Самарская вольница. Степан Разин.

3.

Грустные, если не мрачные мысли обуревали казанского стрелецкого голову Давыдова, когда он, уже в вечерних сумерках, провожал печальным взглядом уходившие вверх по Волге струги — теперь ушли и его подчиненные, все три сотни стрельцов, самарских стругов уже и не различить на воде. Здесь, у саратовского песка, на легком струге остались не более двадцати человек — сотники, некоторые пятидесятники, десятники да восемь гребцов с девятым кормчим. Сидели кто на палубе, кто на скамьях около весел, кто у натянутого якоря. Парус был поднят, но пока что стоял вдоль ветра, не надувался. Все смотрели и слушали, что затеялось в городе с наступлением вечернего времени…

А в городе творилось уже нечто невообразимое: по улицам бегали толпы разновооруженных людей, среди серых кафтанов посадских и обывателей густо мелькали красные стрелецкие кафтаны, слышались громкие ружейные и слабенькие пистолетные выстрелы, где-то за избами вихрился отчаянный бабий крик — попутный ветер и его донес до берега! Из посада мятежная кутерьма через кем-то раскрытые ворота перекинулась в крепость, полыхнула отчаянная, недолгая ружейная пальба, бубухнула неведомо в кого пушка подошвенного боя с раскатной башни… и все стихло, только минут через пять на соборной церкви с опозданием загудел набат: созывать уже было некого, все были в деле, разве что немощные и хворые старики еще остались по избам!

— Конец саратовскому воеводе, — перекрестился Тимофей Давыдов при общей могильной тишине на струге. — Недолго держались и московские стрельцы Васьки Лаговчина… Кто отважится пойти в город за вестями?

Ответом была всеобщая тишина и перегляды, словно каждый предлагал это опасное путешествие другому. И только отчаянный Назарка Васильев, поправив за поясом саблю и проверив, надежно ли заряжен пистоль, хлопнул себя по коленям:

— Пойду я, стрелецкий голова! Не сказнят же меня саратовские бунтовщики. Нет за нами никакой вины перед ними.

— Иди, Назарка, — обрадовался Тимофей Давыдов. — Постарайся узнать, что сталось с воеводой Лутохиным да с Лаговчиным. Мне для отписки надобно все доподлинно знать.

Сойдя на песок, Назарий неспешно, вразвалку, утопая в рыхлом грунте, пошел вверх к посаду. Его приметили, когда он из проулка объявился на торговой площади, загородили дорогу кто с ружьем, кто с копьем или домашними вилами. Лица суровые, еще не остывшие после отчаянной драки в городе, у приказной избы, откуда теперь на телегах развозили по домам побитых стрельцов и детей боярских, чтоб схоронить до наступления темноты на кладбище за монастырем.

— Аль одного стрельца испугались, люди добрые? — Назарка придал своему скуластому лицу удивленное выражение, саратовцы поневоле смутились, опустили оружие.

— Чего пугаться? Воеводы с его детьми боярскими не испугались… Да и Ваську Лаговчина тоже малость не ухайдакали!

— Послал меня к вам мой командир, голова казанских стрельцов Давыдов, чтоб спросить: что вы сделали с воеводой? А ежели он жив и вам не надобен и ежели не хотите греха на душу брать, то б отдали его Давыдову. А он свезет его до Казани, а там ему какую дорогу Господь укажет.

Вожак посадских Ивашка Баннов, заломив шапку на рыжих волосах, ответил пятидесятнику спокойно, даже миролюбиво: помнил, что малое время тому назад сам ходил на берег и уговаривал чужих стрельцов не вмешиваться в здешние дела:

— Мы воеводу Лутохина взяли и посадили под караул. С ним сидит и московский стрелецкий голова Лаговчин, ждут и, должно, черту молятся, авось вместо вил горячей кочергой в котел подсадит, все легче!

Посадские посмеялись злой шутке своего предводителя.

— А что с другими стрелецкими командирами сотворили? — не утерпел и спросил Назарка. — Неужто всех побили?

— Двоих пятидесятников и двоих сотников не тронули стрельцы по доброте их нрава, а тех, что крепко супротивничали, тех побили или поранили, теперь дома лежат в досмотре родных. А там как атаман ими распорядится.

— Когда ожидаете атамана? — снова спросил Назарка: знать надобно, много ли времени осталось, чтобы бежать отсюда как можно быстрее. — Ночью тьма, атаман вряд ли на стругах подойдет к берегу, чтоб на песчаных отмелях не сесть!

— Зачем же в ночь? — возразил Ивашка Баннов, хвастаясь перед пятидесятником своей осведомленностью и причастностью к важным событиям. — Мы встречь атаману послали конных гребцов по берегу, чтоб он пришел и спас нас, — это мы думали, что ваши стрельцы в драку пойдут на стороне воеводы! Ан вышло все по-доброму. Поутру и встретим. Аккурат праздник Божий грядет на завтрашний день — Успеньев день Пресвятой Богородицы.

— Ну, коли так, братцы, — закончил беседу с посадскими пятидесятник Назарка, — то счастливо вам оставаться и праздновать. А мы вослед за своими стрельцами погребем домой…

— Счастливо, стрельцы! Ждите нас с атаманом в верхних городах! Варите пиво, да побольше! — со смехом сказал саратовский стрелец с бердышом в руках, на левой руке не хватает половины указательного пальца — след одного из многих сражений, выпавших на долю немолодого уже ратника.

— Всенепременно через месячишку и к вам под Казань грянем! — добавил Ивашка Баннов. — Как знать, вдруг у вас в кремле и зазимует атаман перед московским походом!

— Ой ли зазимуете в Казани! — Шел к берегу в сопровождении кучки шумных посадских ребятишек и ворчал потихоньку Назарка. — Великий государь не попустит вам так долго гулять да воевод топить, будто безнадобных котят! Пришлет под Казань альбо еще где ранее сильную рать. А у вас, вона, каждый второй с никчемным оружием бегает…

На струге Назарку встретили нетерпеливыми вопросами, что да как там. Выслушав Назаркин рассказ, стрелецкий голова понадеялся на лучшее в судьбе воеводы Лутохина, но не Лаговчина.

— Может, и не казнят воеводу, — покрутил он длинный ус на пальце, — коль под арест посадили… А нам здесь более мешкать недосуг. Ну, братцы, поднажмите на весла! Уйдем счастливо — будет вам от казны изрядное награждение деньгой и товарами, самолично к князю Петру Урусову с челобитной пойду.

Гребцы развернули парус по ветру, закинули весла, рванули их на себя, и струг тяжело пошел навстречу течению…

Два дня шли под веслами и под парусом, ловя всякий легкий ветерок, чтобы дать возможность гребцам хоть малость передохнуть.

— Эх, поворотить бы теперь Волгу вспять, куда как легче поплыли бы! — вздыхал Назарка, садясь за весло, — командиры через каждый час меняли гребцов, чтобы по возможности не сбавлять хода стругу. — Далеко ли до переволоки?

— Да с рассветом ныне должны дойти, — ответил стрелецкий голова, вглядываясь в темную воду в предрассветной туманной дымке. Шли даже ночью, сменяя друг друга, от паруса, увы, помощи было немного, обвис, дожидаясь хотя бы бокового ветра. Вдруг Тимофей Давыдов насторожился, взял в руки ружье. — Эгей, кто там плывет, а? Гребите, сберегая свою жизнь, сюда!

Все свободные от весел вскинулись на ноги — только что улеглись было дать телу роздых! — стали вглядываться вперед: сверху шли под веслами два легких челна. Давыдов вынул из-за пояса пистоль и пальнул вверх — громкое эхо прокатилось над Волгой. Челны тут же довернули левее и властно окликнули:

— Кто вы и откудова? Ежели воровские люди — откроем стрельбу из пищалей! Нас немало здесь!

— Голова казанских стрельцов Давыдов! Из Саратова. А вы зачем пустились по Волге? К ворам бежите?

Человек в форме рейтарского ротмистра, стоя с ружьем наизготовку, дал знак подойти к стругу вплотную и, когда челн стукнулся о борт, вскинул голову, вгляделся. Бледное, узкое лицо с русыми усами и со светлыми, как у северянина, глазами казалось весьма утомленным. Ротмистр, вглядевшись в стрелецких командиров, задержал взор на Давыдове, облегченно вздохнул.

— Узнал я тебя, стрелецкий голова. Видел при твоем отплытии из Синбирска. Дайте руку.

Назарка Васильев склонился через фальшборт струга, протянул руку, ротмистр вцепился в нее крепкими пальцами, пятидесятник почти втянул его на палубу.

— Ротмистр рейтарской службы, прозываюсь Марком Ароновым, послан из Синбирска от тамошнего воеводы князя Милославского. — По произношению ротмистра Тимофей Давыдов понял, что Марк из иностранцев, то ли поляк, то ли литвин обрусевший, каких ныне на службе у великого государя много. — Велено мне спуститься до Саратова за всеми возможными новостями о воре и разбойнике Стеньке. Вам он, песья кровь, не попадался?

Тимофей Давыдов с грустной улыбкой глянул на молодого еще и не нюхавшего, похоже, пороха ротмистра, на его людей: в обоих челнах было по пять человек. Синбирские стрельцы, удерживая челны близ струга, изредка взмахивали веслами, ожидая, чем кончится разговор старших.

— Кабы Стенька Разин попался нам где ни то, ротмистр, то не беседовать бы мне с тобой… разве что случайно встретились бы на небе. И тебе далее нет резона идти, потому как я только что из Саратова. Прикажи своим стрельцам вязать челны к корме струга и подниматься сюда. Теперь уйти бы счастливо от воров… Затылком чувствую, гонятся они за нами, ежели только саратовские посадские о нас известили атамана.

По знаку ротмистра оба челна подошли к корме, стрельцы привязали их канатами, поднялись на борт, и струг снова, хлопая парусом, при слабом попутном ветерке и на веслах пошел вверх.

— Через час, глядишь, и солнышко выйдет, туман пропадет, а там и переволока недалече, — закончив пересказ саратовских дел, сказал стрелецкий голова ротмистру. — Перетащимся в Усу да и далее к Синбирску погребем. Обскажем все как есть воеводе князю Милославскому, чтоб ждал вскоре негаданных гостей с Понизовья, разрази их гром!

Марк, худощавый и неестественно белолицый из-за какой-то болезни, наверно, а может, порода такая, уточнил:

— До переволоки часа три грести на вашем струге. Челны быстрее прошли бы.

— Только бы коней затребовать нам без мешкотни на переволоке, — подал голос Назарка Васильев и добавил от кого-то слышанное: — Сказывают, что в иную пору переволокщики дурят на чем свет стоит, деньгу непомерную выжимают!

— Чать, не купцы мы, чтоб торговаться из-за каждой полушки, а на ратной службе, — угрюмо ответил Давыдов, огладил влажные от тумана усы, поглядел на восток — заря занималась во все поднебесные просторы, оранжево-красная; над правым, туманом укутанным гористым срезом берега было сыро, сумрачно, даже беспокойные чайки не решались подняться над волнами в поисках добычи. Откуда-то из лесистого овражка доносился крик кукушки…

Еще раз сменились на веслах, посадив синбирских стрельцов, стрелецкий голова порадовался нечаянной «находке»: и гребцов стало больше, и десять пищалей не будут лишними в драке с донскими казаками.

«Может статься, и без драки счастливо проскочим до переволоки, а там мы уже и дома, — размышлял про себя Тимофей Давыдов, вышагивая на носу струга — три широких шага туда, три обратно. — Надо было при себе оставить хотя бы один струг, побольше этого, с пушкой, — запоздало пожалел стрелецкий голова. — Мои стрельцы, должно, вокруг Жигулей пошли, не будут переволакиваться, струги-то большие, не на челнах. Мимо Самары пройдут…».

Навстречу некстати потянул восточный от Самары ветерок, захлопал парус, и Давыдов повелел его опустить.

— Теперь туман быстро уйдет, сгонит его от воды, — сказал за спиной сотника Марк Портомоин. — Можно будет хоть назад оглянуться. А то идем, будто слепые богомольцы, благо на воде кочек нету спотыкаться…

Но лучше бы туман и не рассеивался! Едва его густая пелена, ветром сбитая, очистила водную ширь, как сзади, словно удар палки о пустой огромный горшок, донесся издалека глухой ружейный выстрел. Тимофей Давыдов даже подскочил на месте, замер на миг, соображая, не почудилось ли ему, и побежал мимо встревоженных гребцов на корму.

— Кто там, а? — еще не видя погони, но почувствовав ее кожей, спросил он. Бывалый кормщик внешне спокойно ответил:

— Да кому ж быть, как не казакам Стеньки Разина! Вона как гонятся на своих длинных челнах, ажио весла гнутся! И откель в руках сила дьявольская, устали не ведают!

Тимофей Давыдов, подавив в груди готовый вырваться наружу стон отчаяния, напряг зрение — так и есть! За ними гнались не менее двадцати, а то и все тридцать — за далью не сосчитать! — быстроходных казацких челнов. Весла часто взлетали над водой и снова исчезали… Без труда можно было видеть, что работают ими не новички, а люди, свычные к гребле.

— Передовая воровская ватага! — догадался стрелецкий голова и, не оборачиваясь, сказал Портомоину, будто тот сам этого не видел: — Смотри, как легко-то идут!

Рядом с Тимофеем Давыдовым, по другую сторону от сотника Портомоина, встал рейтарский ротмистр, за ним приподнимался на носки более низкий ростом Назарка Васильев. Ротмистр, и без того белый лицом, явно взволновался непредвиденной встречей, посмотрел на челны, потом на волжский берег, прикидывая, далеко ли до знакомых переволок.

Давыдов обернулся к стрельцам на веслах, стараясь голосом не выдать волнения, громко сказал:

— Братцы! Нажмите на весла, сколь есть сил! За нами в трех верстах гонятся воры-казаки! Ежели изловят — пустят по Волге! Не жалейте рук, будем чаще меняться!

— Вот незадача получается, а? Мы от горя тетеримся, а оно к нам голубится! — буркнул низкорослый кормчий, оглядываясь.

Тимофей Давыдов, еще раз вспомнив недобрым словом покойного теперь астраханского воеводу Прозоровского — от его попустительства воровские бунтовщики и размножились! — не сдержался от бессмысленного теперь укора:

— Любо ли вам такое видеть, а? Донская портомоина и на Волге воду замутила! — И еще раз к своим стрельцам: — Эгей, братцы, навались! Аль наши затылки наковальни, чтоб всякая сволочь молотком била!

Гребцы налегли на весла, и струг заметно прибавил ходу, но видно было, что без попутного ветра от казаков все едино не уйти: расстояние не так быстро, но все же заметно сокращалось.

— На переволоке придется струг бросить, не дадут казаки перетащиться в Усу, — с сожалением выговорил ротмистр. Стрелецкий голова глянул на него, как на сошедшего с ума, — тут самим бы как соскочить в удобном месте, а он струг думает переволакивать! С языка сорвалось горькое и запоздалое осуждение:

— Эх, кабы воеводе князю Милославскому пораньше-то поставить здесь добрую стрелецкую заставу с пушками!..

Но что горевать о несбыточном, когда супротивник с каждым получасьем сокращал не менее четверти версты! Гребцы на струге сменялись, а тех дьяволов будто и усталость не берет! Хотя нет, их челны тоже на время замерли с опущенными веслами, казаки поменялись местами, и весла вновь засверкали в лучах солнца, поднявшегося над левобережными лесами, в затонах и протоках. Стрелецкий голова все чаще и чаще поглядывал на левобережье. «Можно и туда ткнуться… Да не выберешься из низин без знающего человека, в зыбун угодишь, — лихорадочно соображал стрелецкий голова. — Нам ведь надо не к Самаре, а к Синбирску пробиваться!» И он впился ищущим взглядом в правый берег: вдоль воды узкая песчаная или каменистая полоска, затем отвесная стена известняка, с причудливо вымытыми в дни высокого паводка норами, словно здесь поселились стаи волков со своими выводками.

«Не взобраться по таким обрывам без пристойных мест для подъема. Казаки настигнут и как зайцев на голом месте перестреляют».

Донских казаков, по прикидке Давыдова, за ними гналось не менее трех-четырех сот человек! Смешно и думать, чтобы отбиться от такой силы его командой!

— Что делать будем, голова? — спросил Филипп Квас, один из его сотников, нервно хлопая саблей в ножнах. — Ведь ежели изловят — предадут позорной смерти с надругательством!

— Лучше в ярости драться и помереть от пули или от сабли, — подхватил и Марк Портомоин.

И третий сотник Макей Пряха, которому и служить-то до выхода на нерадостный пенсион осталось три года всего, согласился с Портомоиным. Несмотря на бледность, покрывшую лицо, он коротко сказал:

— Аль честь присяги изменой и трусостью измараем?

Минут десять стрелецкий голова думал, не спуская глаз с казацких челнов, словно надеялся на чудо: те сами поворотят назад, к своему бесшабашному атаману, потом высказал свое решение:

— Сделаем так, сотники! Пошлем одного из вас на челне впереди струга с вестью к синбирскому воеводе Ивану Богдановичу Милославскому, что донские казаки уже вовсе близко. И пусть отпишет о том великому государю и озаботится достойной встречей того Стеньки… А остальным тяжкий жребий — удержать воровские челны огневым боем. Кого из вас вестником пошлем, решайте!

— А тут и решать нечего, — твердо высказался сотник Филипп Квас. Его израненное шрамами лицо слегка порозовело. — Тебе, голова, и идти к воеводе! И наших стрельцов у Синбирска перехватить — негоже им плыть к дому без командира, за изменщиков примут и в кандалы забьют… А ведь там и наши дети стрельцами служат, о них надобно заботу поиметь перво-наперво… Возьми кого ни то в напарники да четырех гребцов и гоните на веслах к переволоке. Тебе, стрелецкий голова, и прошение о милости к нашим семьям писать на имя великого государя, как старшему по чину.

Остальные стрелецкие командиры, и даже рейтарский ротмистр, что крайне поразило Тимофея Давыдова, дружно поддержали Филиппа Кваса.

Времени на препирательства не было, и стрелецкий голова подчинился решению сотников:

— Ну, коли так, возьму я с собой Назария Васильева да пятерых синбирских стрельцов… Простимся, братья, да хранит вас Господь. А за старшего средь вас будет сотник Марк Портомоин, он уже бывал в стычках с казаками под Яицким городком.

Простившись со стрельцами, которые оставались на струге, Тимофей Давыдов снял шапку и поясно со всеми еще раз раскланялся. Не мешкая, спустились в челн, приняли пятерых стрельцов, разобрали весла и вложили во взмах всю силу, на которую были только способны их руки и спины.

С ближнего казацкого челна, до него было уже чуть больше версты, заметили уходящий от струга челн и выстрелили из ружья.

— Требуют воры, чтобы мы добровольно свои головы на плаху положили! — засмеялся Назарка Васильев. — Не-ет, голодный волчище, коль хочется тебе зайчатинки, так побегай за ушастым по лесу! Поймаешь, ежели лоб себе о пень не расшибешь! Раз-два-а-а, раз-два-а! — Назарка сидел левым загребным на челне, сам Тимофей Давыдов взялся за руль, следил, чтобы челн шел ровно, не рыская на пологих волнах.

Они оторвались от струга уже саженей на двести, когда с передовых казацких челнов прогремели еще угрожающие выстрелы.

— Скоро схватятся! — проговорил с хрипом коренастый и полноватый для своих тридцати пяти лет пятидесятник Назарка: спина и грудь взмокли от напряженной гребли. — Вона, смотри, стрелецкий голова! — неожиданно возвысил он голос. — Воровские челны спрямляют путь вдоль левого берега! Смекнули, что там течение слабее, чем на стремнине!

Тимофей Давыдов оглянулся через правое плечо — четыре длинных казацких челна, стараясь обойти струг со стрельцами и не попасть под их обстрел, уклонились вправо и погнались за ними вдоль заросшего камышами и ветлами левого берега, заметно приближаясь к беглецам. Остальные были уже менее чем в полуверсте от кормы струга с Марком Портомоиным.

— Через полчаса начнут ружейный огонь по стругу, — сказал один из гребцов, на что Тимофей Давыдов резонно заметил:

— Для казаков куда опаснее дальняя перестрелка. Они вовсе не защищены от стрелецких пуль да и сидят кучно. А стрельцы все же за бортом укрыты… На абордаж полезут воры.

Правый берег Волги по-прежнему крут, не подступиться к нему, и все же стрелецкий голова, не имея иного шанса на спасение, решил при первом удобном месте ткнуться в берег и искать удачи на суше. Хотя видел, что намерения у казаков изловить их самые серьезные: упустить к Синбирску доводчиков об их движении никак нельзя было!

— Прознали-таки на Саратове, что мы с важными вестями отплыли, — проворчал стрелецкий голова, ни к кому конкретно не обращаясь, а Назарка Васильев греб, казалось, сам того не сознавая, потный, с присвистом выдыхая, и только сознание крайней опасности заставляло работать руки, спину, ноги…

Вздрогнули разом, когда со струга залпом ударили пищали.

— Началось! Да поможет им Господь! — Стрелецкий голова, сняв и положив шапку на колени, за всех в челне — руки-то были заняты веслами! — перекрестился. С казацких челнов вразнобой забухали ружья, со струга били залпами.

— По челнам наши кучно бьют! — определил стрелецкий голова. — Молодец, Портомоин! Видите, два передних челна остановились! Знать, убыток в гребцах приличный!

Но четыре казацких челна, поравнявшись со стругом, в сражение не ввязались и по-прежнему гнались за беглецами.

— Этих послали по наши души! — сказал Тимофей Давыдов и прикинул расстояние — пулей еще не достать, но минут через двадцать-тридцать, когда его стрельцы без подмены вовсе выбьются из сил, казаки быстро их нагонят, и тогда… Грести и стрелять разом невозможно, а если не грести — течение очень скоро понесет их аккурат в середину казацкой флотилии.

— Далеко ли до переволоки? — напрягаясь от нетерпения, спросил стрелецкий голова. Синбирский стрелец, который сидел крайним от носа челна, не переставая раскачиваться телом в такт гребков, присмотрелся к приметам и нашел, что до заветного места уже недалече.

— Во-она, кучка старых сосен над берегом! И берег как бы утиным носом повис над водой! За тем обрывом и будет низкое место! — И прохрипел, полузадохнувшись от немыслимо тяжкой работы. — Нажмем, братцы, иначе не успеем! Там две версты посуху и в реку Усу попадем! — сообщил моложавый еще стрелец, все так же раскачиваясь маятником, будто весло его таскало за собой, а не он им греб из последних сил.

— Не дадут нам те две версты посуху челн тащить, — пояснил Тимофей Давыдов, поглядывая то на свой струг, к которому сквозь крепкий огневой отпор все ближе и ближе подходили казацкие суденышки, то на четверку, до которой вот-вот можно будет пулей достать. — Только резвые ноги могут нас там выручить!

За спиной стрелецкого головы еще три раза прогремели залповые выстрелы…

— Присунулись впритык! — закричал Назарка Васильев, наблюдая, как юркие челны обсели струг со всех сторон. — Полезли на палубу! Стрельцы бердышами бьются… Недолго нашим другам держаться! Господи, избавь их от мучений…

С борта струга кто-то падал в воду — свои или чужие, издали не понять, — слышались ружейные и пистольные выстрелы, видна была кутерьма рукопашной драки на палубе, особенно в носовой части. Даже отсюда можно различить, как над головами взлетают сабли, ружейные приклады, широкие бердыши…

— Близка переволока! Вот они, старые сосны, уже рядом! Навались, братцы мои родные! Еще маленько… — Тимофей Давыдов кричал, умолял обессиленных гребцов вырвать у противника еще полсотни саженей.

Казаки поняли, что беглецы решили идти к берегу, а не гнать дальше к Самаре, на что у них сил не хватило бы, тоже резко повернули влево, чтобы пересечь стремнину и догнать уходящий челн.

Крохотное суденышко раскачивало от резких, порою не совсем согласованных из-за усталости гребков, боковая волна то поднимала, то опускала челн, но страх перед возможной гибелью утраивал израсходованные, казалось, до последней капельки силы стрельцов. Едва челн врезался носом в прибрежный гравий, как все шестеро выскочили и по мокрому берегу кинулись вдоль обрыва к глубокому, с пологими краями оврагу.

— У нас в запасе десять минут, братцы! — крикнул Тимофей Давыдов. — Можно взять телегу у переволоки, можно спасаться пеши, решайте!

Стрельцы кинулись в сторону крестьянских дворов, где мужики держали лошадей для перетаскивания судов на больших деревянных катках. Они решили взять лошадь и на телеге догнать стрелецкого голову и пятидесятника.

— Добро! А мы покудова пеши побежим! — согласился Тимофей Давыдов. — Поспешим, Назарий! Увидим их в телеге, выбежим встречь!

И они побежали степью, выбирая места, где трава повыше и побольше кустов, чтобы как можно дальше оторваться от преследователей. Длинноногому и худому стрелецкому голове было легче, Назарка Васильев и без того дышал тяжело, притомившись на веслах, а теперь еще и бежать надо было изо всех силушек остаточных. Назарка без конца утирал ладонями мокрое лицо, не бросая тяжелого ружья, чертыхался, бранил солнце, которое палило нещадно и не собиралось хотя бы на часок спрятаться за тучу.

За спиной вдруг бабахнули выстрелы, сперва глухие и вразнобой, потом поближе и похожие на залп из доброго десятка ружей. Полагая, что казаки палят по ним, Тимофей Давыдов и пятидесятник распластались в высоком бурьяне, проворными ужами проползли саженей тридцать к зарослям бузины на краю овражка. Но выстрелы не стихали, и пули не фыркали над их головами, хотя некоторые прозвучали и вовсе неподалеку от овражка.

— Наши… отбиваются! — задыхаясь, с выпученными глазами прохрипел пятидесятник, распластавшись без движения на склоне овражка, ногами под куст бузины. Стрелецкий голова бережно приподнялся на сажень повыше, выглянул из-за кустов перекати-поля и едва не выкрикнул от боли в сердце и отчаяния: на тракте, где всегда совершалась переволока, остановилась телега, в которой двое из стрельцов, по-видимому уже тяжело раненные, делали последние попытки привстать на колени. Впряженная лошадь, бездыханная, лежала в пыли, а к телеге с ружьями спешили десятка полтора донских казаков и астраханских стрельцов.

Тимофей Давыдов молча дал знак рукой Назарке, и они, согнувшись, пустились бежать по овражку, с замирающими сердцами прислушиваясь, не застучат ли чужие сапоги по гулкой сухой земле за их спинами. Видно было, что казаки, свычные по степи гоняться, преследуя всякую дичину, резво настигли стрельцов в телеге.

Овражек раздвоился, будто две растопыренные штанины.

— Сюда, — на бегу шепнул стрелецкий голова, и они отвернули влево, подальше от наезженного тракта, благо здесь пролег довольно кустистый суходол и скрывал их до поры до времени незамеченными. Что их будут искать, в том Тимофей Давыдов не мог сомневаться — видели казаки, что в челне было семеро. Пятеро нашлись, а где еще двое? Кто-нибудь из тяжело раненных, страшась мучительной смерти, мог указать, куда кинулись бегом стрелецкие командиры…

В высоких зарослях чертополоха, буйно поднявшегося после обильных дождей в суходоле, остановились перевести дух, прислушаться, нет ли близко разбойных казаков.

— Силушки… нет… более, вся… вышла, — пытался тихонько выговорить Назарка, но из горла со свистом вылетали отдельные, бессмысленные звуки. Стрелецкий голова и без слов понимал, о чем хотел сказать боевой товарищ. Он сделал знак молчать, сам вслушался. Но, кроме глухого буханья внутри собственной грудной клетки, ничего невозможно было разобрать. Разве что беспечальное щебетание перепелов над степью да неистовую стрекотню кузнечиков… Однако высовываться из суходола не рискнул — как знать, быть может, казаки где-то рядом бесшумно крадутся?

Давыдов склонился к Назарке, у того лицо едва не свекольного цвета! «Чего доброго, удар случится! — испугался за товарища. — Надо роздых дать… Но и сидеть здесь долго не дело. Казаки могут догадаться и обшарить ближние овражки и заросли у реки».

Стараясь приободрить уставшего до предела пятидесятника, Тимофей Давыдов тихо прошептал, склонившись к влажной от пота голове Назарки, — тот стащил шапку, и от волос, как от вынутого из печки чугуна, шел клубами пар:

— Река Уса уже… близко. Вона, из суходола… видишь, высокие сосны верхушками дыбятся… Там и берег.

Назарка кивнул, вскинул взгляд вдоль суходола и, как в пелене непроглядного тумана, увидел темные вертикальные полосы. Он приложил вздрагивающую руку к распаренной груди, словно так можно было остановить неуемное сердцебиение. Прерывисто, захлебываясь воздухом, проговорил:

— Я… Тимофей, сей час… Только малость… сердце утишится… Сквозь ребра наружу… того и… гляди, проскочит.

— Лежи, лежи, брат, — успокоил его стрелецкий голова, а сам весь в слух обратился: тихо-то как! Даже подозрительно…

— Ты беги… к Усе, беги… Там надежнее, чем… тут, — Назарка попытался сделать глубокий вдох, чтобы как-то ввести сбившееся дыхание в ритм, но поперхнулся воздухом. Испугавшись, поспешно сам себя накрыл влажной шапкой, кашлянул раз, другой, медленно успокаивая нечаянный приступ.

— Не выдумывай, Назарка, вместе побежим, — успокоил товарища стрелецкий голова. Через минуту, сделав все же несколько глубоких вдохов, Назарка через силу улыбнулся, стараясь потише, проговорил:

— Говорила мне… женка: «Ешь поменьше… Куда как в поясе отяжелел». Ан не слушался умной бабы… Балагурил… конь, дескать, еще дюжит меня… так отчего не съесть лишку из чугуна альбо телячью ногу… Как беременной бабе не быть в кумах,[121] тако же… и стрельцу не с руки быть чревом тяжким до неразумности… Ха-ха! Ох, спинушка негнучая… — Назарка сделал попытку подняться на полуватных еще ногах. — Ползти, что ли? Хоть как-то, да двигаться…

Стрелецкий голова остановил его, так же потихоньку ответил на его сетования:

— Лежи, лежи. И мне роздых нужен!

Минут пять лежали под кустами, вытянув ноги и успокаивая дыхание, наблюдая, как высоко-высоко парил с распластанными крыльями страж степи — серый стервятник.

— Вот теперь пошли! — Тимофей Давыдов тронул Назарку за плечо. Поднялись, стараясь не шуметь и не трещать ветками, снова побежали вдоль суходола.

Наконец перед ними встал лес, густо заплетенный молодняком, дикой малиной, в рост человека травой, похожей на крапиву, и беглецы с облегчением нырнули в эту полутьму и в спасительную прохладу. Внизу, совсем рядом, текла Уса, проворная, говорливая, если на ее пути встречались прибрежные камни или завалившееся дерево. Тимофей Давыдов неожиданно остановился, и Назарка едва не ткнулся ему в спину.

— Гляди… казаки! Вона, правее нас! — приседая, прошептал Тимофей Давыдов и рукой придавил вниз пятидесятника, чтобы не мешкал и присел в заросли папоротника.

Ближе к тому месту, где кончалась переволока и где берег плавно спускался к воде, табунилось около десятка казаков. Там же носами на песке приткнулись несколько челнов. Перед казаками со снятой шапкой мялся мужик и что-то горячо доказывал, размахивая рукой то в сторону переволоки, то на свои челны.

Тимофей Давыдов понял: казаки допытываются, не бежал ли кто по Усе на челне, а мужик им толкует — вот, глядите, пять кольев вбито, и все пять челнов на цепях привязаны, стало быть, никто не сплыл вниз.

«Что они предпримут? — гадал про себя стрелецкий голова. — Уйдут? Или караул у челнов оставят? Но ведь не могут же они тут сидеть долго, отряд ждет на Волге, к Самаре плыть надо им».

Казаки потолкались, позаглядывали в ближние заросли, да разве весь лес прочистишь? Потом побрели вверх от Усы, смирившись с тем, что двоих вестников все же упустили.

— О-о, великий Боже, слава тебе! — прошептал изрядно измученный, но безмерно счастливый теперь Назарка Васильев и плюхнулся на землю, густо устланную елочными иголками, ему казалось, что милее в жизни ложа еще под ним никогда не было! Рядом присел и Тимофей Давыдов, снял малиновую шапку: от взмокших волос густо пошла испарина. Оба, не сговариваясь, перекрестились.

— Неужто уцелели, а? — Назарка ладонями смахивал пот со лба, с висков, закаменевшее от напряженного бега лицо постепенно принимало нормальный цвет. — Даже не верится, что ушли… помяни, Господи, всех погибших товарищей и прими их в рай беспомешно, они того заслужили, — еще раз перекрестились, помянув всех, кто ради их жизни полег на струге и здесь, на проселочной дороге.

— Да-а, быть на Волге большой войне, не ради малого набега собрал такое войско Стенька Разин.

Стрелецкий голова, вытирая виски влажным платком, согласился:

— Не простой разбойник объявился на Волге, Назарка, каких и прежде здесь хватало с ватагами. Хотя бы и тот отважный Ермак альбо последний из его атаманов Матюха Мещеряк! Стенька Разин вона какую силу поднял супротив Москвы. Не разбой это, а война… Тако же Богдан Хмельницкий совсем недавно украинских казаков да пахарей за волю Украины супротив ляхов и татар поднимал… Пойдут теперь пожарища по городам. Не зря говорят: сошелся мирской люд — готов хоть сейчас воевать! Разошелся — готов всю зиму на полатях лежать! Не скоро мужики теперь по избам разойдутся полежать, не скоро!

— Сколь бабьих слез прольется, — вздохнул Назарка, вспомнив женку, детишек. — Худо полю без изгороди, а вдове без обороны, всяк захочет лапнуть!

— Одно из головы не идет, — помолчав, высказал свои сомнения Тимофей Давыдов. — Неужто Разин и в самом деле мыслит Москву взять и царевича Алексея на престол возвести? Не нового ли Гришку Отрепьева везет? Да ведь и сами казаки на Дону шутят, что варил черт с москалем пиво, да и от солоду овсяного отказался, не смогши с ним тягаться!

Помолчали, поглядывая, вовсе ли ушли казаки, а может, где засаду оставили. Вылезешь из кустов, а он и ударит из ружья!

— Через часок оглядимся, откупим у перевозчика челн и погоним в Усолье. А там возьмем казенных лошадей для прогона и — сто верст в седле! Это куда привычнее, чем за веслом сидеть, — негромко говорил стрелецкий голова, повернувшись лицом вверх, к срезу берега, чтобы со спины не подкрались казаки. — Будет что порассказать воеводе, да не в радость то будет ему слушать…

И сидели, слушали журчание реки, шелест листьев и веселую перекличку птиц в кронах деревьев над Усой.