Том 2. Произведения 1938–1941.

Стихи из цикла «Дивертисмент»*

*

«Играет на корнете-а-пистоне…».

Играет на корнете-а-пистоне Мой друг, мой верный друг. На голубом балконе Из длинных синих рук.   Мое подымет платье   Веселый ветерок,   Играя па закате   Снеющий рожок. Я прохожу по улице В юбке до колен; Становишься распутницей: Так много перемен.   Я в лавке продовольственной   В очередях стою.   Все помню с удовольствием   Последнее люблю! И плачу долгим вечером, И думаю о нем, Что ж – делать больше нечего. Вздыхаю пред огнем.

«Та-ра-ра-бумбия…».

Та-ра-ра-бумбия Сижу на тумбе я.   Простерты руки   К скучной скуке. Рука простертая Ласкает звездочки, А солнце мертвое Лежит на жердочке.   У нее узкая талия   В руках белое полотенце:   Мои глаза в Австралии   Темнее тамошних туземцев. Та-ра-ра-бумбия Сижу на тумбе я.

«Ночь каменеет на мосту…».

Ночь каменеет на мосту, Холодный снег и сух и прост. Послушайте, трактир мой пуст, Где звезды лошадиный хвост.   У загнанного неба мало   Глядят глаза на нас, когда   Влетают в яркие вокзалы   Глухонемые поезда;       Где до утра       Ревут кондуктора. А ночь горбатая взрастает до зари, И хмуро жмурятся от снега фонари.   Надень меха!   По улицам пройдись!   Она тиха   Воров безумных летопись. Черный Гарри крался по лестнице Держа в руке фонарь и отмычки; А уличные прелестницы Гостей ласкали по привычке.   Черной ночью сладок мрак   Для проделок вора.   Трусит лишь один дурак   В серых коридорах. О пустынный кабинет, Электрический фонарик! Чуть скрипит сухой паркет, – Осторожен тихий Гарри,   А в трактире осталась та,   Ради которой он у цели.   О, красавица твои уста   И они участвуют в деле! Вот уж близок темный шкаф С милыми деньгами. Но предстал нежданно граф С грозными усами.   И моментально в белый лоб   Вцепилась нуля револьвера.   Его сложила в нищий гроб   Не сифилис и не холера. Не пойте черноглазых од Над жертвою слепого рока. Пусть месяц скорбный идиот Целует руки у востока.

«Рвется ночью ветер в окна…».

Рвется ночью ветер в окна, Отвори-ка! отвори! Я задумалась глубоко Но ждала вас до зари.   Я любила вас, не зная,   На четвертом этаже.   Все по комнатам гуляю   Одиноко в неглиже. Ах зачем же тихо стонет Зимний день на Рождество. Вы сдуваете с ладоней Пепел сердца моего.   Пусть мои закрыты двери,   Под глазами синева.   Разболелась от потери,   Закружилась голова.

«В ресторанах злых и сонных…».

«В ночных шикарных ресторанах.».

Из Соврем. Романса. Аргентинское Танго.
В ресторанах злых и сонных Шикарный вечер догорал. В глазах давно опустошенных Сверкал недопитый бокал,   А на эстраде утомленной,   Кружась над черною ногой,   Был бой зрачков в нее влюбленных,   Влюбленных в тихое танго.   И извиваясь телом голубым,   Она танцует полупьяная   (Скрипач и плач трубы),   Забавно-ресторанная. Пьянеет музыка печальных скрипок, Мерцанье ламп надменно в легко. И подают сверкающий напиток Нежнейших ног, обтянутых в трико.   Но лживых песен танец весел,   Уж не подняться с пышных кресел,   Пролив слезу.   Мы вечера плетем, как банты,   Где сладострастно дремлют франты.   В ночную синюю косу. Кто в свирель кафешантанную Зимним вечером поет: Об убийстве в ресторане На краснеющем диване, Где темнеет глаз кружок. К ней, танцующей в тумане, Он придет – ревнивый Джо. Он пронзит ее кинжалом, Платье тонкое распорет; На лице своем усталом Нарисует страсть и горе.   Танцовщица <с> умершими руками   Лежит под красным светом фонаря,   А он по-прежнему гуляет вечерами,   И с ним идет свинцовая заря.

1920 Г. Ноябрь-декабрь.

122-130.