Том 2. Произведения 1938–1941.

Ø Ø Ø Ø Ø Ø

Ø Ø Ø Ø Ο

Только нули должны быть не зачеркнуты, а стерты. А такое секундное мгновенное будущее есть у обоих, или у обоих его нет, не может и не могло быть, раз они умирают. Наш календарь устроен так, что мы не ощущаем новизны каждой секунды. А в тюрьме эта новизна каждой секунды, и в то же время ничтожность этой новизны стала мне ясной. Я не могу понять сейчас, если бы меня освободили двумя днями раньше или позже, была ли бы какая-нибудь разница. Становится непонятным, что значит раньше и позже, становится непонятным все. А между тем петухи кричат каждую ночь. Но воспоминания вещь ненадежная, свидетели путаются и ошибаются… В одну ночь не бывает два раза 3 часа, убитый лежащий сейчас – был ли убит минуту тому назад и будет ли убитым послезавтра. Воображение непрочно. Каждый час хотя бы, если не минута, должен получить свое число, с каждым следующим прибавляющееся или остающееся все тем же. Скажем, что у нас седьмой час и пусть он тянется. Надо для начала отменить хотя бы дни, недели и месяцы. Тогда петухи будут кричать в разное время, а равность промежутков не существует, потому что существующее не сравнить с уже несуществующим, а может быть и несуществовавшим. Почем мы знаем? Мы не видим точек времени, на все опускается седьмой час.

7. Печальные останки событий.

Все разлагается на последние смертные части. Время поедает мир. Я не по…

Бурчание в желудке во время объяснения в любви.

Меня интересует: когда я объясняюсь в любви новой свежей женщине, то у меня почти всегда, или верней часто, бурчит в животе или закладывает нос. Когда это происходит, я считаю, что наступил хороший признак, Значит, все выйдет удачно. Тут важно, когда начинает бурчать, вовремя закашлять. Вздыхать, кажется, не надо, иначе бурчание дойдет до ее слуха. От закладываемого носа тоже, бывает, исходят характерные звуки. Наверное, это происходит от волнения. В чем же здесь волнение? Половой акт, или что-либо подобное, есть событие. Событие есть нечто новое для нас потустороннее. Оно двухсветно. Входя в него, мы как бы входим в бесконечность. Но мы быстро выбегаем из него. Мы ощущаем следовательно событие как жизнь. А его конец – как смерть. После его окончания все опять в порядке, ни жизни нет ни смерти. Волнение перед событием, и вследствие того бурчание и заложенный нос есть, значит, волнение перед обещанной жизнью. Еще в чем тут в частности дело. Да, дело в том, что тут есть с тобой еще участница, женщина. Вас тут двое. А так, кроме этого эпизода, всегда один. В общем, тут тоже один, но кажется мне в этот момент, вернее до момента, что двое. Кажется что с женщиной не умрешь, что в ней есть вечная жизнь.

Заболевание сифилисом, отрезанная нога, выдернутый зуб.

Почему я так боюсь заболеть сифилисом, или вырвать зуб? Кроме боли и неприятностей, тут есть еще вот что. Во-первых, это вносит в жизнь числовой ряд. Отсюда начинается система отсчета. Она более страшная система отсчета, чем от начала рождения. Там не помнишь, то есть у всех, страшность того никто не ощущает, то все празднуют (день рождения и имянин). Тем же мне и страшно было пребывание в Д. П. З. И во-вторых, тут еще плохо то, что это было что-то безусловно окончательное и единственное и состоявшееся и настоящее. И это в моем понимании тоже становится числом. Это можно покрыть числом один. А один, по-моему, это целая жизнь одного человека от начала до конца, и нормально это один должны бы чувствовать только в последний миг. А тут вдруг это входит внутри жизни. Это ни чем не поправимая беда. Выдернутый зуб. Тут совпадение внешнего события с временем. Ты сел в кресло. И вот пока он варит щипцы, и потом достает их, на тебя начинает надвигаться время, время, время, и наступает слово вдруг и наступает наполненное посторонним содержанием событие. И зуб исчез.

Все это меня пугает. Тут входит слово никогда.

<1932–1933>

Приложение II. Фрагменты произведений, до нас не дошедших*

*

36-Bis.

Пеночкой стучит

36-Bis-a.

Хреном трёт супругу

37.

Вот зреет абенд вздохнули плечи А пекарь двух печей семью калечит И тени хитрого Петра На плохо выбритом виднелись лбу Кутузова И донесли светило сна Урусову И без <нрзб.> У в бархате <нрзб.> Покажут на <нрзб.> Но он терпением как причт Спешил в похабство и париж <Манон?> мелькая полусветской Повис от гибели на статуе Как бабочка качал он латами Здесь извините вышел кактус И здесь хохочут <нрзб.> У пушки Что за платочек худой опушки Убранство бурного леса Любителей слеза Полезла . . . . . . . . . .

<Август 1926>

37-Bis.

Евстафьев и Маргарита Кронпринцева.

Евстафьев.

Я нахожусь в великом раздраженьи Есть у меня потребность в раэмножепьи О ты широкая красавица Хотел бы я тебе понравиться Мечтал бы я но нету слов в смелости И как ручей дрожат от страха челюсти Желал бы я с тебя сапожки снять Хочу за спинку я тебя обнять Твои мне нравятся большие плечи Они блестят как в церкви свечи Твои похожи ручки на статую Без одежды всю босую Мне хотелось бы к тебе приткнуться О любви хотел бы заикнуться Да робею не могу Но ей Богу я не лгу

Кронпринцева.

Вы наверно лжете

. . . . . . . . . . . . . . .

Смотрится в окно Кто подобно речке Говорит темно И сжимает даму Толстую рукой Там проносят маму Хмуро за рекой Это спит обманута Злая не жива И лицо натянуто Будто тетива Кто-то из корыта Говорит рабу Не носи открыток Я теперь в гробу Не носи мне супу Не носи конфет Что же нужно трупу

. . . . . . . . . . . . . . .

Гусарский полковник (вбегая). Генералу плохо, очень нехорошо, надо лекаря.

Генерал (входя). Глупости. Я здоров, а который час.

Гусарский полковник. Ваше Превосходительство час тридцать пятый.

Генерал. Ага хорошо, пора гостей хоронить.

Архиерей (появляясь). Молитесь.

Гусарский полковник.

Кончен вечер кончен бал Двинем люди по домам Кто не дерево упал Кто лежать остался там У меня была жена А осталась мне пустыня А она раздражена Головой качает синей Развились ее кудряшки Потекла помада Бойтесь люди замарашки Бога смерти ада

Мужья. Где наши котелки.

. . . . . . . . . . . . . . .

…Есть хлеб чужого мужчины. Тот муж от ревности станет не живой.

Китаец. Да здесь же все пьяные. Никто не узнает. Укусите этот хлеб.

Ксения Львовна. Дайте мел я вам напишу.

(Китаец дает ей мел и она пишет: Малый хороший китаец я не буду кушать ваш хлеб ха ха.).

Китаец. А я говорю ешь, а то я тебя зарежу.

Ксения Львовна. Какой вы злой, как грузин.

Китаец. Мы все одного происхождения, вам всё нипочем. Смотрите какой я плотный, как памятник.

Входит Иванова.

Иванова. Как я устала и что теперь делать.

Архиерей (в дверях). Молиться.

Они в страхе бегут в соседнюю комнату. Там Фенфен разговаривает с Дашей и держит ее за косичку. Всем становится стыдно.

Китаец. Деваться некуда. Кругом разврат.

Иванова. Есть одно средство. Это думать о столе.

Картина 6-я.

. . . . . . . . . . . . . . .

37-Bis-a.

Запись в блокноте Даниила Хармса.

13 Нояб.

Раздражение, рази ноже в не, пробуждение 4.36.

Иван Иванович Фен-фея.

Сели все за дождик.

Асасэ.

Строит памятник и все время пищит.

Гвоздика – па гвоздик дико.

Глава V 4.43.

Кусочек Фриц и Губернёр 4.46.

Я как сон сюда внесен.

19 Минут.

<1928>

38.

…Ясно И светло Чтоб землею белоснежной Грудь и ухо Всю посуду У прекрасной Занесло

3-Й возница (закинув голову, глядит наверх).

Тучи в небе тлеют Страшен вид страны То они светлеют То опять черны То они недвижны Как скала мертвы То скоропостижно Мчатся словно львы Столько в них движенья Столько синих сил Будто на сраженье Бог их пригласил С грохотом и треском Носятся в ночи Ненасытным блеском Светятся мечи

Входят Треухов, Троекуров и Трегуб:

– Да, дождь знатный.

Все пляшут.

Идет очень сильный дождь.

Генерал перестает говорить стихами. Генеральша отличилась, умерла, – ее и похоронили.

Всё.

Поэт кончил читать. Наступило незаметное молчание. Наконец его друзья, которых было не больше трех человек, что-то сказали.

Потом один из них, который показался поэту рыжеватым, повторил слово: «хорошо» и сказал: – У меня есть стремление задать тебе вопросы: вопросы:

Вопрос 1-й: Думал ли ты о концах своих вещей и о конце этой вещи?

Вопрос 2-й. Считаешь ли ты удивление достойным предметом для входа в поэзию.

Вопрос 3-й. Как ты думаешь – нужны ли хотя бы нам твоим друзьям – эти стихи и другие стихи.

Вопрос 4-й. Давайте поговорим начистоту.

Поэт сказал:

Ответ 1-й. Я думал о концах своих вещей и о конце этой. Я ничего не придумал.

Ответ 2-й. Я не нахожу удивление достойным. Я сожалею, если здесь есть нечто, что могло бы удивить. Самого же меня удивляет не очень приятным образом наличие национального в моих вещах <…>

<1937?>

39.

<…> Вдоль берега шумного морд шел солдат Аз Буки Веди. У него была основная руководящая мысль про орехи. Он шел и шептал песню. Был вечер. Солдат Аз Буки Веди, подходя к жалкому, не освещенному рыбаками, живущими в нем, рыбачьему домику, в котором жили рыбаки, в том случае, когда они не находились в плавании. в шумном, черном, каспийском, по существу даже средиземном, или что то же самое, адриатическом море, а находились на берегу, то тогда они жили в нем. Их рыбаков было пять человек. Они пристально ели суп с рыбой. Их звали: Андрей, Бандрей, Бендрей, Гандрей и Кудедрей. У них у всех были дочери. Их звали: Ляля, Таля, Баля, Кяля и Саля. Они все вышли замуж. Был вечер. Солдат Аз Буки Веди не зашел в дом к этим огородникам. Он не постучал к ним в дом. Он шел погруженный в свою мысль, основную им руководящую мысль об орехах. Солдат Аз Буки Веди не заметил их рыбачьего дома. Ни их сетей, ни их снастей, ни их дочерей, ни их супа, Хотя он и продрог и всё равно надвигалась ночь, но он прошел мимо. Настолько он был охвачен своей основной руководящей мыслью об орехах. Был еще вечер. Аз Буки Веди шел, почти бежал и говорил ореховую песню. Представим себе, то есть мысленно услышим, эту песню. Следует ли из того, что песня названа ореховой, что в ней и должны рисоваться орехи. Да, в данном случае, следует. Далеко не всегда это бывает так, но в данном случае следует. Бот она эта песня. Солдат Аз Буки Веди пел о разнице скорлуп грецкого и американского ореха. Вот что он пел.

У грецкого ореха скорлупа Имеет нежный вид. У американского ореха скорлупа Имеет дикий вид. Первая скорлупа прочна, Ясна, сочна, точна. Вторая скорлупа проста, Она как лебедь без хвоста. Откуда эта разница берется, Кто знает тот дерется. Мне грецкий нравится орех, Ведь в нем есть смех. Его скорлупа прекрасна, Но мысль о ней напрасна. Есть у американского ореха цвет, Может быть этот цвет ему брат. Но где начинается его рассвет, Не сказать никому ни вперед ни назад. Откуда эта разница берется, Кто знает, тот дерется. Вот и все что я мог и спел Об их скорлупе кончающейся на эл.

Тут, как бы в ответ па эту песню, вспыхнуло освещенное свечой, ранее не освещенное, окно потухшего совсем, навсегда рыбацкого домика. Рыбак Андрей, Бандрей, Бендрей и Гандрей постучал в окно и крикнул солдату Аз Бука Веди: – Ротный командир, любишь ли мир? А рыбак Кудедрей самостоятельно варил и продолжал есть свой рыбацкий суп. Был вечер, хотя и надвигалась ночь, Но что мог ответить Аз Буки Веди, <когд>а он не слышал вопроса. Он был уже очень далеко от них. <И тогда> он внезапно, но не неожиданно, превратился в отца и <…> в сразу спел новую песню. Отец пел. Мать слушала. Отец, Пел, а мать слушала. Отец пел и мать слушала. Что же она слушала?

Я по у ли цам ходил. Сына я везде искал Но нигде его не находил, Даже средь прибрежных скал. Я потом пошел в ле сок, Побежал на брег морской. Где ты, где ты мой сынок, Я кричал вокруг с тоской. Сын мне отвечал ау, Может быть я вовсе здесь, Я тогда вокруг взглянул, Сын мой растворился весь. Тут завыли птицы все И заворковал зверек. Плачьте, плачьте плачьте все Им прокуковал ле сок.

Солдат Аз Буки Веди, сильно вдохновленный, мужественно по<…>

<1937–1938?>