Андрей Рублев.

Глава 28.

Росписи фресок церкви Рождества, которые создавали Феофан Грек и Симеон Черный со своими помощниками – молодыми живописцами, творились в обычных для византийского мастера красках. Пророки, ангелы и столпники наносились на серебристо-лиловом и серовато-голубом поле коричневыми, желтыми, красными мазками со светлыми, различных оттенков, пробелами. Пантократор-Христос в куполе тоже был разрисован в красно-коричневых тонах. Но все создаваемое было мягче и душевнее, чем в новгородской церкви Спаса на Ильине и даже чем в коломенском Успенском соборе.

Храм Рождества был небольшим, фрески и иконы рождались быстро, и скоро можно было закончить все росписи. Великий Феофан, которого просил о том Киприан, и сам хорошо сознавал, для кого он творит образы Божьи. Вдова Дмитрия Ивановича часто посещала церковь. Обычно она приходила одна. Всегда закутанная в черный плат, молча стояла, глядя, как работают живописцы. Ей лишь недавно исполнилось сорок лет. Евдокия Дмитревна по-прежнему была хороша собой и выглядела бы молодо, если б не потухшие голубые глаза и две тяжелые складки, залегшие от ровного маленького носа к подбородку. Прошло уже шесть лет со дня смерти мужа, вокруг нее всегда было людно и шумно – дети, внучки, ближние боярыни, но ей не хватало одного его, ее Митеньки… Феофан, не только художник, но мудрец и философ, не мог не понимать и не чувствовать этого. И он сумел переломить себя, творить образа в необычной для себя манере, добрее, мягче.

Ранним утром Андрей c Даниилом шли, как обычно, из Чудова монастыря к церкви Рождества.

– Воистину, Данилка, только Феофан, великий мастер, мог так от самого себя отречься, – заметил Андрей и вдруг замолк, прислушался: – Слышь, вроде бы бирюч людей созывает на Ивановскую!

– И впрямь! – насторожился Даниил.

– Неспроста, должно, кричит. Пошли-ка и мы! – сказал Андрей и зашагал к Ивановской площади; Даниил поспешил за ним.

Туда уже устремились многие горожане. Толпа все густела, и когда иноки вышли на площадь, там уже было не протолкнуться. Встревоженные люди жадно вслушивались во взволнованную речь глашатая-бирюча. До сих пор Москва полнилась лишь слухами, а сейчас к московскому люду устами своего глашатая обращался сам великий князь:

– …И настала в Орде замятня великая! Пришел из восточных стран, от Синей Орды, от Самархантской земли лютый Темир-Аксак. И сотворил великую брань c Тохтамышем-царем, и землю его повоевал, и стольный град Сарай разрушил. Многие беды учинил, многие города сжег, людей многих погубил и в полон взял! – читал бирюч грамоту Василия Дмитриевича.

– Никак злодеи не угомонятся, не поделят мир Божий! – громко вздохнул седовласый монах, стоявший рядом c Даниилом и Андреем.

– …И, пройдя всю землю татарскую, дошел Темир-Аксак до Руси, повоевал Елец, князя Елецкого Федора до смерти убил и многих людей замучил! – гремел на всю Ивановскую площадь голос бирюча. – Великий князь Московский Василий Дмитриевич c князьями и боярами собрали Думу и выступить решили против лютого самархантца.

– Пойдем и мы на Темир-Аксака окаянного, как ране на Мамая ходили! – пробасил дюжий кузнец в серой, прожженной во многих местах рубахе.

– …Завтра весь люд московский, кто может встать за землю отчую и веру православную, должен оружный, у кого есть что – c мечами и копьями, c луками и стрелами, c топорами и ослопами, рогатинами и косами, собраться в ополчение на Кучковом поле. У кого доспех есть – в доспехе пущай является, у кого конь c конем…

Даниил растерянно взглянул на Андрея, как бы безмолвно вопрошая: «А мы что делать станем?..».

Тот задумался, лоб пересекла глубокая складка, припомнился вдруг недавний сон, грустные мысли заполнили голову.

«И вправду, вещие слова молвил Алимпий: «Придут поганые, все разрушат!» Но не дадим им учинить такое! – уже со злостью подумал Андрей. – Не понапрасну я из лука стрелять умелец, вот и сгодится!..» И хоть тут же другой голос раздался: «А как же росписи в храме?», отмахнулся от него и, встретившись глазами c другом, сказал:

– После допишем церкву, Данила. А ныне надо идти оборонять отчую землю!