Самарская вольница. Степан Разин.

1.

Осторожно, ногой нащупывая каменные ступеньки, воевода князь Иван Семенович Прозоровский, сутуля широкую спину, спустился в подземелье. Ради княжеского бережения его сопровождали дьяк воеводской канцелярии и два стрелецких командира, дежуривших в тот день при воеводе, хотя с дыбы у астраханских палачей — не рыба с крючка! — еще никто своей волей не срывался, чтоб счастливо уйти…

В душном и вонючем подземелье, куда свежий воздух поступал только через входную дверь, при трех масляных горелках по углам, за грубо сработанным, но крепким столом сидел подьячий в мятом сером кафтане и с большой заплаткой на правой поле, словно в то место кто-то сунул нарочно горящей головешкой. Перед подьячим лист исписанной бумаги, справа заточенные, а слева исписанные перья. Насупротив, на темной, серым камнем выложенной стене, изогнувшись, висел на вывернутых руках один из главных заводчиков яицкого мятежа атаман Максим Бешеный.

При появлении князя, боярина и воеводы Ивана Семеновича подьячий взвинтился головой от стола к низкому своду пытошной, и так, с согнутой шеей, поспешил навстречу грозному воеводе, держа перед собой легкое плетеное кресло.

— Оставь! — сурово осадил проворного подьячего Иван Семенович, с трудом принуждая свой организм дышать затхлым и смрадным воздухом, от которого сразу в висках начинало стучать. — Ныне нет у меня времени долго с вором балясы точить! Что нового с последних пыток речил сей вор? Должно, не шибко таился? Ведомо же, где конь катается, тут и шерсть остается! Где водырь идет, там и стадо бредет! Ну, что прознал от головника воровского?

Подьячий покосился на казачьего атамана. Голый по пояс, с рваными следами ударов плети на плечах, на спине и на заломленных руках, исхудавший и заросший до звериного облика, Максим Бешеный огромным усилием воли поднял голову. В его черных глазах отразился блеск горелок. Рот раскрылся, запекшиеся в крови губы шевельнулись, но вместо слов послышался лишь протяжный стон. Из недавно рассеченного чем-то острым лба на лицо стекала темная кровь, запекаясь на бровях и в усах…

— Твердит вор Максимка, — пояснил долговязый, с длинной бородой подьячий, — что стрелецкого голову Богдана Сакмашова волей казацкого круга показнили за его лихоимство и звероподобное отношение к яицким казакам, за утайку жалованья стрельцам и в том же, дескать, грозились и астраханскому воеводе… — сказал и тут же умолк, испугавшись не своих, а переданных атаманом слов.

— Что сказывал сей вор про Гришку Рудакова и о сошедших с ним воровских стрельцах? — Воевода и князь сурово глянул на сникшего казачьего атамана, но тот не видел гнева в больших полувыпуклых глазах Ивана Семеновича, не уловил жестокой усмешки, мелькнувшей на его губах: ему ли, воеводе и князю, всерьез принимать какие-то угрозы от шатучих людишек, которые носятся в иную годину по просторам России под стать ветром гонимым кустам перекати-поля!..

— Про Гришку Андреева сына Рудакова сказывал вор Максимка, — поклонился подьячий поясно, — что тот со ста и тридцатью стрельцами сошел с острова Кулалы в море на сыск воровского атамана Стеньки Разина, чтоб тако же пристать к воровству и разбою. А что с ними случилось по ушествию, того он, вор Максимка, не ведает.

— Кто первый зачинщик яицкого мятежа? — почти выкрикнул князь Иван Семенович, с трудом уже втягивая в себя воздух пытошной, от едкой копоти начало щекотать в носу и щипать глаза. — И кто из воров саморучно стрелецкого голову Богдана Сакмашова сажал в мешок? О том сказал ли доподлинно?

Воевода тяжело шагнул к стене с крючьями, потянул было руку рвануть бывшего атамана за бороду, но озноб омерзения сковал брезгливого князя: усы и борода пытаемого залиты темной кровью.

— Эко! Где кат Офонька? — вырвалось у раздраженного упрямством казака воеводы. А еще из-за вони в подземелье, из за того, что приходится вообще заниматься какими-то ворами да разбойниками, а не досугом в семье и на природе…

— Кат Офонька отпущен мною домой отобедать, князь воевода Иван Семенович, испуганно замигал глазами подьячий, ожидая гнева на свою голову. И поспешил ответить на воеводский спрос по делу: — Поименных зачинщиков яицкого мятежа вор Максимка Бешеный не назвал, отговариваясь, что в тую самую пору не был на берегу Яика, а в городе собирал казаков и стрельцов к походу на Кулалы.

— Ну ин быть по тому его сказу, — у князя Ивана Семеновича в голове словно тысяча кузнечиков затрещали, один громче другого. Он чувствовал, что еще десять минут, и стрелецкие командиры, которые в безмолвии стояли за его спиной, вынуждены будут уволакивать его из пытошной под руки, совсем потерявшего сознание. — Подай, Прошка, именной список всем яицким ворам и изменщикам. Государь-батюшка Алексей Михайлович повелел пущих воров слать к сыску на Москву. Сколь их тут?

— Сто и двенадцать воров, батюшка князь и воевода. Все пытаны, да с пыток мало винились в своем воровстве.

— Та-а-ак! — Воевода взял поданное подьячим Прошкой перо, согнувшись над столом, начал делать пометки в списке. — Сих воров повесить принародно, а кои без пометок — сковать и отправить за крепким караулом в Москву. — Князь Иван Семенович ойкнул, покривившись из-за тупой боли в пояснице, разогнулся. Отдав распоряжение дьяку, повернулся к двери… И вдруг резко обернулся к стене с крюками. — Ты что это, вор, расплевался при упоминании имени великого государя и царя?

Максим Бешеный, сплюнув кровавый сгусток на затоптанный и давно не мытый дощатый пол, не ответил воеводе, а уставил сначала удивленный, а потом скорбно-укоризненный взгляд на одного из стрелецких командиров. Из намученного горла — кат не раз душил казачьего атамана петлей, подтягивая казака вверх, вырвались хриплые слова, которых и разобрать поначалу было непросто:

— Молил же — убейте меня… Именем Господа молил… Вот, теперь зри, коль совесть не вовсе замутилась, как воевода моими муками тешится… И другим казакам не слаще приходится… Кто на Кулалах остался, те счастливее нас…

От жутких, с обидой за дарованную жизнь слов у Аникея Хомуцкого закаменел затылок. Все это время он мучился угрызениями совести — неужто и в самом деле они с Митькой Самарой там, на Кулалах, сделали не то? Сохранили человеку жизнь, а жизнь, получается, стократ хуже мгновенной в бою смерти… Вошел в пытошную, увидел Максима и содрогнулся человеческой бессердечности… Надежду имел, что не признает его казак. Ан признал! Без малого год минул с того памятного боя на диком Кулалинском острове, год в мучительных пытках! И пытки завершатся либо повешеньем завтра поутру, либо отправкой в Москву. А на Москве у Петра и Павла[80] каты куда сноровистее супротив астраханских!

Аникей не сдержался и, полагая, что суровый сверх всякой меры воевода не видит, трижды истово перекрестился. А может, почуяло вещее сердце, что минет некоторое время, и он сам, на этих же крючьях, с вывернутыми руками повиснет в полуобмороке. А князь и воевода Прозоровский крепкой рукой в ярости будет драть ему бороду, обзывая тако же вором и изменщиком, потатчиком сбежавшим разинским ворам! И эти торопливые крестные знамения припомнит…

Воевода, должно, разглядел тень перекрестившегося пятидесятника, резко повернулся и, сурово насупившись, зло спросил:

— Жалеешь вора, стрелец? Откель вор Максимка тебе ведом? Ну, живо сказывай, да без уверток, не то…

Аникей с трудом оторвал взгляд от жгучих продолговатых глаз казака, сдерживая невесть с чего закипевшую в душе злобу, с открытым вызовом ответил:

— Ведом мне казачий атаман по сражению на острове Кулалы, потому как мною да стрелецким десятником Митькой Самарой взят с крепкого боя и повязан! А еще воистину молил Максим не вязать его, а жизни лишить, потому как смерть и вправду для него была бы легче этих пыток!

Воевода крякнул в кулак, пристально посмотрел на пятидесятника, кивнул кудлатой головой, увенчанной высокой боярской шапкой, не преминул заметить:

— Не надо было воровать да разбойничать, так и не висел бы теперь на крюках! Вот так-то! Изготовь, дьяк, воров всех до единого на завтра. Кого к казни, а иных к отправке на Москву за крепким караулом. — И к другому стрелецкому командиру, высокому, тонкому в плечах: — А тебе, стрелецкий голова, быть при том карауле за старшего. С собой возьмешь и этого жалостливого пятидесятника да его же стрельцов: сумел ухватить воров в сражении, сумеет и до Москвы довести в сохранности. А по таковой рисковой службе от государя и царя Алексея Михайловича будет вам великая милость и подарки.

Помолчав малость, воевода снова озадачил дьяка:

— Поспешать надобно! Ныне поутру прибегал ко мне с гостинцами кизылбашский тезик Али из Решта. Тезик, прознав, что сын покойного ныне великого шаха Аббаса Сулейман отправил супротив воровских казаков сильный флот в пятьдесят кораблей, уверовал в неминуемую погибель воровских казаков, одним из первых персов поспешил к торгу в Астрахань. Ан вышло не по его расчету и к великой его и нашей досаде! Сатанинский сын Стенька Разин бесовским вспомоганием, не иначе, ухитрился уйти от шахского флота счастливо, а теперь вот уже и под Астраханью объявился будто! Вещал тезик, что разинские-де казаки настигли один его корабль и пограбили подчистую, как мыши чулан с салом! А на втором корабле он ушел-таки от воров в Астрахань…

— Стало быть, батюшка князь воевода, — напомнил услужливый дьяк с поклоном, — слух от вчерашнего дня с митрополичьего учуга о нападении казаков и о побрании харчей не был спьяну.

— Нагулялся воровской атаман! Жарко ему стало в Хвалынском море, от сильного шахского флота бежал в беспамятстве! Норовит мимо Астрахани на свой голутвенный Дон проскочить! — и князь Иван Семенович ногой притопнул, выказывая свой праведный гнев.

— Не проскочит, князь и боярин Иван Семенович, — заверил стрелецкий голова с поклоном воеводе. — Хотя… как знать, — и он, сам того не ожидая, заговорил не столь уверенным тоном и о другом, о чем и помолчать бы не грех иной раз: — Говаривают люди, увидел волк козу, так забыл и недавнюю грозу.

Воевода снизу вверх уставил на стрелецкого голову тяжелый взгляд, переспросил:

— Про какого волка речешь, голова? Про этого, что на дыбе?

— Нет, князь и воевода Иван Семенович, — отмотал бородатой головой Леонтий Плохово. — Этот на крепкой привязи. Я говорю о Стеньке Разине да о наших стрельцах.

Князь Иван Семенович покомкал бороду, глянул на избитого, чему-то мученически улыбающегося казачьего атамана Максима Бешеного, крякнул, прикрыв рот ладошкой. Не сказал, но подумал про себя: «Ох и умен стрелецкий голова! Умен… Далеко глядит и с опаской. То так! Была бы шуба, а вши всегда заведутся всенепременно. Ишь, даже вор Максимка заулыбался, знать, какая-то надежда на сердце пала… Потому и надобно Стеньку до Астрахани ни в коем случае не допускать! Кто знает, что у большого вора на уме…» Сказал в некоторой задумчивости, словно сам себе не крепко верил:

— Князь Львов вышел встречь Разину, — и поворотился к выходу из смрадного подземелья. — Этих вот, яицких воров побил и полонил, побьет и Стенькину ватагу. Мнится мне, бежит вор-атаманишко от шахова флота сильно щипанным, не в той уже силе, с коей уходил!

Аникей Хомуцкий, покидая пытошную последним, оглянулся: подьячий ворошил на столе бумаги, Максим Бешеный загоревшимися глазами смотрел на стрельца и как бы говоря: «Объявился атаман Степан Тимофеевич! Объявился через год после их поражения на Кулалинском острове! И теперь-то воеводам и боярам лихо придется! Карасями завертятся на раскаленной сковородке! Эх, жаль, на дыбе я, а не на атаманском струге! И свезут меня завтра отсюда к виселице или на струг, только до Москвы боярской…».

Таясь от подьячего, Аникей сделал Максиму дружески ободряющий жест рукой — держись, атаман, не конец света еще!

На следующее утро, тихое, но пасмурное, в присутствии избранных горожан, при сильной охране из солдат иноземного строя пятьдесят восемь казаков были повешены… Остальные забиты в кандалы, однако отправка их по Волге задержалась событиями, грянувшими под Астраханью. Слухи о скором возвращении казацкой вольницы из похода в кизылбашские земли носились по городу уже несколько дней. Об этом, таясь воеводских ярыжек, шептались горожане и посадские. Озираясь по сторонам, нет ли рядом сотника или пятидесятника, шептались стрельцы. Со страхом говорили о разинцах стрелецкие командиры и приказные люди в воеводской канцелярии. Да и оба воеводы — старший Иван Семенович и его брат полковой воевода Михаил Семенович крепко были обеспокоены задержкой известий от князя Львова. Третий день уже минул, как ушел он с четырьмя тысячами стрельцов, а вестей о скорой победе все нет и нет.

И вот грянул гром средь ясного неба! В Астрахань на легком струге примчался вестник, и скоро весь город уже знал, что князь Семен Иванович Львов идет со своими стругами, а за ним плывут струги Степана Разина! Только казаки идут не побранными в полон и не в цепях, а с милостивой царской грамотой! По этой грамоте все вины перед государем казакам отпущены, и они могут возвратиться к себе на Дон, отдав астраханскому воеводе морские струги да большие пушки. И еще обязан был атаман отпустить от себя в прежние полки приставших к его ватаге шатучих стрельцов…

— Быть в Астрахани от воров большой смуте! — метался по залу воеводской канцелярии плотный телом и невысокий ростом князь Михаил Семенович, по натуре своей человек нетерпеливый и на руку скорый. Он побуждал старшего воеводу напасть внезапно, всей силой и разметать в пух и прах воровское скопище. — Надобно ударить по Стеньке сотней крепостных пушек, а опосля пушек взять их в бердыши, едва воровская рвань причалит и сойдет со стругов на астраханский берег. Коль сам страшишься государева гнева, пусти со стрельцами меня! На мне и ответ будет перед великим государем, ежели что не так сотворю!

Более сдержанный и осторожный Иван Семенович, оберегая брата от необдуманных поступков, напомнил:

— Аль забыл ты, князь Михаил, яицкого голову Яцына да нами посланного туда же горемыку Богдана Сакмашова? Их-то побили не казаки, а свои своровавшие стрельцы! Теперь те воры у Стеньки в ватаге, а здесь, в городе, их родичи и друзья закадычные! Вот и рвет мне душу опасение: а ежели и наши стрельцы заворуют? Да тутошние баламутного образа мыслей посадские с горожанами к ним прилепятся? Не миновать нам с тобой тогда хлебать сверх всякой меры волжскую водичку. Не-ет, уволь, брат Михаил, от такого счастья! Была у меня от великого государя еще прошлым годом к Стеньке в Яицкий городок писаная грамота, ее и послал я с князем Львовым к Стеньке и предъявить велел, ежели не явится возможности нечаянно как-то враз побить вора! Теперь и будет та грамота нам в оправдание за то, что спустили казаков на Дон. А струги, да пушки, да персидский полон повелю у казаков отобрать сполна! Ну, а с Разиным на Дону пущай московские бояре да воеводы дерутся, у них стрелецких полков куда как много!

Князь Иван Семенович Прозоровский в своих опасениях за астраханских — да и московских тоже! — стрельцов оказался весьма близким к истинному положению дела. Когда 25 августа 1669 года к астраханскому берегу пристали коврами устланные разинские струги, а на берег сошли не оборванные голутвенные, которые уходили на Хвалынское море, а роскошно разодетые, обогащенные многой добычей чудо-казаки со своим удачливым атаманом-ведуном, восторгам горожан, посадских и стрельцов не было предела. Стрельцы, по своей природе те же полуказаки, живущие хозяйством и ратной службой, на примере разинской вольницы видели, чего можно достигнуть саблей при отважном башковитом атамане. И как тут было не проклясть свою безысходную судьбу, когда, работая день и ночь, мотаясь в походах за жалованье, едва сводишь концы с концами. А твои командиры на тебе толстеют, словно клещи майские, впившиеся в тело…

Сияющий парчовым халатом, позолоченным оружием, дорогими перстнями Степан Тимофеевич Разин, улыбчивый и счастливый, прошел со своей разодетой свитой к воеводской канцелярии, где его ждал князь воевода Прозоровский с иными стрелецкими командирами да с командирами полков иноземного строя. Следом за разинской свитой толпой ввалились в кремль астраханская голытьба и стрельцы посмотреть и узнать, о чем будет речь между недавними еще супротивниками. Поладят ли? Или за оружие схватятся?

У крыльца воеводской канцелярии казаки сложили бунчук, знамена, чуть в стороне были поставлены толпой пленные кизылбашцы, за которых казаки хотели получить с персидских тезиков выкуп. После этого Степан Тимофеевич вошел в дом к воеводе, пробыл там немалое время, а когда вновь вышел на крыльцо и поднял с ковра свой камнями украшенный бунчук,[81] снова улыбчивый и приветливый, горожане и астраханская голытьба грянули в его честь ликующее «ура-а!».

— Можно подумать, сам великий государь и царь Алексей Михайлович с царским обозом в город въехал! — зло выговорил воевода Михаил Семенович старшему брату, который так и остался стоять у стола, не подошел к раскрытому из-за духоты окну. — Моя бы воля — сорвать со стены пищаль да и убаюкать смутьянского атаманишку до всеобщего воскресения… А тамо пусть сам Господь рассудит, кто прав, кто виновен.

Иван Семенович покосился на роскошный иконостас — свой, из Москвы вывезен! — перекрестился и смиренно вздохнул. Послушал взволнованный рокот толпы за окном, благовест в церкви на дальнем посаде, отметил про себя, что надобно будет звонаря после ухода казаков малость посушить в пытошной над жаровней, чтоб неповадно было славить вора и тем самовольничать! Обращаясь к брату, распорядился:

— Прикажи, князь Михайло, стрелецкому голове Леонтию Плохово, не мешкая и часа, спроводить выборную станицу казаков в Москву, чтоб за все войско принесли государю повинную… А в сопровождающие пошли пятидесятника… как, бишь, его прозвище? Заботушки голову совсем забили…. Того, что взял в плен воровского атамана Максимку Бешеного! И пущай при заводных конях с нашей отпиской скачут по-вдоль Волги до Саратова, а потом на Москву сколь возможно скорее. И еще вот что, князь Михайло, — по служебному строго добавил воевода: — Ныне же на стругах посадить кандальных казаков яицких и сотню самарских стрельцов Мишки Хомутова в охранение и повелеть им ночью спешно идти прочь из Астрахани.

Князь воевода наконец-то решился подойти к окну, глянул на ликующую перед собором толпу и не без труда отыскал в ней — по сверкающему халату, по высокой бархатной алой шапке — Стеньку Разина, который с есаулами пробирался к воротам в сторону Волги, где стояли казацкие струги.

— Опасение у меня есть, князь Михайло, как бы не прознал сей вор о сотоварищах да не подговорил бы посадских отбить их из темницы… Заварится тогда каша на крови! А не хотелось бы…

— Исполню, князь Иван Семенович, — и с легким поклоном пошел было к выходу. — И то правда, надобно выдворить поскорее эту чумовую заразу прочь из Астрахани! — И князь Михаил колобком выкатился из канцелярии в переднюю горницу, поманил пальцем шустрого подьячего и распорядился привести к нему стрелецкого сотника Михаила Хомутова.