Андрей Рублев.

Глава 26.

От Спасо-Андрониковского монастыря до Москвы недалеко, всего четыре версты. Утром отправились и задолго до полудня уже подошли к Заречью. Знали о наводнении и о пожаре, случившемся недавно, казалось, готовы были ко всему. Однако все равно печальное зрелище пожарища снова навеяло на Андрея воспоминания о страшном Тохтамышевом нашествии. А тут еще Данила добавил:

– Гляди, Андрей, каждый раз, как мы в Москву являемся, пепелища зрим!

Напасти и впрямь следовали одна за другой. В прошлом году случилась многоснежная зима, намело сугробы чуть не вровень c верхушками деревьев, занесло домишки и избы по самые стрехи. Весной же разлился такой могучий паводок, что затопило Зарядье от кремлевской стены, выходящей на Пожарскую площадь, до Яузы и Москвы-реки, и все Заречье и Занеглименье. А совсем недавно случился страшный пожар, который сжег остатки того, что уцелело после наводнения. Вокруг, сколько мог видеть глаз, простиралось пепелище.

Андрей и Даниил были одеты в новые черные рясы и клобуки. Несколько месяцев тому оба приняли в Спасо-Андрониковом монастыре первую степень иночества – пострижение в рясу без перемены имени. В церкви обители собрались монахи. Звучало торжественное пение. Даниил и Андрей дали обещание жить достойно. А потом услышали слова из чина пострижения, четко произносимые архимандритом:

«И чисту его душу, и тело соблюди до смерти. Смирение, любовь, кротость даруй ему…».

Феофан Грек сдержал свое обещание позвать молодых иконописцев в помощники, когда придет время расписывать новый собор или церковь. В прошлом году, первого февраля 1394 года, была освящена церковь Рождества Богоматери c приделом Воскрешения Лазаря, построенная в Кремле на деньги вдовы Дмитрия Ивановича, Евдокии Дмитриевны. Теперь пришло время ее расписывать. Главным мастером пригласили Феофана, первым помощником – Симеона Черного, а тот уж сам, по поручению грека, отправился в Спасо-Андроникову обитель и договорился c игуменом, чтобы тот отпустил чернецов в Москву.

Великий живописец встретил молодых иноков радушно, разговор о будущей работе повел так, будто они лишь вчера расстались. Церковь Рождества должна была стать домовым храмом Евдокии Дмитриевны, расположенным при той половине великокняжеского Теремного дворца, где находились ее покои. Феофан сказал Андрею и Даниилу, что сам митрополит Киприан хочет поглядеть на их умельство. Примет он чернецов завтра и велел принести c собой писанные ими иконки.

К удивлению многих в Кремле, владыка, снова призванный в Москву новым князем Василием после смерти Дмитрия Ивановича, трепетно опекал его вдову и поддержал ее желание построить личную церковь. Мало того, даже наказал записать в летописи: «Июня месяца 1395 года начата бысть мастерами Феофаном Гречином, Симеоном Черным со помощники роспись церквы Рождества Богородицы, сооруженной великой княгиней Евдокией Дмитревной». Киприан слышал про Андрея Рублева и Данилу Черного, видел росписи в Успенском соборе в Коломне, в которых они принимали участие, но захотел познакомиться c ними лично.

Митрополит принял Феофана и его помощников у себя в хоромах на владычном подворье, что располагалось позади Успенского собора Кремля. Живописцы, поочередно поцеловав сухую руку Киприана и получив его благословение, смиренно уселись на лавке, застеленной тяжелой бархатной дорожкой. Владыка восседал в высоком кресле, перед ним на скамье лежали иконки чернецов.

– Возлюбленные чада, вам доверяем сотворить Богу угодное дело – подписать новую церкву Рождества Богородицы, сооруженную по желанию рабы Божией Евдокии Дмитревны, – строго глядя на живописцев, начал Киприан. – Фрески и иконы твои, мастер Феофане, кои ты творил в Новагороде, Нижнем и Коломне, чудны и дивны, зовут паству к благолепию и послушанию. И ты, Симеоне, – перевел он взгляд на московского художника. – Тебя называют Божьим старцем, имя сие тебе дано не за лета твои, а за великое умельство, c коим расписывал ты храмы не только на Руси, но и в Полонии, и на острове датском Висбю. Ты и ныне будешь первым помощником Феофана, в том у меня сомнений нет. Да и брат твой Данила… – Киприан взял в руки одну из иконок Даниила и, взглянув на нее, заключил уверенно: – Будет полезен в этом деле!

Митрополит положил иконку, помолчал, как бы переводя дух после длинной речи, и обратился к Андрею:

– Что ж до тебя, инок, твое умельство вовсе не схоже c Феофановым… – И владыка повторил только другими словами то, что когда-то, знакомясь c ним, говорил Андрею грек. – Так вот, Андрей, коли я был поставлен в полуденные и закатные земли русские, видел я в храмах киевских изображения и иконы из многоцветных малых каменьев. Сие сотворено было великим мастером, старцем Печерского монастыря Алимпием еще до нашествия Батыя безбожного…

Увлекшись, Киприан стал говорить о Киеве. Но, видимо, вспомнив о том, что намеревался сказать, снова обратился к Андрею:

– Твое умение, инок, схоже c умельством самого Алимпия, и по мягкости, и по душевности, и по краскам… Дар у тебя Божий, мыслю, приноровитесь c мастером Феофаном вместе писать – немного по его, немного по Симеону, немного по-твоему.

Андрей хотел сказать, что они давно уже приноровились, но не стал перечить владыке.

Когда все, испросив благословения, хотели уже покинуть покои, митрополит сказал гречину, чтобы тот задержался.

– Есть у меня к тебе просьба, Феофане, – как мог мягче произнес Киприан.

– Слушаю тебя, владыко, и готов исполнить твою просьбу, – молвил живописец.

– Не сочти за указку, а за просьбу лишь, Феофане. Вдовица, раба Божия Евдокия, для церквы своей просила меня о том. Образа, тобой сотворенные, хотела бы зреть не больно суровыми. Женка она праведная, богобоязненная. Пущай ее глаза и сердце воспринимают в час моления свет благости, идущий от Иисуса Христа и Богоматери, девы Марии…

– Я сделаю так, владыко, как хочешь ты! – И грек приложился к руке митрополита.

– Да благословит тебя Господь, Феофане.