Андрей Рублев.

Глава 16.

Позади осталась петляющая среди дремучих сосновых и еловых лесов Переяславская дорога, по которой Андрей Рублев и Даниил Черный добирались из Троице-Сергиевой обители в Москву. По Никольской улице Великого посада они вышли к Кремлю. Вокруг, сколько мог видеть глаз, простиралось унылое c запахом гари пепелище – следы недавнего пожара.

– Такое кругом, как после Тохтамышева нашествия, – качая крупной головой c густыми черными волосами, вздыхал Даниил. – Сколько бед эти пожары люду приносят – страсть!

– Ничего! Москва, она, как крица, не сломишь! – вспомнил Андрей любимую присказку брата Ивана, убитого во время нашествия Тохтамыша. – Отстроится с Божьей помощью, не впервой ей гореть!

– На все воля Божья, – перекрестился Даниил на кремлевские соборы.

Дальше шли молча. Вид пепелища напомнил Андрею грозные дни нашествия ордынцев, и воспоминание это растравило душу, снова заполонило его забытой болью. Все всплывало в памяти: тучи татарских стрел, вражеские конные орды, врывающиеся в Кремль, гибель отца, матери, брата, близких и знакомых c детства людей…

Глаза Андрея увлажнились, потупив голову, вошел он с Данилкой через Никольские ворота в Кремль.

Не без труда нашли Симеона, который остановился в Чудовом монастыре. Брат Даниила уехал из Троице-Сергиевой обители после того, как были закончены росписи монастырской церкви, Андрей и Даниил оставались в Троице, пока через одного из паломников Симеон не позвал их в Москву.

Приняли послушников радушно, игумен разрешил им поселиться вместе в одной из свободных келий. После дальней дороги они привели в порядок посеревшую от пыли одежду, попарились в баньке, выпили кваску и сразу повеселели. Оба были еще в таком возрасте, когда человеку несвойственно долго предаваться унынию: Андрею шел двадцать второй год, Даниилу – двадцать пятый. Когда же Симеон сказал, что на следующий день они увидят Феофана Грека, все их помыслы обратились к предстоящей встрече.

Художник лишь недавно приехал из Нижнего Новгорода. Там Феофан прожил более десяти лет. Он c помощниками расписывал церковь в Богоявленском монастыре и церковь Николы на Бечеве. Должен был еще подписать Спасский собор, но после смерти нижегородского великого князя Дмитрия Константиновича начались нелады между его сыновьями и братом покойного – Борисом, который стал Нижегородским князем. Не до того стало боярам и богатым купцам, за чьи деньги должен был расписываться собор, да и Борису не понравилось, как Феофан украсил церкви.

Грек уже два года томился без дела, все больше склоняясь к мысли, что на Руси о нем забыли и надо уезжать в другую страну. Но тут князь Серпуховский пригласил живописца в Москву. По его желанию он нарисовал на каменной стене княжеского казнохранилища вид Москвы. Изображение всем понравилось, а архимандрит Архангельского собора даже попросил Феофана написать такое же в своем храме. Однако Владимир Андреевич призвал Феофана не для этого, главным для него было поручить греку расписать в Серпухове Высоцкий монастырь, разграбленный и разрушенный во время нашествия Тохтамыша.

Феофану понадобились помощники, и ему посоветовали пригласить Симеона, известного на Руси живописца, который в это время находился в Москве. Тот согласился, однако решил взять с собой не только свою дружину учеников-иконописцев, среди которых были миряне и чернецы, но и брата Даниила с Андреем. Оба хорошо знали об умельстве грека творить иконы и фрески, которые они видели несколько лет назад в Великом Новгороде. И вот теперь, радовались молодые живописцы, доведется им вместе c ним Высоцкий храм расписывать!

На следующее утро Симеон, Даниил и Андрей встретились c Феофаном Греком в кремлевских хоромах Владимира Андреевича. Дворский, предупрежденный князем, ввел их в горницу, в которой размещался мастер. Он уже ждал их, сидя на широкой лавке за резным дубовым столом, стоявшим у стены, завешенной цветными узорочьями. Два слюдяных оконца c частым переплетом рам c трудом пропускали тусклый свет хмурого утра.

Андрей и Даниил c любопытством разглядывали грека. Феофану было за пятьдесят. Грива отливающих серебром черных волос обрамляла его крупное, испещренное глубокими складками, смуглое лицо, и оно казалось неприступным и строгим.

Когда гости уселись, Феофан стал расспрашивать молодых, какие храмы расписывали, у кого учились.

За десять лет, которые византийский художник прожил на Руси, он научился сносно говорить по-русски. Андрей и Даниил, несколько волнуясь, поведали ему о себе.

Удовлетворенно кивнув, Феофан бросил:

– Ну, показывайте ваше умельство!

Парни развернули холстинную ветошь, в которую были обернуты иконки, принесенные ими из Троицы. Данииловы Феофан разглядывал недолго и, пробормотав: «Гоже», – возвратил ему. Но образ, написанный Андреем, видимо, вызвал у него противоречивые чувства. Положив иконку перед собой на стол, он некоторое время пристально всматривался в нее. Потом окинул Рублева внимательным взглядом. Андрей оробел, в груди зачастило сердце.

– Как звать тебя, юнак? – басом, под стать своей крепко сколоченной, могучей фигуре, спросил Феофан у Рублева.

– Андрейкой, сыном Савельевым, – по-прежнему волнуясь, тихо ответил тот.

– Рисуешь ты искусно, рука у тебя твердая, краски лепые, но сердце у тебя больно мягкое. Надобно так писать, юнак, дабы каждый, кто зрит твои росписи, в страхе был, суда Страшного боялся. Ибо люди алчны, завистливы и злонамеренны. Твои же иконки не о каре, что ждет грешников в день второго пришествия Иисуса Христа, упреждают, а надежду на прощение и заступничество Всевышнего дают.

Андрей вспыхнул, румянец залил его русобородое лицо, но ответил твердо:

– Сколько себя помню, мастер, вокруг себя много праведных, добрых людей видел, наших и из татар московских, кои меня от ордынцев спасли! – И, подняв на Феофана светящиеся добротой глаза, добавил: – Истину молвил ты: есть заблудшие, что за власть, за корысть разбойничают, от Божьих заповедей отреклись. Для них и пишу я такие образа, дабы они души свои к Господу обратили и покаялись.

Феофан Грек вначале слушал его, нахмурив тяжелые брови, но постепенно взгляд его смягчался, теплел.

– У тебя в жизни удача была, что встречал ты добропорядочных да честных людей, – сказал живописец, затем снова насупился. – Что ж до меня, то я такое повидал, такого натерпелся всюду, и в Византии, и в Кафе, и на Руси, что не приведи тебе Господь! – И заключил усталым голосом: – Добро, юнаки, будете со мной и Симеоном церкву в обители серпуховской подписывать.