Андрей Рублев.

Глава 24.

Как ни торопились Андрей и Даниил в Троицу (по дороге узнали, что отец Сергий совсем плох), но не успели. Добрались туда, когда его похоронили. Никон, ставший еще при жизни преподобного игуменом, встретил живописцев ласково. Обрадовался им и Епифаний Премудрый, который недавно возвратился из дальних странствий, побывал снова в Пермской земле у своего друга Стефана, епископа пермского, а до того еще ходил и в далекую Сербию. Задумав написать житие Сергия Радонежского, Епифаний поселился в Троице, где, как он считал, никто и ничто не будет ему мешать и где еще витал дух почившего учителя.

Когда Даниил и Андрей поведали игумену о том, что решили уйти от мирской суеты и принять монашество, тот одобрил. Хмурь и озабоченность, последнее время не сходившие c его чела, ненадолго сменились спокойствием, удовлетворенностью. В обители стали готовиться к торжественному событию – пострижению молодых живописцев в рясу, первую степень иночества. Но тут случились события, которые не только изменили привычный уклад Троицы, но и разрушили многое из того, что долгие годы созидал отец Сергий.

В обители, казавшейся недавно приютом мира, молитв и трудов, что ни день, все больше разгоралась борьба за место игумена, росли противоборство и неприязнь между монахами. Андрей и Даниил знали о соперничестве между Никоном и Саввой, оно подспудно велось еще при жизни преподобного. Вражда началась несколько лет назад, в то время, когда молодые живописцы помогали Симеону Черному расписывать новый каменный храм, построенный в Троице.

Пока Радонежский был жив, противостояние не проявлялось открыто, но теперь, когда его не стало, Савва и многие старцы и чернецы, поддерживавшие его, всячески старались выжить игумена Никона из монастыря. Постепенно все главные должности, – благочинного, духовника, эконома, ключника, гостинника и трапезника – заняли приверженцы Саввы. Общее жительство, к обустройству которого отец Сергий приложил столько сил, рушилось, монахи стали жить, кто как хотел. Ходили по Радонежу и прилегающим селениям, просили подаяние, порой заменяя священников и требуя за это воздаяний, правили службы, что им не положено было. Некоторые перестали ежедневно читать Священное Писание и творения святых отцов. А кое-кто и вовсе ударился в пьянство и стал заниматься блудом c гулящими девками. Если после смерти отца Исакия его мастерская учеников-иконописцев стараниями старцев Антония и Мисаила под присмотром преподобного продолжала существовать, то теперь она захирела. Мисаил болел, Антоний махнул на все рукой и почти не покидал своей кельи. Казалось, все созданное отцом Сергием рушится и это уже невозможно остановить.

В один из дождливых осенних дней, когда наружу и выйти без особой нужды не хотелось, Епифаний позвал Андрея и Даниила в свою келью. Сначала говорили о почившем отце Сергии, потом о Феофане Греке, о росписях в коломенском Успенском соборе. О том, что происходит в обители, старались не упоминать, хотя это их тревожило.

– Так что, рабы Божии, решили принять иноческий чин? Что же вас к сему подвигло? – спросил Епифаний.

– Надеялись в Троице набраться силы, чтоб преодолеть мирские соблазны, учить отроков умельству живописания в мастерской отца Исакия, царствие ему небесное, – ответил Андрей.

– Доброе дело замыслили. Ближе к Господу, дальше от суеты и искушений мирских. Теперь все свое умельство, свой дар Божий обратите к Христу и святителям, c еще большим тщанием будете творить росписи, помогать людям блюсти заветы Господни.

– А удастся ли – такое в обители делается… – бросил Даниил.

– Я тоже хотел мира и покоя, дабы сочинить задуманное! – вздохнул Епифаний. – Да от, вишь, незадача какая, не успел преподобный преставиться, а в обители смута началась.

– А о чем ты ныне писать хочешь, Епифаний? – полюбопытствовал Андрей.

– А! – разочарованно махнул тот рукой.

За шесть лет, что Даниил и Андрей не видели Епифания, он подался, не гляделся больше статным молодцом в расцвете сил. На лице появились глубокие морщины, седина посеребрила виски, он стал сутулиться. Причиной этому было следствие изнурительных писательских трудов и длинных, утомительных странствий, да и годы сказались – ему уже сорок минуло. Андрей, которому недавно исполнилось двадцать четыре, и Даниил, на три года его старше, казались теперь в сравнении c Епифанием юнцами.

– А все ж? – не унимался Андрей.

– Многое замыслил, братие. И житие великого князя Дмитрия, и преподобного игумена Сергия, и Стефана Пермского, – ответил писатель. – Великое дело совершил Стефан – сотворил азбуку для пермяков. Как когда-то святые Кирилл и Мефодий сочинили азбуку для болгар, от коих она пошла по всем славянским землям, дала знания, поведала о святых и праведниках, об истории мира, да еще о многом.

– Истинно, подвиг, – согласился Андрей. – А скажи, отче, когда в Коломне Феофан сотворил икону Донской Богородицы, то по-дивному подписал ее. Вот так! – Взяв писало и обмакнув его в чернильницу, которая стояла на столе, он на клочке пергамента написал замысловатую вязь слов. – Спросил я тогда у него, что написал, да он так и не сказал.

– Такое же мы видели на иконах в Волотове и в церкве Рождества Христова на Красном поле близ Великого Новгорода, – заметил Даниил.

– Сие есть тайнопись ветхозаветных пророчеств, и идет она из Византии, c давних времен, в Сербии и Болгарии тоже так пишут. Каждая такая подпись имеет тайное значение. Костянтин Костенечский, c коим я повстречался в Сербии, сказывал мне, что особенность написания и произношения слова имеет свой смысл. Слово и сущность для него неразрывны. Написал он о том свой труд – «Грамматику», где стремился приблизить болгарскую, то есть нашу церковнославянскую, грамматику к ромейским глаголам и письменам. Их он называет матерью славянских, а иудейские – отеческими. Уразумели, молодцы?

– Уразумели, да не совсем! – наморщил лоб Андрей.

– Да оно вам и не больно надобно, можно фрески и иконы подписывать по-обычному.

– Как же оно так, Епифаний, наши письмена от иудейских исходят?! – воскликнул Даниил и дернул себя за бороду, как это обычно делал, когда чему-то удивлялся или недоумевал.

– Так Костянтин Костенечский считает, – уклончиво ответил писатель. – Вот и Стефан, когда пермяцкую азбуку сочинял, многое употребил из тайнописи. На иконах для церквей пермяцких, что в Ростове Великом по его заказу писались, подписи двойными были, на нашем и ихнем языках. Такое помогло ему совершить великое дело – многих пермяков обратить в веру христианскую.

Андрей молчал, задумавшись: «А что, ежели и себе такую же тайнопись употребить, когда сам стану творить иконы и фрески?».

Живой ум Рублева все время искал свой путь. Кое-чему хотелось подражать, как, например, иконам византийского письма, что были привезены игуменом Афанасием из Цареграда, кое-что отвергал, как росписи Феофана Грека в Новгороде. Но самым важным для созидания теперь было то, что рождалось в его душе – по природе доброй, сочувственной, стремящейся к миру и прощению, несмотря на все испытания, которые выпали на его долю.

Даниил был проще. Также обладая великим даром в живописании, он меньше вникал в суть творимого им, больше воспринимал его внешне.

А Епифаний, который мог часами говорить о том, что волновало и было для него смыслом жизни, все продолжал рассказывать молодым живописцам:

– Когда люди в разных землях понимают один язык, такое служит для общения их друг с другом. Многие книги дунайских болгар писаны на древнеболгарском. Созданные святыми Кириллом и Мефодием, они понятны и нам, русичам, и сербам, и моравам. Взять сочинения отцов церкви, жития, патерики, исторические писания. Тот же «Шестиднев» Иоанна Болгарского, «Физиологию» и «Христианскую Топографию» Козьмы Индикоплова, привезенные к нам из Болгарии. И у нас, на Руси, тоже многое было переведено. И «Пролог», и ромейские «Хроники» Георгия Амартола, и «Повесть о разорении Иерусалима», и «Девгениева деяния», и жития разные. Даже c древнеиудейского книга «Эсфирь» переведена. От нас эти сочинения пришли в Болгарию, Сербию, Моравию. Да и наши книги, на Руси сотворенные: «Слово о законе и благодати» киевского митрополита Иллариона, жития Володимира Красное Солнышко, княгини Киевской Ольги, святых Бориса и Глеба, повести о создании храмов Софии и Георгия, да и другие – читаемы были во всех православных землях!

Андрей и Даниил, вслушиваясь в речь Епифания, внимали каждому его слову. В кои-то времена удалось бы им сидеть рядом и говорить с прославленным на Руси писателем.

– И еще важно, братчики, делать все так, дабы люд наш духовно просвещался. Не только книгами, хотя писания об истории Руси, о геройстве и муках народа многое могут совершить. Совершить в деле единения русских земель, в деле освобождения от ярма ордынского, в деле укрепления мужества, в деле стойкости, в деле терпения, – в своей обычной манере «плетения словес» перечислял Епифаний. – Но и образами Господними, образами пророков, образами праотцов, образами святых, творимых живописанием, сего можно достичь.

Епифаний перевел дух, хотел продолжить, но тут зазвонил колокол церкви, призывая иноков к вечерне.