Самарская вольница. Степан Разин.

* * *

Утро под Синбирском началось новым боем. Войско Степана Тимофеевича Разина сблизилось с полками воеводы Борятинского, и сражение началось в поле, вдали от пушек острога и кремля…

Никита Кузнецов и Игнат Говорухин, по сумеречной еще рани отпустив Ермолайку разносить по острогу атамановы письма, сами замешались в довольно пестрой толпе стрельцов, детей боярских, поместных дворян из ближних сел, и деревень, и городков засечной черты. В разномастной толпе они продирались вдоль северного частокола. На валу оружных людей стрелецкий голова Жуков наставил тесно, Никита сосчитал, и получилось, что на каждой сажени по восьми человек!

— Зрите, братцы, началось! — первыми закричали стрельцы с наугольной башни, ближней к волжскому берегу.

— Двинулись казаки от своего стана-а! Эх, жаль, нас там нету! — кричал стрелец, а поди разберись, на чьей стороне хотел бы он быть в том поле?

Сотни голов высунулись поверх заостренных столбов частокола. И каждый с затаенной тревогой гадал, чей верх будет сегодня. Одни тайно молились за атамана понизовой вольницы, другие крестились, призывая Господа покарать самой страшной карой набеглых с Дона казаков.

Никита, подражая другим детям боярским, трижды перекрестился, громко проговорил:

— Даруй, Боже, победу праведному оружию!

Ближние стрельцы покосились на него с явным удивлением, дети боярские и поместные дворяне — с настороженностью: полагалось говорить «победу государеву воинству». Это и надо было Никите — посеять хоть малое зернышко недоумения, и он повторил:

— Молитесь, братцы, за победу праведного оружия!

На это вроде бы и возразить нечего, все вновь обратили глаза к полю.

В лучах едва поднявшегося солнца тысячи казаков, стрельцов, посадских и прочей волжской вольницы со знаменами, с барабанным боем, под гудение сотен боевых дудок двинулись на рейтарские полки. На сходе обе стороны открыли сильный ружейный огонь. Рейтары в конном строю ринулись было в сабельную сечу, но атаман Разин устроил им ловушку — стрелецкие ряды отхлынули в стороны, словно бы испугавшись конницы, а там стояли изготовленные к стрельбе пушки, за ночь поднятые со стругов.

— Воевода-а, остереги-ись! — закричал недуром поблизости от Никиты и Игната один из детей боярских, потом вскинул ружье и выстрелил в сторону казацкого войска. Но разве за такой далью воевода услыхал бы предостерегающий крик? Да и поздно было — конница летела во весь мах, ее словом не остановить уже…

Залп разинской артиллерии получился отменный! Никита едва не заголосил в возбужденной радости «ура-а!», видя, как закувыркались рейтарские кони, как отхлынули с левого фланга воеводского войска несколько сот всадников, едва на них, выставив копья, с гиканьем устремились отчаянные и бывалые донские и запорожские казаки. Настигли, сшиблись, завертелись друг вокруг дружки, тут и там густо возникали бело-серые дымочки пистольных выстрелов, над полем сражения, словно над диким ковыльным морем, сверкали тонкие серебристые искорки — это взлетали и опускались на чьи-то головы почти неразличимые от скорости сабли…

— Князь воевода Милославский из кремля выслал подмогу воеводе Борятинскому! — послышался хрипловатый обрадованный выкрик за их спинами. У атамановых посланцев тревожно стукнули сердца: теперь бой станет для казаков намного труднее!

— Московские стрельцы полковника Бухвостова пошли! То-то воры завертятся, как на горячей сковородке!

— Эх, теперь бы тому Бухвостову да под хвост из острожских пушек ударить! — прошептал Никита Игнату, склонив голову к плечу товарища. — Я уже добрый десяток листков между стрельцами обронил, пока мы продирались по валу.

— А я видел мельком Тимошку Лосева, он мне знак добрый подал. С Ермолайкой шли вместе. Знать, дело потихоньку делается. Чу, позрим в поле. Дайте, братцы, выглянуть, каково там? — Игнат придвинулся к частоколу, рядом втиснулся и Никита.

А по всему городскому валу снова разноголосые крики, оханье и проклятия. Никита с Игнатом кое-как изловчились и втерлись между посадским и стрельцом.

— Эх, славно как бьются! — воскликнул Игнат Говорухин и взмахнул над лохматой головой шапкой, зажатой в руке, а за кого радеет, поди узнай! — Под Самарой нам такого сражения не довелось увидеть, потому как самаряне город отдали без кровопролития. — И опять поди разберись, осуждает ли человек самарян, нахваливает ли? Посадский глянул настороженно, признал его за дитя боярское.

— Что бежал-то из своей Самары? Воеводу своего бросил, службу бросил? Думаешь, здесь за спинами наших стрельцов отсидеться? Зря думаешь… — и осекся на полуслове.

«Ай да молодец, посадский!» — едва не вслух похвалил его Никита, видя, что посадский раздраженно отвернулся от Игната, опасаясь, не лишнего ли сказал. Никита сам продолжил удачно начатый разговор:

— Не знаю вашего воеводу, братцы, облыжно говорить не буду… А супротив нашего Алфимова не только городские и посадские с гулящими поднялись, но и стрельцы, да еще и со своими сотниками! Он, пакостник, — ввернул-таки Никита словцо позлее, — у тамошнего сотника Хомутова, пока тот с стрельцами ходил на Понизовье к Саратову, женку пытался ссильничать. Та не далась, так он ее кинжалом заколол до смерти! — Сделав небольшую паузу, давая время осмыслить то, что сказал, Никита продолжил, не притишая голоса: — Ну, стрельцы, вестимо, и взялись за бердыши, взъярились на душегуба. Тут и прочие вины перед народом припомнили, спустили воеводу охладиться на волжский стрежень… Вот так у нас было, братцы!

— Надо же, тать придорожный, — проворчал соседний стрелец, рябоватый, с настороженными светло-желтыми глазами. И лицо какое-то с желтизной, словно ремесло этого стрельца связано с красками.

— Хотя и грех о покойнике худо говорить, — добавил Никита, — однако самарские стрельцы по древнему закону кровной мести поступили… Неужто за такого воеводу кто свою голову станет подставлять под казацкую саблю? Вот и разделились — стрельцы и горожане теперь у Стеньки Разина, а мы с другом к вашему воеводе прибежали… Ежели имеете каких знакомцев в Самаре, может быть, и увидите их, каких на валу, каких в поле.

А в поле, куда Никита между разговором поглядывал с замиранием души, бой на время притих. Повстанцы перестраивались. Да и воевода Борятинский, на время оставив потрепанные полки, сам кинулся в угон за несколькими сотнями рейтар, которые, не выдержав удара конных казаков, самовольно слишком далеко отбежали от поля боя и теперь табунились едва ли не у Свияги, около леса.

— Татарские мурзы, должно, кинули воеводу, — с презрением высказался желтолицый стрелец, переминаясь с ноги на ногу. — Худые из них рейтары, не хотят воевать.

— А мне сотник сказывал, — добавил его более солидный по виду и возрасту сосед, не иначе как десятник, — будто воевода князь Юрий Никитич жаловался воеводе Милославскому, что многие командиры в его полки и по сей день не явились, и тех полков, дескать, водить на сражение некому. А иные начальные люди полков Зыкова и Чубарова, на Москве взяв государево жалованье, и по сей день живут в своих деревнях. Вот так-то!

— Лихо! — со злостью хохотнул Игнат Говорухин. — Зато стрельцы завсегда под рукой, стрельцы с казаками будут биться, а иные дворяне и служилые люди с жалованьем в своих домах отсиживаются! Эва, гляньте, братцы, Степан Разин, похоже, сызнова в бой кидается!

— Да-а, — протянул взволнованно желтолицый стрелец. — Тяжко будет князю Юрию Никитичу! Как бы и вовсе не побежал… Тогда и нам недолго торчать над частоколом!

Ему не ответили. Все смотрели в поле, где, пополнив отряды свежими со стругов людьми, казацкий атаман, надвигая в одном строю со стрельцами пушки, пошел на новое сражение. Ухнул артиллерийский залп, пороховым дымом заволокло передние ряды стрельцов и вооруженных ружьями посадских, пешие рейтары и московские стрельцы ударили ответным залпом. Били почти в упор, саженей с двадцати, ни те ни другие не уступали поля боя. Побитых и раненых убирали в тыл к обозу, на их место вставали новые стрелки, перезаряжали пищали, и снова залпы…

— Батюшки, смотрите, братцы-ы! Московские стрельцы отпятились! — заголосил Игнат Говорухин, высясь над стрельцами и посадскими на полголовы. — Вот так надежда государя! Вот тебе и хваленые ратники! — А сам опасается, как бы излишним ликованием не выдать себя.

— Что же они творят, а? Теперь казаки на воеводу Борятинского кинутся с двух сторон! — заволновались не без основания дворянские ополченцы, кучно стоявшие неподалеку от Никиты Кузнецова и смелого на речи посадского. — Вот так московские стрельцы-ы! На кого же тогда надеяться?.. Уходят, пятятся чертовы раки…

И в самом деле, московский стрелецкий полк Бухвостова, против которого Степан Тимофеевич выслал на сражение обученных стрельцов понизовых городов, не выдержал пищального боя, не отважились они меньшим числом сойтись на рукопашную драку, зная, что не с посадскими черными обывателями придется схватиться, и отступили к кремлю… И тут на пеших рейтар Борятинского налетели скорые на сабельную сечу конные казаки. Никита готов был поклясться, что среди скакавших казаков он хорошо различил по одежде самарских конных стрельцов с Михаилом Хомутовым во главе.

Навстречу казакам вылетели конные рейтары. Встреченные пулями, казаки ответили такими же густыми выстрелами и ударили в копья и сабли… Опять все смешалось, завертелось, как всегда бывает, если две конные массы, сшибившись, делятся на пары дерущихся всадников или на скачущих один мимо другого, и тут чей глаз метче окажется, чья рука проворнее, чей клинок крепче и чей навык к кровавой сече гораздей.

— Пятятся! Пятятся рейтары! — возликовал было Никита Кузнецов, но, опомнившись, сжал лицо горячими пальцами, словно закрывая не в меру болтливый язык. Притишив голос, добавил с напускной жалостью: — Господи, что же там творится? Отчего московские стрельцы струсили и не спешат на выручку воеводе Борятинскому и его рейтарам?

И быть бы воеводе Борятинскому крепко битым, если бы на его мольбы, переданные через нарочных, воевода Милославский не выслал из кремля еще полк московских стрельцов. Приметив спускающиеся к полю сражения ряды, казаки, опасаясь быть пострелянными в спину, бросили помятых рейтар и дворянское ополчение, поспешно отошли к своим стрельцам с пушками, которых Степан Разин не мог всех кинуть против Борятинского, пока в кремле и в остроге сидели ратники Милославского и дети боярские… Надо, надо было как-то брать поначалу город, а потом и воевод добивать! Что скажут атаману посланные с письмами его охотники?

— Теперь передых в поле будет, — понял Игнат Говорухин, вытер широкой ладонью взмокший лоб. Удивился: — Вот, зри, Никита! В сече не был, а потом весь прошел! Чем бы нам пообедать? А что это, братцы, за гам на стене? С чего крик-то?

Шагах в тридцати от них, ближе к угловой башне над волжским берегом, стрелецкий сотник кричал на своих подчиненных и размахивал зажатой в кулаке бумажкой.

Никита Кузнецов неприметно подмигнул товарищу, с хитринкой в голосе:

— Должно, сызнова стрельцам читают указ великого государя и царя Алексея Михайловича. Сказывали, будто указ писали писарчуки приказной избы и вручали каждому десятнику и пятидесятнику, чтоб на стенах читать еще и еще, к лучшему запоминанию. — Отступив на шаг, с большой заинтересованностью обратился к соседу стрельцу: — У тебя, часом, не государев ли указ из кармана топорщится малость мятым углом, а? Чти и нам его…

— И где? — с долей испуга переспросил довольно молодой, курносый и светлоглазый стрелецкий десятник, и сунул руку в карман кафтана, и, будто порезавшись нечаянно о лезвие ножа, выдернул ее. — О-о, диво, братцы! Да когда ж мне его сунули? Кажись, и сотник рядом не проходил! — Подозревая недоброе, десятник даже в лице сменился.

— Никита, вона наши синбирские знакомцы объявились, пошли к ним, авось чем и пообедаем! — вполголоса позвал Игнат Говорухин Кузнецова и, протискиваясь по валу вдоль частокола, успел шепнуть: — Пущай бедный десятник покудова без нас разбирается. Важно, чтоб слух о прелестных письмах пошел по всему острогу, чтоб брожение в людях началось. А случай затеять свару всегда сыщется, — и зло прищурил суровые глаза. — Мало ли морд мимо мелькает, по которым так и хочется кулаком съездить!

— К обеду непременно уже все знать будут, — ответил так же тихо Никита, не забывая поглядывать вокруг для бережения от ярыжек. — Тимошка да Федька тако же, поди, не без дела сидят.

— И твой знакомец Максимка средь посадских уже, должно, слух об атамановом послании посеял.

Никита сдержанно улыбнулся, вспомнив, как вытаращил на него глаза Максим Леонтьев, когда Федька Тюменев привел его в свою горницу и Никита шагнул ему навстречу. Закрестился даже, словно привидение кладбищенское перед глазами явилось… Потом долго расспрашивал, как ему удалось уцелеть, кизылбашской пулей сбитому под его лавкой в Реште?

— Жить тебе, Никита, сто лет! — радуясь, Максим обнял давнего знакомца. — Вспомнил, знать, обо мне? А зачем? Почему ты в обличье боярского ратника? Аль вступил в воеводское ополчение?

Выслушав напрямую высказанное Никитой, с какой целью они с Игнатом проникли в город, Максим Леонтьев пытливо посмотрел Никите в глаза. Видно было, что в душе изрядное смятение от узнанного, даже левое веко чуть прыгало, и он пытался успокоить нервный тик тем, что плотно зажмурил несколько раз свои глаза.

— Атамана Степана Тимофеевича я приемлю всем сердцем, други… Но в явную драку кидаться мне не с руки — годы не молодые, не обучен я ратному делу. Да к тому же у меня на шее дряхлые родители и шестеро ребятишек. Окромя моего скудного жалованья у рыбного откупщика, жить им нечем… Случись быть мне убитому альбо крепко пораненному, с голоду всем умереть…

Никита Кузнецов согласился с рассуждениями Максима, попросил оставить этот разговор в тайне. На такое предупреждение Леонтьев заверил, что не только сохранит секрет, но и берется по острогу расклеить атамановы письма на самых видных местах…

В том месте, где курносый десятник вытащил из кармана подсунутое письмо, тоже начался гомон. Туда стал продираться стрелецкий сотник, привлекая бранью и криком к себе излишнее внимание других стрельцов.

— Кричит, чтоб воровских подлазчиков имали! — усмехнулся старый дворовый дядька, приткнувшись к частоколу рядом с молодым поместным дворянином, одетым на сражение, как на праздник. — А сам что ж не имает? — и усмехнулся двусмысленно, почти спрятав в морщинах голубые и ясные глаза. — Неужто атаманов человек встанет на высь частокола и гаркнет всем: «Вота я! Волоките меня на дыбу преласковую!» Как же, разевай рот шире…

— Ты, Яшка, не кричи так по своей мужицкой глупости! — оборвал его безусый барин с ружьем и при сабле. — Сотник на государевой службе, ему и порядок среди стрельцов блюсти.

— А я что? — не унимался ворчливый старик. — Пущай себе блюдет, да зачем на стрельцов кулаками махать? Многие домахались на дальнем Понизовье…

Никита, добравшись по валу острога до угловой башни, где через небольшое расстояние начинался ров, вал, а на укрепленном кольями валу и высокие рубленые стены кремля с мощными из толстых бревен башнями по углам и в середине стен, нечаянно ткнулся в Максима Леонтьева. Прижавшись спинами к бревнам башни, остановились перекинуться словечком.

— А я уже всю стену пролез, что вдоль кремля, вас ищу, — негромко, с буднично-спокойным лицом начал рассказывать Максим, сам, присев на корточки, на коленях развязал узелок со снедью, будто только этим и озабочен. Никита и Игнат не заставили себя долго уговаривать, подсели поближе, чтобы подкрепиться, проголодавшись-таки за полдня, взяли по куску мяса и хлеба, принялись жевать. И одновременно слушали посадского да зорко поглядывали, нет ли где воеводских ярыжек.

— Тимошка Лосев в кремль сбегал воеводе своему показаться… да и послушать, коль что интересное объявится. Его туда-сюда пускают беспрепятственно, знают, что он денщик воеводы, по его слову бегает с приказами в острог к стрелецкому голове Гавриле Жукову. И теперь он у воеводы, должно, обедает…

— Что в остроге? Слышно про письма атамана? — тоже присев на корточки, почти в ухо Максиму спросил Игнат Говорухин. В темных глазах и на сухом лице ничего не распознать, кроме страсти поесть сытно — с таким аппетитом грыз мясо зубами.

Леонтьев, помяв пальцем крупную на щеке родинку, в хитрой ухмылке сморщил широкий нос, ответил:

— В пяти местах на рынке я наклеил листки… Едва открылись лавки, посадские пошли туда с кошелками, разглядели те листки. Стали спрашивать, что да как писано, выкликать чтеца, чтоб огласил смысл, — ну как от великого государя какой новый указ вышел? Не узнаешь — от воеводы потом не упасешься!

Никита приметил: два стрельца посунулись вдоль частокола к ним поближе, стараются разобрать вести, принесенные посадским из острога. Он неприметно двинул коленом в ногу Максима, привстал, громко поблагодарил за обед, перекрестился на купола церкви, стоявшей почти в центре острога, повернулся к любопытствующим стрельцам:

— Во, стрельцы, слыхали, что квартирный хозяин сказывает? Он своими глазами на торге видел… Надо же! И сюда пролезли!

— Да что там, в остроге? Всю ночь стоим здесь, не знаем, что дома делается! — полюбопытствовал уже в открытую один из стрельцов и, прежде чем вступить в разговор, еще раз глянул в поле — войска разошлись на роздых, ни та, ни другая сторона не решается первой кинуться в новую схватку. И сам вдруг, неожиданно для Никиты и Игната, объявил: — Вона, по стене уже слух прошел, будто воровского атамана люди в острог пробрались!

— Не токмо пробрались, — будто бы простодушно подтвердил Максим Леонтьев, сворачивая опустевший узелок и пряча его в карман. — Уже и прелестные письма по домам расклеили. Знать, учинится скоро и у нас такое же побитие бояр, которое в понизовых городах случилось! Охо-хо, братцы! Быть горю…

— Ты, мужик, потише про боярское побитие, — предостерег стрелец с обожженным лицом, будто пушечный горящий пыж нечаянно попал ему в голову и осмолил. А сам безбровыми глазами предостерегающе глянул на Никиту и Игната. — За такие слова могут в приказную избу утащить.

— Так я не от себя о том накаркиваю, а что в остроге творится при громком прочтении тех писем, — замахал руками Максим, напуская на себя неподдельного страха. — Сам-то я письменам не обучен, не мог чести письма. А одно валялось, никто его не убирал, я прихватил. — И простоватый посадский вынул из кармана сложенный в несколько раз листок, повертел его перед собой. — Снесу в кремль к батюшке воеводе Ивану Богдановичу, глядишь, уважит мужика за службу, алтын даст…

— Даст алтын… альбо кнутом повелит попотчевать, будто воровского пособника, — усмехнулся обгоревший стрелец, хотел что-то сказать, глянул на Никиту и тут же передумал. — Иди, что замешкался?

Максим Леонтьев, для виду напустив на лицо придурковато-нерешительную улыбочку, якобы задумался.

— После твоих слов, братец, что-то расхотелось к воеводе… далеко, да и ворота в кремль затворены… Выходит, зря я листок поднял? Эх, простота мужицкая, вечно не в ту оглоблю ногой лягаем! Надумал разжиться да чуть последнюю шкуру с себя не снял… Порвать в таком разе, что ли, стрельцы? Присоветуйте, братцы, вы люди бывалые, не то, что я.

— Давай, мы нашему сотнику отдадим, — предложил второй стрелец, бритобородый, с широким щербатым ртом под густыми усами. — А он пущай по своему разумению делает — рвет или к воеводе несет.

— И то! — обрадовался Максим Леонтьев. — Берите, стрельцы, а то у меня по спине зуд нехороший пошел. Вот и славно, — разулыбался посадский. — Нет бумажки, и никаких забот. — И на церковь перекрестился, Никите озорно подмигнул: — Не припоздайте, постояльцы, к ужину, я вас здесь во тьме с мисками искать не буду, голодными в ночь останетесь. Пойду я к дому, к детишкам…

Разинские посланцы вслед за ним отошли чуток от угла и встали, будто на кремль глядят, а сами тайком косятся — понесут стрельцы атаманово письмо к сотнику или не понесут.

— Разглядывают, — прошептал Игнат Говорухин. — Должно, грамоты не ведают, а прознать хочется. Вона-а к ним еще двое подошли.

— Взял лист в руки, чита-а-ет! Ой, славно! Ну, брат Никита, еще один кусочек атамановой закваски в воеводское тесто всунут!

— Интересно, где теперь Тимошка? Что с ним? И что мыслит делать синбирский воевода по тем слухам, что к нему уже из острога, наверное, дошли? — с долей беспокойства подумал вслух Никита, не отрывая тревожного и беспокойного взгляда от могучих стен синбирской тверди — кремля.