Андрей Рублев.

Глава 18.

Владимир Андреевич не стал ждать, пока Феофан Грек закончит росписи великокняжеского дворца. Три года назад первый игумен Высоцкого монастыря Афанасий приобрел в Цареграде несколько искусно нарисованных икон византийского письма и привез их в Серпухов. Посоветовавшись c игуменом, князь решил, что они вместе c иконами, которые сотворит Симеон Черный, образуют достойный иконостас. Одновременно он поручил московскому умельцу расписать фресками стены церкви Высоцкого монастыря. Симеон со своей дружиной иконописцев собрался ехать в Серпухов. Туда должны были отправиться и Андрей Рублев c Даниилом Черным, но вышло иначе…

В Москву из Троицы приехал старец Епифаний Премудрый, задумавший совершить странствие в Сербию, часть земель которой еще не была захвачена турками, а заодно встретиться c Греком, о котором был столько наслышан.

Епифанию не исполнилось и сорока лет, а звание «старец» было пожаловано ему за искусство в писательстве. Его хорошо знали и в монастырях, и в княжеских дворцах, и в боярских хоромах не только в московской, но в других землях Залесской Руси. Когда он появился в Теремном дворце, великокняжеский дворский провел его к Феофану. Оба художника, один в умельстве творить дивные фрески и иконы, другой в изяществе сочинять сказы и жития «плетением словес», лишь обменявшись между собой несколькими словами, сразу пришлись по душе друг другу. Внешне они были не похожи: Феофан – смуглый, черноволосый, постарше, Епифаний – светло-русый, белолицый. Но характеры у обоих оказались одинаковыми: живые, общительные, деятельные, любившие поговорить.

Феофан должен был сегодня закончить росписи парадной залы великокняжьего дворца. Поэтому после знакомства c Епифанием он снова взлез на помост и продолжал работать, но не переставал разговаривать c гостем. И позже, когда художник пригласил писателя в свою горницу, размещавшуюся во дворце, они после трапезы c кипрским вином продолжали беседовать. Говорили о росписях и иконах в византийских, сербских, болгарских, русских церквах, о писателях, о недавно почившем Григории Паламе, о бедственном положении Византии и ее стольного града – Константинополя, о Сербии и Болгарии, на которые безудержно наступали окаянные турки.

– Сколько чудных творений создано в Византии, в соборах Кахрие Джами, Фетие Джами, в Сербии, в церквах Спаса в Призрене, в Леснове, в Матейче, в Марковом монастыре, в Болгарии в церквах Святой Марины близ Карлуково, в Иваново, в церкви Панагии в Арте в Эпирском царстве, да и в других! – вздыхая, перечислял Феофан. – И все это либо уже разрушено турками, либо ждет своего часа.

– Вот и хочу посмотреть то, что еще можно увидеть, встретиться c ведомыми сербскими и болгарскими писателями, поучиться у них.

– Торопись, Епифаний, пока не все погибло.

– Да, прогневили христиане Господа, прогневили своими раздорами, ересью.

Феофан вдруг загорелся, даже голос повысил:

– Ересь павликианская и богомильская торжествует. Антихристы отвергают Ветхий Завет, пророков и праотцов называют лжецами и грабителями, отверзают их книги, не верят в воскресение из мертвых, Иоанна Крестителя не чтут! А в Книге премудрости Иисуса, сына Сирахова, которую многие читают у нас на Руси, восхваляются и Адам, и Енох, и Сиф, и Ной, и Мельхисидек, и Илия. Потому я и написал их в куполе церкви Спаса на Ильине в Новгороде и в нижегородских храмах, ибо верю в святые пророчества.

– «Как прославился ты, Илия, чудесами твоими, кто может сравниться c тобою во славе! Ты воздвиг мертвого от смерти и из ада словом Всевышнего!» – произнес Епифаний на память изречение, написанное в куполе церкви Спаса на Ильине, и добавил: – Замыслил я, Феофан, написать «Слово о житии и преставлении великого князя Дмитрия Иоанновича» и хочу, сравнивая его деяния и добродетели c праотцами, словами повторить тот ряд, что у тебя в церквах нарисован.

– Не только книгу Сирахову я в канон брал, но и «Послание апостола Павла к иудеям».

Досыта наговорились сведущие и заботящиеся обо всем художники. Уже начали слипаться глаза у них, но расставаться не хотелось, чай, обрели они наконец родственную друг другу душу.

Феофан c приязнью смотрел на собеседника, который был учен и знающ, Епифаний, улыбаясь, думал: «Истину люди говорили о гречине – мудрок и философ знатный!».

– Куда же ты теперь, мастер? Где и что творить будешь? – поинтересовался Епифаний, когда в кремлевских дворах уже прокричали первые петухи.

– В Серпухов пока мне не ехать, так решил князь Володимир Андреич. Позвал меня великий боярин Кошка, хочет, чтобы я его Евангелье подправил, новые инициалы сотворил. Вот и думаю, что делать. Работы там много, надо бы помощников. А кого, не ведаю, – подавляя зевоту, устало промолвил Феофан.

– Увидел я мельком в зале, который ты расписываешь, двух молодцов, твоих помощников, зовут их Даниила Черный и Андрей Рублев. Я их по Троице знаю, учениками были, после в дружине мирской иконописной церкви подписывали, а в обители Сергиевой под главенством Симеона Черного фрески и иконостас в новом каменном храме творили.

– Ведомо мне. Но как c книгами-то, чай, не писали инициалы? А дело то мудреное, почитается не менее, чем стенные росписи и иконописание.

– И сие молодцам ведомо! – заметил Епифаний. – Творили они инициалы и рисунки для Евангелья, кое я написал в дар другу моему Стефану, архиерею пермскому. Умельцы! Божьим даром отмечены.

– Что ж, спасибо тебе, Епифаний, за подсказку, завтра переговорю c ними.

– И еще у меня к тебе просьба, Феофане… – замявшись, протянул монах. – Много чуял я про великую Софию Цареградскую, но узреть не доводилось, да и навряд ли удастся. Не мог бы ты нарисовать ее?

– То дело нехитрое, – усмехнулся в бороду Феофан. – Только ныне час поздний. В другой раз нарисую.

Они пожали друг другу руки, и Феофан проводил гостя до ворот Теремного дворца. Стражники уже знали живописца-гречина и без помех выпустили Епифания через калитку ворот. Как ни осторожно ступал он по застеленным бревнами мостовой, но стук его сапог c набитыми на подошвах железными подковками гулко раздавался в тишине спящего Кремля.