… И пока сам я стоял у окна маленького отеля в далеком поселке, а ты, усталая, лежала за этим окном на одной из кроватей в уже запылившемся платье, я смотрел на нас обоих сквозь объектив камеры: сначала на нашу страну, на пути, что мы прошли, на городишко, площадь, отель и окно. Казалось, эти воображаемые, едва запомнившиеся мне города, деревни, фильмы, заправки и пассажиры смешались где-то в глубине моей души, рождая боль и чувство потери, но я не понимал, передалась ли мне эта грусть от городов, старинных вещиц и пассажиров или же, рожденная моей болью, она разнеслась по стране, по всему миру.

Лиловые обои на стене у окна напомнили мне карту. На электрической печке в углу было написано «Везувий», а я только вечером познакомился с человеком, продававшим их. Напротив, из крана над умывальником, капала вода. Дверь шкафа не закрывалась, и поэтому в зеркальной поверхности ее отражались комод, стоявший между кроватями, и лампа на нем. Лампа мягко светила на покрывало с лиловыми листиками и на уснувшую на этом покрывале одетую Джанан.

Ее каштановые волосы слегка отливали рыжиной. И как я до сих пор не замечал этого?

Я подумал, что я много чего не замечал. В голове все перепуталось. Среди этой неразберихи проносились усталые мысли, кряхтя и сбрасывая скорость, словно сонные, призрачные грузовики, проезжавшие мимо закусочных на неизвестных перекрестках, а за спиной я слышал дыхание девушки моей мечты, мечтавшей во сне о другом.

Да ляг ты рядом, обними ее, ведь когда люди так долго вместе, их начинает тянуть друг к другу! Кто же такой этот Доктор Нарин? Я, не выдержав, повернулся и стал смотреть на ноги моей красавицы, как вдруг вспомнил: братья, братья ждут меня на улице, в ночной тиши, ждут и строят козни. Появившийся в тишине мотылек летает вокруг лампочки, больно обжигая крылышки. Целуй ее долго-долго, пока не вспыхнет пламя и не охватит вас обоих. Слышал ли я музыку или то был мой разум, транслировавший по заявке наших радиослушателей песню «Ночь зовет»? Моим ровесникам, собратьям-мужчинам, чьи сексуальные страсти не утолены, хорошо известно, что на самом деле зов ночи — это поход на улицу, поиски пары таких же отчаявшихся парней, как и ты, жалобы друг другу, взаимная ругань, изготовление бомбы, от которой кто-нибудь да взлетит на воздух, и — наверное, ты поймешь меня, Ангел, — сладострастное сплетничание о тех, кто подготовил международный заговор, который и обрек нас на эту убогую жизнь. Полагаю, что эти-то сплетни и считаются впоследствии «историей».

Я смотрел на спящую Джанан около получаса, может, минут сорок пять, ну ладно-ладно, самое большее — час. Затем открыл дверь, вышел, запер дверь снаружи, а ключ опустил в карман. Моя милая осталась там, а отвергнутый я оказался в ночи. Поброжу по улице, вернусь и обниму ее. Выкурю еще сигарету, вернусь и обниму ее. Выпью где-нибудь, наберусь немножко храбрости, вернусь и обниму ее.

Ночные заговорщики обступили меня на лестнице. «Вы Али Кара? — спросил один из них. — Поздравляю вас, вы приехали сюда, вы так молоды». «Если присоединитесь к нам, — добавил второй — примерно того же роста, примерно того же возраста, примерно в таком же темном пиджаке с примерно таким же тонким галстуком, — мы покажем вам, что произойдет завтра, когда подымется шумиха».

Они держали сигареты словно пистолеты с алеющими наконечниками, нацелив их мне в лоб и заговорщицки улыбались. «Мы хотим не пугать вас, а предупредить», — добавил второй. Я понял, что здесь, в ночи, они искали тех, кто перейдет на их сторону.

Теперь мы шагали по улицам, не видимым аисту, мимо бутылок с ликером и жирных дохлых крыс. В каком-то переулке, где мы не прошли и двух шагов, вдруг открылась дверь, и нам в лицо ударил резкий запах перегара и анисовой водки. Я сел за грязный стол, покрытый клеенкой, и, залпом выпив две рюмки ракы — ну-ну, это всего лишь лекарство! — узнал нечто новое о моих друзьях, о счастье и о жизни.

Сыткы-бей, заговоривший со мной первым, торговал пивом в городе Сейдишехире. Он поведал мне, что его работа вере не противоречит. Ведь если немножко подумать, можно понять, что пиво — не вода со спиртом, как ракы. «А пузырьки в нем — просто газировка», — сказал он, заказав бутылку пива «Эфес» и выпив ее в стакан. Второй мой приятель не обращал внимания на подобные проблемы и тревоги — он торговал швейными машинами и сейчас стремительно и напористо погружался в самую пучину жизни, — так пьяные или сонные водители грузовиков ночью влетают в плохо освещенные столбы линии электропередач.

Здесь был покой. Он здесь существовал. В этом мирном городке, в этой маленькой пивной. В настоящий момент. В пучине жизни, в ее сердце, за этим питейным столом, который делили трое исполненных веры путников. Когда мы думали о том, что произошло с нами в прошлом, и о том, что произойдет завтра, мы сознавали ценность этого мгновения, этого неповторимого мгновения между полным побед прошлым и ужасным, плачевным будущим. Мы поклялись говорить друг другу только правду. Расцеловались. Смеялись со слезами на глазах. Почтили священное величие мира и жизни. Подняли тост в честь сборища чокнутых продавцов и бодрствовавших этой ночью участников радикальных политических организаций, которые были в пивной. Вот это и была настоящая жизнь, здесь, а не там, не в раю и не в аду. Она была именно здесь, сейчас, в этом мгновении. Какой безумец осмелится возражать нам? Какой глупец может заставить нас замолчать? У кого было право назвать нас жалким, убогим отребьем? Нам не нужна была ни стамбульская жизнь, ни парижская, ни нью-йоркская; пусть все бутики, доллары, шикарные квартиры и самолеты останутся там; и все приемники и телевизоры тоже — у нас есть свои. У нас есть то, чего нет у них: смотрите, как свет жизни струится в мое сердце.

Помню, в какой-то момент, Ангел, я, задумавшись, спросил себя: если так просто принять лекарство от несчастья — почему никто этого не делает? Вымышленный Али Кара, шагающий летней ночью из пивной с закадычными друзьями, спрашивает: отчего так много боли, горя, нищеты, отчего? А на втором этаже отеля «Удача» горит лампа, от света которой волосы Джанан кажутся рыжими.

Помню, что потом мы оказались в кабинете, где царила атмосфера Республики, Ататюрка и гербовых марок. Мы вошли в здание, в кабинет каймакама, и сам каймакам-бей поцеловал меня в лоб — он тоже был из наших. Он сообщил: из Анкары пришел приказ, завтра никто не пострадает. Он уже заметил меня, доверял мне, — если я хочу, то могу почитать влажные от типографской краски воззвания, размноженные скрипучим печатным станком:

Я прочел воззвание еще раз. А если прочитать задом наперед или соединить заглавные буквы, интересно, получится новый текст? Нет, не получится. Каймакам сказал, что пожарные машины с утра возят воду из реки Гудул. Существует вероятность, хотя и маленькая, что завтра ситуация выйдет из-под контроля, начнутся пожары, а в жару народ вряд ли отпугнет холодная вода. Градоначальник заверил наших сторонников: они тесно сотрудничают с муниципальными властями, а отряды полиции готовы выступить из центра вилайета, как только начнутся беспорядки. «А когда все успокоится и с личин провокаторов, врагов Республики и нации спадут маски, — продолжал каймакам, — посмотрим, кто будет портить рекламные плакаты мыла и щиты с фотомоделями. Тогда увидим, кто, выйдя в стельку пьяным из ателье портного, будет поносить каймакама и аиста?».

Именно тогда они решили, что и я, отважный юноша, должен увидеть мастерскую портного. Каймакам дал мне прочитать «ответное воззвание», написанное двумя учителями, полусекретными членами «Центра развития современной цивилизации», а потом приставил ко мне своего человека, которому и велел отвести меня к портному.

— Каймакам-бей заваливает нас работой, — сказал мне на улице Хасан Амджа, швейцар уездного управления. Два агента тайной полиции беззвучно, как воры, распарывали в ночной синеве полотно с рекламой курсов по изучению Корана. — Мы работаем ради государства, ради нации.

В ателье портного я увидел телевизор, стоявший на столике среда тканей, швейных машин и зеркал, а под ним — видеомагнитофон. Два парня чуть постарше меня работали с ним, сжимая в руках отвертки и провода. В стороне, в лиловом кресле, сидел человек, он поглядывал то на них, то на свое отражение в зеркале; сначала он посмотрел на меня, а потом вопросительно — на Хасана Амджу.

— Нас прислал каймакам-бей, — сообщил Хасан Амджа. — Парня поручили вам.

Человек в лиловом кресле оказался тем мужчиной, который оставил машину на площади и, наступив на окурок Джанан, вошел в наш отель. Он нежно улыбнулся мне и велел сесть. Через полчала он нагнулся, нажал на кнопку и включил видеомагнитофон.

На экране возникло изображение телевизора, на экране которого тоже был телевизор. И вдруг я увидел синий свет — он напомнил мне о смерти, но в тот момент смерть, должно быть, была далеко. Луч синего света какое-то время бездумно скользил по бескрайней степи, где бродили наши автобусы. Вслед за этим я увидел утро — занималась заря. Может, это были сцены первых дней существования мира. Как здорово напиться пьяным в незнакомом городе и, пока любимая спит в номере, сидеть с таинственными малознакомыми приятелями в ка-ком-то ателье и, не особо интересуясь, что же такое жизнь, вдруг разом, глядя в телевизор, увидеть и понять, что это такое…

Почему человек облекает мысли в слова, а потом расстраивается из-за того, что видит? «Мне хочется… Мне хочется…» — говорил я себе, толком не зная, чего же мне хочется. Потом на экране возникло белое свечение — наверное, оба парня, склонившиеся над телевизором, заметили это по сиянию, отразившемуся у меня на лице. Они обошли телевизор, посмотрели на экран и включили звук. И тут вдруг свет превратился в Ангела.

— Я так далеко, — проговорил голос, — настолько далеко, что я всегда среди вас. Слушайте мой голос, он звучит внутри вас. Внимайте мне сердцем. И повторяйте за мной.

И я повторял за ним, как актер, озвучивающий плохой перевод фильма, пытаясь, чтобы голос звучал естественно.

— Время нельзя переждать, — повторял я странным голосом.

Джанан спит, близится утро. Но я стисну зубы и пережду, перетерплю время.

Потом наступила тишина. Казалось, я видел на экране свои мысли. И было не важно, открыты у меня глаза или нет, потому что и в моем сознании, и в окружающем мире возникла одна и та же картина. Вдруг я снова заговорил:

— Аллах создал наш мир, когда пожелал увидеть отражение своего безграничного величия, воссоздав собственное изображение, которое он узрел в зеркале. И месяц, что пугает нас, когда светит в лесу, материализовался в виде изображений, которые мы видим по телевизору и в кино. Как видим мы степные рассветы, светящееся небо, быстрые воды, омывающие скалистые берега. Месяц тогда был одинок в черном небе, как одинок телевизор, который заработал сам по себе, когда ночью внезапно включилось электричество, и теперь показывает мир, пока вся семья спокойно спит. Месяц и все вокруг существовали уже тогда, а смотреть на них было некому. И как неотполированному зеркалу не хватает блеска, так и вещам тогда не хватало души. Вы же знаете, как это бывает, вы видели много бездушных. А теперь еще раз взгляните на бездушную Вселенную, пусть это послужит вам уроком.

— Шеф, именно в этом месте взорвется бомба, — сказал парень с отверткой.

Из их разговора я понял, что они приделали к телевизору бомбу. Или я не так понял? Нет, все правильно, это была бомба с изображением, которая взорвется, когда на экране появится ослепительный свет Ангела. Я знал, что я прав, потому что, с одной стороны, меня интересовали технические подробности бомбы с изображениями, но, с другой стороны, я испытывал чувство вины. И я сказал себе: «Так и должно быть». Вот как, наверное, это произойдет: утром, на собрании, продавцы засмотрятся на волшебное зрелище, обсуждая Ангела, свет и время, тогда-то и взорвется бомба — мягко, нежно, — так происходят автокатастрофы; и время, копившееся долгие годы в изголодавшейся по жизни, борьбе и интригам толпе, разольется страстно, бурно и жестоко. И все застынет. В тот миг я подумал, что хочу умереть не от бомбы или сердечного приступа, а погибнуть в автомобильной катастрофе. Наверное, я думал, что в ту минуту мне покажется Ангел — и шепнет на ухо тайну жизни. Когда же, когда, Ангел?

Я все еще что-то видел на экране. Какой-то свет, у которого, наверное, не было цвета, а может быть, это был Ангел — я не понимал. Смотреть на изображения, которые возникнут на экране после взрыва, — все равно что заглянуть в жизнь после смерти.

Меня так взволновала эта перспектива, что я поймал себя на том, что озвучиваю изображения с экрана. Может быть, я только повторял слова, сказанные кем-то другим? Или же это был миг единения душ, встретившихся в мире ином? Вот что мы говорили:

— Когда Аллах вдохнул душу в свои творения, Адам созерцал это. И тогда все стало таким, как есть, да, именно таким, как видят дети, а не таким, как выглядело в неотполированном зеркале, как выглядит сейчас. Мы, дети, дававшие имена всему, что видели, были счастливы в те времена, когда видеть и называть значило одно и то же! В те времена время было временем, смерть — смертью, а жизнь — жизнью. Это было настоящим счастьем, но это не нравилось шайтану, и тогда он, шайтан, и задумал Великий Заговор. Одной пешкой Великого Заговора был человек по имени Гуттенберг, книгопечатник — так называли его и его многочисленных последователей: он размножил слова, и теперь трудолюбивые руки, терпеливые пальцы и требовательное перо за ними не поспевали. И тысячи слов разлетелись по миру, как бусинки с разорвавшейся нитки бус. Слова, словно полчища прожорливых тараканов, облепили пороги дверей, мыло и коробки с яйцами. Так слова и пред меты, некогда неотделимые друг от друга, стали противоречить друг другу. И когда при свете луны у нас спрашивали, что такое время, что такое жизнь, что такое печаль, что такое судьба и что такое боль, мы стали путаться в ответах, как школьники, зубрившие всю ночь перед экзаменом, хотя некогда хранили ответы у себя в сердце. Время, говорил один глупец, это шум. Случай — это судьба, вторил другой невежда. А третий подхватывал: жизнь — это книга. Теперь вы понимаете, почему мы, заблудшие, ждали Ангела, чтобы он шепнул нам на ухо правильные ответы.

— Али-бей, сынок, — перебил меня человек в лиловом кресле, — вы верите в Аллаха?

Я задумался:

— Меня ждет любовь, Джанан. В номере отеля.

— Он для всех нас — любовь и «джанан». Иди, соединись со своей любовью, — отозвался тот. — А утром приходи побриться. В парикмахерскую «Венера».

Я вышел в жаркую летнюю ночь, и мне подумалось: бомба — тоже мираж, как и автокатастрофа. Никогда не знаешь, когда и откуда она появится. Ясно, что мы, несчастные пораженцы, проиграли в азартной игре под названием «история». И все, что нам теперь остается — столетиями бросать друг в друга бомбы, чтобы убедить себя, что мы сумели выиграть хоть что-то, чтобы хоть на миг ощутить вкус победы, взрывая наши тела и души бомбами, которые мы будем класть в коробки с конфетами, в тома Корана и в автомобили — из любви к Аллаху, книгам, истории и миру. Я подумал, что все не так уж плохо, как вдруг заметил, что в комнате Джанан горит свет.

Я пошел в отель и поднялся в комнату. Мама, я был сильно пьян. Я лег рядом с Джанан и заснул, — мне казалось, что я обнимаю ее.

А утром, проснувшись, я долго смотрел на любимую, спящую рядом со мной. В ее лице были то же внимание и та же тревога, с какой она смотрела фильмы в автобусах. Она приподняла каштановые брови, словно удивляясь неизбывной последовательности в чередовании снов. Из крана все так же капала вода. Пыльный луч солнца, пробравшийся между занавесками, стал медовым, когда коснулся ее ног, и она что-то спросила во сне. Когда она отвернулась, я тихонько вышел из комнаты.

Ощущая утреннюю прохладу я пошел в парикмахерскую «Венера» и там встретил вчерашнего человека — того, кто наступил на сигарету Джанан. Его брили, и все лицо у него было в пене. Я сел в кресло и стал ждать своей очереди, но тут я с ужасом уловил запах пены для бритья. Наши взгляды встретились в зеркале, и мы улыбнулись друг другу. Конечно, именно он отведет нас к Доктору Нарину.