Самарская вольница. Степан Разин.

* * *

На небольшом узком островке, насквозь продуваемом ветрами, с чахлыми зарослями и с полусоленой водой в маленьком озерце, которую можно было пить лишь при крайней нужде, работа кипела день и ночь. Григорий Рудаков, человек бывалый и прозорливый, знал, что астраханский воевода Прозоровский и дня не будет мешкать, получив вести из Яицкого городка, тут же снарядит против них стрельцов, а потому, укрывшись на Кулалах, повелел спешно разбирать неустойчивый на морской волне паузок и строить из тех досок струги. Топоры стучали беспрестанно, жгли костры, если луна скрывалась за тучи. А чтобы огонь костров не просматривался издали, место работы было огорожено высоким и частым плетнем…

— Максим, подь в шалаш ко мне, — через неделю по прибытии на остров как-то к вечеру позвал Григорий Рудаков своего помощника. — Сказать чего хочу тебе…

Максим только что ходил осматривать земляной городок, построенный казаками на наиболее возвышенном месте острова. Пригнувшись, чтобы не ткнуться головой о слегу, он пролез в шалаш, присел на охапку сухого камыша, который служил походному атаману постелью, поправил саблю, чтобы не торчала сбоку.

— Что удумал, Григорий? — спросил он негромко.

Старый казак внимательно посмотрел на есаула — вона как осунулось еще недавно щекастое лицо Максима! И глаза смотрят тревожно, без былой бесшабашности.

«Оно и понятно — не сам по себе голова, а за сотни людей перед Богом и детьми ответ держать придется», — подумал Григорий Рудаков. Присел рядышком, глядя через выход на земляной городок со стеной из плетеного двойного забора — там казаки еще носили и засыпали землю, заговорил доверительно, о чем уже не одну ночь размышлял:

— Удумал я завтра в ночь на готовых стругах идти в море, к кизылбашским берегам. Надобно искать Степана Тимофеевича и звать его сызнова в Яицкий городок.

— Зачем ему идти в Яицкий городок? — не сразу понял Максим Бешеный. — Теперь там стрельцы засели накрепко. Один раз удалось Яцына обмануть и войти в город, нарядившись богомольцами да плотниками, второй раз так-то и глупую курицу не обманешь!

— А куда же ему податься? — вскинул седые брови походный атаман и удивился, что товарищ не понимает такой простой истины. — На Дон его воеводы не пропустят! На море зиму в стругах не пробегаешь. Да и шах персидский флот непременно супротив казаков вышлет! А в Яицком городке и вторую зиму пересидеть можно будет. Что до сидящих там стрельцов… Так и у Сакмашова они были, а теперь вот почти все у нас с тобой, вернее, у батьки Разина.

Максим вздохнул, через щербинку в верхнем ряду зубов втянул воздух в широкую грудь, подумал, что старый казак, пожалуй, прав: деваться Степану Тимофеевичу более некуда. На дворе уже конец августа, недалеко и до лютой зимы. Хлопнул ладонью о колено, одобрил решение походного атамана:

— Коль так, то бери, Григорий, с собой астраханских стрельцов, сколь возможно. И порох да свинец возьми к Степану Тимофеевичу, авось сгодится — где раздобудешь на море. Ты иди, а я с казаками и теми из стрельцов, которые на челнах не уместятся, буду ладить новые струги и покудова останусь сидеть здесь. Дума есть, что весьма скоро придут к нам с верховья казаки атамана Леско. Коль замешкается воевода Прозоровский с присылкой ратных людей, то и мы следом за вами уйдем с острова.

Григорий Рудаков согласился с таким предложением Максима и прикидывал, чего и сколько придется брать.

— Отберу стрельцов покрепче в подмогу атаману. Так кумекаю своей старой головой, что и он теперь в людишках поистратился, добывая кизылбашские города… Где-то там и мои содруги в неволе томятся, — взгрустнул Григорий. — Как ходили мы с атаманом Кондыревым, у Дербеня, меньшой братец мой, Фролка, персами из ружья убит… — и умолк походный атаман, заныла непроходящая старая рана.

Весь следующий день прошел в спешных сборах, в проверке снастей, в смотре людей и оружия. Сто тридцать стрельцов, взяв с собой запасы на две недели — ну как тут было еще раз не вспомнить стрелецкого сотника Тарлыкова и его богатый паузок! — перебрались на четыре струга, подняли паруса и, размахивая шапками на прощание, пошли прямо на юг, чтобы избежать возможной встречи с флотилией астраханского воеводы, если она бродит где-то поблизости в поисках мятежных казаков и стрельцов.

Проводив на челне уходящих стрельцов, Ивашка Константинов, грузно ступая по песку, мокрому у воды, поднялся на возвышение, где рядом с песчаным откосом начиналась скудная поросль полыни и степной колючки. Здесь, перед двойным плетнем из ивняка, внутри засыпанного землей, хмурясь, о чем-то раздумывая, стоял Максим Бешеный и взглядом следил за уходящими стругами, которые, покачиваясь на волнах, с каждой минутой становились все меньше и меньше, словно медленно погружались в пучину, пока и паруса не «потонули».

— Что загрустил, казак? — спросил Ивашка, у которого порывистый ветер шевелил на висках длинные седые волосы. — Коль думка печальная одолевает, не поддавайся, гони ее прочь, как тот мужик гнал черта…

— Какого черта? — не сразу понял Максим своего друга, вскинув на Ивашку удивленные и печальные глаза.

— Как это какого? Да который у нас в Самаре жил! — Ивашка произнес это таким тоном, как будто самарский нечистый доводился Максиму родным братцем, а он вдруг о нем напрочь забыл. — Встречает как-то протопоп Григорий Игната Говорухина да и вопрошает с укоризною: «Пошто, раб божий Игнат, в церковь не ходишь?» — «И ходил бы, отец протопоп, — отвечает Игнат, мужик бывалый и смелый, — да я за порог, а черт поперек! Покудова пихаемся, так и обедня закончилась, народ от собора пошел…».

Максим согнал с лица грустную задумчивость, засмеялся шутке друга, похлопал Ивашку по плечу, сказал:

— И нам придется, чует мое сердце, попихаться крепко. Только не с чертом упрямым, а с чертовым воеводой!

Оба оглянулись: за спиной с прибаутками молодые казаки и стрельцы сооружали последние метры земляной крепости, из челнов на берег сносили нарезанные на южной оконечности острова малинового цвета связки ивняка, заостренные колья.

— Не сдюжат пушечного боя плетеные стены, повалятся, — проговорил Максим, пытаясь рукой качнуть вбитый в землю кол. И высказал неисполнимое желание: — Вот кабы сюда Яицкого городка да каменные башни со стенами…

— Те башни, друже, на челнах не перевезешь, — горько усмехнулся Константинов. — Будем за этими сидеть да струги ладить. А ежели воеводу черти нанесут… Маловато у нас людишек осталось, без десятка две сотни всего. Князюшка Прозоровский по великой своей щедрости пришлет куда больше.

— Кабы атаман Леско подоспел со своими казаками… Куда это наш огневой Петушок снарядился? — удивленно дернул бровями Максим: рыжий Петушок с шестью казаками полез в челн и норовит плыть от берега. Ивашка пояснил:

— За пресной водой. Видишь, по два бочонка на каждый челн поставили.

— То дело, — одобрил Максим, огладил пальцами щеки, с которых даже тяжкая забота и усталость не могли согнать румянца. — Воды надобно поболее запасти. Отправь, Иван, с Петушком еще челна три-четыре, пусть порожние бочки возьмут. Те, что на паузке были под мукой. Бережливого Бог бережет, а без питья по песку долго не бегать. Воеводские струги обступят остров тучнее, чем зеленые мухи на падшее стерво.[74] Тогда придется цедить воду из озерца, мимо воеводских стругов на челне не прошмыгнешь за речной водицей.

Берег суши от острова был верстах в двух или трех, песчаный, с густыми зелеными зарослями в устье небольшой речушки. Там постоянно останавливались на водопой или на ночевку либо кочевники, либо купеческие караваны, которые шли из Астрахани через Яицкий городок и реку Эмбу в трухменские земли.

Воротились казаки с водой после полудня, часа через три, и вместе с кадями пресной воды приволокли к атаманскому шалашу повязанного человека в одежде горожанина. На нем была просторная в плечах однорядка,[75] на голове — изрядно поношенная суконная шапка, на ногах — непривычные для казаков лапти.

— Что за человек? — насторожился Максим Бешеный, зная, что и в этих водных местах степи воевода мог поставить своих доглядчиков. Он подступил к повязанному, пытливо вглядываясь в лицо нежданного гостя: сухощав, но крепок и не робкий. Шея торчит из однорядки жилистая, длинная. Короткая, в суматохе, видно, измятая борода прикрывала шею менее чем наполовину. Виски и щеки заросли темным волосом, усы, нависая над толстыми губами, неприметно переходят в бороду. Карие глаза испытующе смотрят на Максима, но без робости, с легкой усмешкой.

— Пущай сам скажется, что он за леший альбо водяной, потому как словили мы его в зарослях около воды, — зло ответил на вопрос есаула Петушок, косясь на длинношеего мужика в лаптях. — Когда вязали его, так мне под микитки кулачищем так сунул, едва отдышался и не отдал Господу душу на покаяние… Надо бы ему зубы пощелкать хорошенько.

— Что за повадка воеводская — не познав человека, тут же кулаком у носа размахивать! — неожиданно рыкнул на Петушка мужик. И Максиму Бешеному: — Я к тебе, есаул, от атамана Леско послан. А прозвище мое Мишка Нелосный, из самарских горожан.

— Ого! — удивился теперь Ивашка Константинов. — Так мы с тобой, выходит, однородцы![76] — и впился взглядом из-под выгоревших русых бровей. — Из каких же людишек? Не из бурлаков ли часом?

— Нет, не из бурлаков, — спокойно ответил Мишка Нелосный, пока казаки развязывали ему стянутые веревками за спиной руки. — В Самаре я держался поначалу в вольных работниках у тамошнего пушкаря Степана Халевина. А как тот вышел со службы и забросил свои арендные ловли, так и меня согнал со двора. Подался на Яик, был в разных работах, теперь вот с месяц как у атамана Леско в конюхах. С ним и пошел было вниз по Яику, чтоб в море сойти к атаману Разину…

— Где теперь атаман Леско, сказывай! — поторопил Максим неспешного на слово Мишку Нелосного.

— Да под Яицким Нижним городком стрельцы нас удержали, — продолжил свой рассказ атаманов конюх, словно и не слышал нетерпеливого есаула. — Два струга из пушек разбили, огненным боем из пищалей крепко палили стрельцы… Отбежали мы вверх до Маринкиного городища[77] да и засели на Медвежьем острове. Стрельцы не отважились тамо нас брать приступом, отошли на низ.

— Ну, а ты как здеся очутился? — спросил снова есаул Бешеный.

Мишка Нелосный глянул с удивлением на Максима, усмехнулся:

— Знамо дело, атаман послал. Прознали мы от доводчиков, что вы ушли на Кулалинский остров, вот атаман Леско и снарядил меня на двух конях. Езжай, говорит, да стереги казаков на берегу — неприметно стереги, опасайся воеводских досмотрщиков в тех местах. А казаки непременно вылезут за водой… Ну вот, примчался я, залег в ивняке передохнуть, а казаки на меня налезли, словно муравьи на пень. Ладно хоть саблей не полоснули по шее, ищи опосля того в тамошнем густом бурьяне свою головушку…

— Что сказать велел атаман? Сам придет ли на остров?

— Сказывал, чтоб вы шли по домам, ежели не съехали еще с острова на стругах к Степану Разину. Были гонцы с Дона, голытьба там собирается большой толпой под атаманом Алешкой Каторжным. Будто теперь у него до двух тысяч человек. Так чтоб и нам к ним прилепиться и общей силой идти к Степану Тимофеевичу.

Максим Бешеный махнул рукой Петушку, и тот с тремя казаками, которые сопровождали Мишку Нелосного, пошли к челнам выкатывать и убирать в городок кади с водой.

— Проходи, казак, гостем будешь, — решил Максим Бешеный. — Вечером соберем круг да и будем совет держать, как нам быть дальше. Прикажу сейчас накормить тебя.

— В казаках ходить еще не доводилось, есаул, все больше в наймитах, — отшутился Мишка Нелосный. — Но от доброго ужина не откажусь, а там и порешим…

О чем собирался порешить гонец атамана Леско, Максим Бешеный узнать так и не смог — с конца острова бухнул сполошный выстрел, и все враз оглянулись: с запада, под розовыми лучами, к острову близились длинной вереницей морские струги. До них было еще далеко, паруса только вышли из-за окоема, но Максим понял: дознался-таки воевода Прозоровский о месте их пребывания, прислал свое войско! И на берег теперь казакам не уйти — не успеют на шести челнах перевезтись, остальные разобраны и частью уже пошли на постройку трех стругов, которые еще без палуб и без мачт…

— Может, вдоль берега мимо скользнут? — высказал надежду Константинов. — Видишь, идут под самым берегом моря…

Струги и в самом деле шли вдоль морской кромки, будто полковой воевода искал мятежников не на островах, а становищем где-нибудь в удобном месте в бухточке или у истоков степной речушки, укрытой ветловыми зарослями. Солнце уже коснулось своим брюшком западного окоема, когда струги зашли в воду между островом и берегом, а потом, вдруг разом поворотивши вправо, длинной шеренгой пошли к острову Кулалы.

— Вот и все! — коротко выдохнул Максим Бешеный, чувствуя, как взволнованное сердце против воли усиленно забухало о ребра. «Пришел крайний час! Страшно…» Максим покосился на Ивашку Константинова — не видит ли друг, что у походного атамана нервно стиснуты кулаки, как будто супротивник уже лезет через плетень и настал миг крушить его между глаз!

Константинов стоял рядом у стены ненадежной крепости, сжимая пищаль, словно высматривал астраханского воеводу, чтобы свалить его первой же пулей.

— Петушок, повороти пушки супротив стругов! — распорядился Максим, чувствуя, что надо взять себя в руки, а то казаки приметят его минутную растерянность и ослабнут сердцем. Казаки тут же исполнили повеление походного атамана, обе пушки были повернуты к проливу, пушкари вставили зарядные картузы, забили ядра и встали, дымя пальниками, готовые стрелять по команде есаула.

Вне досягаемости пушечного выстрела струги бросили якоря, остановились. Уже в серых сумерках с головного струга воеводы спустили челн, и он на веслах полетел к острову, благо волн почти не было. На носу челна высился какой-то стрелецкий командир и, сложив руки за спиной, поглядывал на остров, на земляную стену, на казацкие и стрелецкие шапки, которые виднелись за этой ненадежной — от пуль эта стена, а не от ядер — защитой.

Едва челн ткнулся носом в берег, стрелецкий сотник спрыгнул на песок и смело пошел к казацкой крепости. Ему навстречу через узкий проход-ворота пошел Ивашка Константинов. И чем ближе они сходились, тем большее удивление отражалось на лице Ивашки, русые брови невольно то вскидывались вверх, то сходились к переносью. В двадцати саженях от крепости встретились.

— Стрелецкий сотник Михаил Хомутов, — представился служивый, хотя Константинов и без того узнал уже самарянина.

С улыбкой, хрипловатым голосом он спросил:

— Будь здоров, крестник Миша! Зачем пожаловал в такую даль от Самары?

Михаил Хомутов, по-детски, с открытым ртом — хотел было что-то сказать — замер. В карих глазах искоркой промелькнуло неподдельное удивление. Спокойное, сдержанное лицо осветилось непрошеной сердечной улыбкой. Видно было, что стрелецкий сотник и сам подивился такой негаданной встрече. Да и как было не помнить Константинова, слава о котором, как о кулачном бойце, и по сию пору гремит по самарским кабакам. А единожды Ивашка крепко выручил тогда молодого еще стрельца: темной ночью попался безоружный Хомутов в руки подпивших ночных татей, когда возвращался с посада от Анницы. Ему бы снять с себя все, что было, а он по горячности заупрямился, кулаки в дело пустил. Тати, обозлясь, за ножи ухватились… Тут и подоспел с подвернувшимся в руки ослопом Ивашка Константинов, вдвоем гнали ночных грабителей до берега реки Самары, пока те, спасаясь, не кинулись вплавь к левому берегу… С той поры и называл сотник своего избавителя «крестным».

— Вот так встреча, крестный! Прости бога ради, не враз признал тебя! Вона как седым волосом подзарос. Ты-то что здесь делаешь, Иван? Среди казаков?

— Надумал с товарищами осетров ловить, Миша. И место прикормил, да, глядь, астраханский воевода своих ловцов с неводами прислал… Только тутошние осетры, крестник, с острыми зубами, о том упреди непременно своего полкового воеводу.

— Да-а, не чаял тебя здесь встретить, крестный… Порадоваться бы, ан вона как жизнь повернула нас друг против друга с ружьями, будь оно все неладно! — Михаил Хомутов озадаченно потер пальцами чисто выбритый подбородок, кинул быстрый взгляд за спину Константинова. Поверх ивового плетня видны головы и плечи обреченных на погибель — это Михаил понял теперь — казаков и стрельцов. И биться они будут с яростью осужденных на смерть, не прося пощады. Вздохнул, сожалея о них, о себе и о своих товарищах, которым поутру идти в бой… Но государеву службу с себя, будто напрочь прогоревший у костра кафтан, не сбросишь!

— Послан я, крестный Иван, полковым воеводой князем Львовым сказать вам, чтоб зря не супротивничали. Положитесь на милость государя и отдайте оружие без сражения…

— От государя-то, может, и была бы милость, Миша, да до него ох как далеко отсель! А боярскую да воеводскую милость казаки по себе знают! Богдан Сакмашов ее в Яицком городке куда как понятно растолковал, сажая по подвалам за один только косой погляд. Так что пущай берет нас воевода саблей, а мы даром в руки не дадимся… А лучше бы, — вдруг пришла удачная мысль Ивашке Константинову, — князю Львову миром спустить нас в море к атаману Разину, тогда бы многие из стрельцов живы домой воротились. Скажи ему об этом от нашего имени.

Михаил Хомутов невольно рассмеялся, а глаза погрустнели еще больше, когда начал отвечать на нелепое, как подумалось, предложение крестного Ивана:

— Нешто он на такое попустительство решится! Тогда его самого в приказ Тайных дел свезут и на дыбу вздернут, как разбойника.

— Ну, а если нас воевода побьет, тогда атаман Степан Тимофеевич с воеводами астраханскими так ли еще поквитается! — Ивашка Константинов выговорил это предупреждение таким уверенным тоном, что сотник снова с немалым удивлением вгляделся в лицо крестного. Потом с недоумением пожал плечами:

— Велико ли войско у Разина? Две тысячи, не более… Ему ли с князем Прозоровским биться, за которым поболее восьми тысяч стрельцов и солдат иноземного строя. А еще далее — бессчетная московская рать! Самому бы как голову от плахи уберечь, а не стращать других. Говорю по любви к вам, крестный, положитесь на милость князя Львова. Столько жизней вам доверилось! А ведь бой слеп, там уже не до слов будет, когда сердца ожесточатся кровью близких товарищей, — и неожиданно хватился за счастливую, как показалось, мысль: — Хочешь, я объявлю тебя перед воеводой своим крестным отцом и возьму на поруки? Согласен?

Обнажив залысину, Ивашка Константинов двинул шапку на затылок, ответил хриплым, словно от волнения перехваченным голосом, хотя выглядел довольно спокойным:

— Нет, крестник. За доброе намерение спаси Бог тебя. Только поднялись мы к Степану Разину в подмогу не с бухты-барахты и не шутейно… Не враз такое осмыслить можно, только вещает мое бывалое сердце: не ради кизылбашских только зипунов вздыбил атаман Разин голутвенный Дон и Яик… Видит Бог, Миша, это только запев к большой и длинной песне! Не зря на кругу казакам ставил атаман вопрос: куда им идти? Стало быть, мысли уже нацеливались не только на Хвалынское море…

Михаил Хомутов поразился такой безумной затее, с сожалением глянул Константинову в глаза, негромко, в раздумии сказал крестному:

— Куда он кинется с горсткой удальцов? На великую свою погибель? И вас в тот омут затянет, не выберетесь…

Ивашка Константинов возразил растерянному крестнику:

— Ничего себе, хороша горстка! Знает, должно, воевода Прозоровский, какая сила собирается к Степану Тимофеевичу! Серега Кривой с тысячью казаков и стрельцов побил стрелецкого командира Аксентьева на Карабузане и ушел уже к Разину. Теперь вот походный атаман Алешка Каторжный две тысячи собрал. Наши яицкие казаки в большом сборе, к нам сюда идут, — добавил от себя Ивашка Константинов. — Видишь, весь казацкий и стрелецкий мир понизовой поднялся. И с Запорогов до тысячи казаков с атаманом Бобой пришли…

— А все же не московская рать бессчетная, крестный Иван! Супротив той рати не устояли польские, да литовские короли, да султаны крымские и турецкие совокупно! — и Михаил Хомутов осуждающе покачал головой, видя беспредельное упрямство крестного. — Вас и себя жалеючи, говорю: покоритесь силе! У князя супротив одного вашего казака по четыре стрельца выйдет! И на каждом струге по две пушки. Побьют ведь всех!

— На то и казаки мы, чтоб от пули смерть принять! Это куда легче, чем висеть у воеводы в пытошной на дыбе и поджариваться на красных углях! Ад не у Господа на небесах альбо у чертей в земной утробе! Ад у воеводы под домом, в пытошной! Мы не дорожные тати и душегубы какие… Что у серого волка в зубах, то, вестимо, Егорий дал![78] Ну, а воеводе не так просто будет нас ухватить, со святыми ли, без святых ли… Иди, крестник, и скажи воеводе: Бог и сабля нас рассудят!

Михаил Хомутов молча посмотрел в лицо Ивашки Константинова, похоже, прощаясь с ним навеки, слегка поклонился, чтоб издали воевода не приметил его слабоволия, и, прежде чем повернуться к челну, сказал напоследок:

— С воеводой на стругах две сотни самарских стрельцов… Не хотел бы я сойтись с тобой, крестный, там, — и взглядом указал на земляной городок. — Нет у меня да и у иных стрельцов злости, чтоб кидаться в драку, как кинулись бы, скажем, на турка или на крымца набеглого… А стрельцам своим скажу, чтоб берегли тебя от прицельной пули да от сабли, коль опознают в лицо. Только ведь пуля иной раз и слепа бывает… Так что прости, крестный, ежели что… Под присягой тяжкой ходим.

— Прощай и ты, крестник Миша… — у Константинова от печали даже в горле запершило, и он кашлянул негромко. — А случится ежели смерть мне, зла на тебя и на однородцев из Самары с собой не унесу… Каждому свою дорожку на земле топтать. Наши здесь пересеклись, чтоб разойтись навечно…

Стрелецкий сотник отрешенно развел руками, словно потерял что-то бесценное и родное, потом повернулся к челну и неспешно пошел к воде, а Ивашка Константинов, также удрученный встречей и трудным разговором с крестником, побрел по сухому песку вверх. Максим Бешеный встретил его у ворот, увидел сумрачное лицо, озабоченно и с тревогой спросил:

— Отчего такой… смурый?

— Крестника своего из Самары встретил, стрелецкого сотника. Воевода Львов взывает сложить пищали да сабли, царскую милость за то обещает! — громко добавил Ивашка Константинов казакам и стрельцам, которые следили за своим переговорщиком, а теперь сошлись поближе послушать, что он скажет.

— Ну как же! За своего брата, стрелецкого голову Сакмашова, бояре всем нам дадут по поместью — в сажень длины и столь же глубины! — со злостью и смехом выговорил Максим Бешеный, чтоб все знали о разговоре с воеводским посланцем, который теперь плыл на челне к стругам, шестому с правого края, — там, стало быть, князь Львов находится.

— Так что же, казаки, стрельцы! — громко, привстав на груду связанного ивняка, спросил походный атаман. — Понесем повинные головы под воеводский топор? Аль дадим напоследок боярскому племени по зубам, чтоб искры из глаз полетели?

Казаки дружно ответили:

— Дадим, атаман!

— Лучше здесь в драке пасть, чем кончиться на дыбе!

— Сабля милее воеводской плахи! Пуля стократ слаще жаровни под ногами!

Отчаянный до драки Петушок вскинул над шапкой кривую саблю, всех перекричал:

— Знали, не на пир собрались! Что ж теперь слезами исходить! Биться будем, а там каждому Господь в защиту! Спокон веку так — живой не без места, мертвый не без могилы!

— Добро, казаки и стрельцы! — Максим Бешеный снял шапку, поклонился всему своему небольшому войску, сказал возможно бодрым голосом: — В ночь, думаю, воевода не полезет… А посему готовить прощальный ужин, разопьем по кружке вина, по-братски исповедуемся друг перед другом, а поутру ударимся саблями с боярскими псами!

— Што и говорить, атаман, гоже так будет!

— Послужим Степану Тимофеевичу здесь, и тутошние воеводы ему клятые враги! А кто в сердце слаб, пущай сплывает к воеводским стругам и кладет на палубу саблю, того не осудим и не проклянем, потому как это дело совести самого человека, нельзя силком на смерть тянуть! — добавил Ивашка Константинов, считая своим святым долгом дать возможность уйти тем, кто захочет так поступить.

— Разумно сказал, Иван, пущай так и будет! — согласился походный атаман, потом добавил: — Вольному воля поступать как захочет!

Часть казаков ушла к шалашам готовить ужин, остальные остались у стен в карауле — не грянул бы в сумерках хитрый воевода, помышляя взять казаков, как кур на насесте, сонными…

Максим Бешеный отозвал в сторонку Ивашку Константинова и Мишку Нелосного, усадил рядом, на ненужных теперь кольях, строго, чтобы пресечь всякие препирательства, повелел обоим:

— Как ночь перевалит за половину, вам, связав из хвороста вязанки и запихав туда сабли и копья, плыть мимо стругов к берегу…

— Как? Тебя оставить, а самим… — начал было возражать Ивашка, но Максим резко остановил его, хлопнув ладонью о колено:

— Сказал же — вам обоим плыть к берегу! Там у Мишки схоронены в тальниках два коня… Вот и скачите к Маринкиному городищу, скажите атаману Леско, что нас тут побили. Ежели не всех, то многих! Кого и в Астрахань сволокут в пытошную, — добавил мрачно Максим, — так то не краше смерти будет, сами знаете. Пущай Леско нас не дожидается, а с казаками идет к Алешке Каторжному… Славно хоть то, что старый Рудаков с припасом ушел — подсобит Разину, не зря ляжем на этих песках.

Максим Бешеный умолк, задумчиво поднял лицо вверх. В черных глазах отразились яркие звезды, но со стороны трухменского берега наползала туча с ровно подрезанной верхушкой. То и к лучшему, его посланцы легче проскользнут мимо воеводских стругов. Увезти бы так всех, да не на чем, сидеть теперь им на острове, как ракам на мели!

— Ну, браты, идите и готовьтесь. — И Максим пожал руки друзьям, те скоро пропали за кострами — ушли к себе в шалаш. Максим подошел к стене, встал около пушек. Рядом Петушок во все глаза следит за стругами, которые большими черными утицами едва приметно покачивались на спокойных в безветрии волнах.

— Тихо? — спросил Максим, облокотившись на плетень, — не шебутятся стрельцы?

— Не-е, сидят альбо спят спокойно. Ежели дернутся с места, приметим. Я тут же сполох из пушки ударю. — Помолчал несколько, как бы раздумывая, печалить атамана известием или же смолчать. Потом все же решился: — Трое стрельцов, Максим, сошли с острова. Вона туда, на косу, пробрались будто неприметно, без пищалей и без копий, только с саблями, зашли в воду и уплыли. Не стал я сполошить тебя, сам же сказывал…

— Добро сделал, Петушок, кто хочет, тот вправе так делать, — в раздумии тихо ответил Максим Бешеный. — Иные к нам пристали не из великой любви к воле, а из желания разжиться зипунами… Что ж, по-людски их понять можно… Я повелю тебя здесь покормить. Вино до боя не дам, а то начнешь носом клевать да мимо воеводской головы ядра кидать. А нам надобно, чтоб ему аккурат в лоб влепить!

— Уразумел, атаман. — Петушок со вздохом утер отвислые рыжие усы, потом сказал: — Мою кружку я отдаю дядьке Ивану. Ему в пользу, злее в драке будет, да и вода не совсем теплая.

К ним вскоре подошли Константинов и Нелосный, у каждого в руках по доброй вязанке хвороста.

— Хорошо оружие умотали? — спросил Максим. — Не выпадет? А то в степи и от шакалов нечем будет отмахнуться.

— И сабли положили, и по копью всунули. Вон наконечники торчат, — ответил Константинов, поворачивая вязанку ивняка к глазам атамана. — Ну, пора… Стемнело, да и туман подернулся уже над водой. Простимся, брат.

— Туман вам на пользу. Старайтесь тихо прошмыгнуть между стругами, они стоят друг от дружки саженях в пятидесяти. Да не суйтесь к стругу с воеводой, там наверняка дозорные не спят, следят за нами в три глаза.

— Уразумели, Максим… Ну, авось Господь сбережет нас, тогда и свидимся, — сказал Ивашка Константинов, обнимая Максима троекратно и по-мужски крепко.

— Вряд ли, братцы, — сказал за походного атамана Петушок, прощаясь с уходящими. — Прости, дядька Иван, ежели обида какая за мои глупые насмешки в сердце осталась.

— Пустое, сынок! Жизнь делами меряется, а не словами, в шутку сказанными. Держитесь, только сами смерти не ищите…

Перекинув вязанки за спины, Ивашка и Мишка прошли, пригибаясь, под обрывистым берегом подальше, куда не доставали отсветы костров, ступили в воду и, постепенно погружаясь, удалились от берега. Некоторое время на воде чернели точки-вязанки, а потом легкая туманная дымка накрыла их.

Максим Бешеный перевел взгляд на воеводский струг — он высился над туманом мачтами, носовой и кормовой надстройкой. Изредка над стругами били склянки, по морскому порядку отмечая истекшее время.

Долго стоял и слушал Максим, а с ним и его казаки. Слушали, не громыхнет ли с борта какого-нибудь струга пищальный выстрел, поднимая сполох. Но все было тихо, и на острове за спиной, и на море впереди.

— Кажись, прошли, — выдохнул с огромным облегчением Максим и троекратно перекрестился.