Самарская вольница. Степан Разин.

1.

Под стать осенним увалистым гусям, струги, раскачиваемые боковой волной, вереницею оставили стрежень и потянулись к берегу.

Михаил Хомутов, не заботясь о безопасности, с носа судна глядел на левый берег реки, на Саратов: деревянный городок стоял в устье небольшой степной речушки и представлял из себя острог с приземистыми круглыми башнями, к острогу совсем близко лепились, будто в постоянном страхе ища защиту, небольшие посадские слободки с неказистыми домами, низкими амбарчиками, хлевушками и бурьяном заросшими банями.

— Эко… — пробормотал рядом с сотником Никита Кузнецов, не в силах согнать с лица печаль расставания с родным домом. — Будто и не уезжали из Самары: тот же песок, та же городьба… Только наша Самара на высоком берегу Волги, а тут…

— Тутошние деревянные городки будто родные братья схожи друг с другом, — поддакнул Митька Самара. Он встал за спиной Хомутова, высокий, сутулый, облокотясь на ратовицу бердыша, и глядел на мирный, издали так казалось, городок. — Это вам не Астрахань, тамо кремль вона каков, из камня да из кирпича.

— Ну вот, заскрипели ворота, башня рот раскрыла, начальство выплюнула встречь нам! — съязвил Аникей Хомуцкий: после недавнего «гостевания» в пытошной у астраханского воеводы Прозоровского он иначе как с желчью не мог говорить о воеводах и боярах.

— Жаль, не прихватили с собой самарского ката Ефимку поспрошать у тутошних людишек, так ли хорош их воевода, как и наш Алфимов. Не запрячь ли их в одни сани да не пустить ли кататься по дну Волги? — подхватил слова пятидесятника Никита Кузнецов, не больно таясь от ратных друзей, стоявших пообок с ним.

— Ну-ну, остерегитесь языком резво махать у жаркого костра! — притишил опасный разговор Михаил Хомутов. — Ненароком каленый уголек может прилипнуть! В походе мы нынче, а не дома в застолье.

Струги ткнулись в мягкий песок, застучали убираемые на места весла, длинные тяжелые, изрядно надоевшие за многодневную дорогу. По сходням, соблюдая старшинство, сошел поначалу стрелецкий голова Тимофей Давыдов, за ним — казанские сотники. Сошли со своих стругов и самарские командиры Хомутов и Пастухов. Чуть повыше приречного песка навстречу государевым ратным людям вышли саратовские начальные люди — воевода Кузьма Лутохин да сотник саратовских стрельцов Гурий Ломакин.

Саратовский воевода росту среднего, пушистые усы и седая борода выдавали его возраст, переваливший уже за пятьдесят, но живые серо-синие глаза, несмотря на темные круги от бессонницы, свидетельствовали о живости натуры и веселом нраве характера, когда человек при любой обстановке старается устоять на ногах и не терять присутствия духа. Ухватив руку Давыдова, протянутую для приветствия, воевода вскинул на Кузнечика радостные глаза — будто дитя, истосковавшись по родителю, в походе бывшему — и не скрыл своей все-таки озабоченности.

— Вот, нет худа без добра, видит Бог! — молодым и звонким голосом воскликнул Лутохин, заглядывая в усталое лицо сдержанному стрелецкому голове. — Только вчерашним днем грянула с Понизовья страшная весть, а ныне с верхних городов Господь вас к Саратову наслал, не иначе! Фу-у, сразу на душе полегчало, а то минувшую ночь привиделось, будто волокут меня воры, в мешок упиханного, по этому вот песку, да еще и приговаривают, что страшиться воды, дескать, нечего…

— Да что за беда такая приключилась? — сдвинул брови стрелецкий голова. — Изволь объясниться, воевода! Неужто от князя Прозоровского какие смутные вести?

— Ах, да-а, — опомнился Лутохин, сгреб в кулак бороду, и радость на его лице враз сменилась скорбью. — То, что нами пережито, для вас еще неведомо! Как же! От черного вестника с Понизовья известились мы, что голова московских стрельцов Иван Тимофеевич Лопатин воровскими казаками Стеньки Разина… разбит!

Короткое слово «разбит» ударило в уши стрелецким командирам, будто пищальный выстрел над шапкой!

— Как так разбит? — Тимофей Давыдов даже споткнулся на ровном месте. За его спиной, оглушенные роковым известием, молча переглядывались сотники.

— Вдребезги! — с неуместной лихостью выкрикнул воевода, словно речь шла не о государевом войске, а о горшке с кашей, отчего семья принуждена будет лечь спать голодной.

Сотник Ломакин, оглядываясь косящими темными глазами — не прослышали бы об этой страшной вести стрельцы и посадские, — делал предостерегающие знаки воеводе, но тот отмахнулся: все едино шила в мешке не утаишь, как ни то да вылезет!

— О прискорбном несчастии известились мы от бежавшего из-под Царицына московского стрелецкого пятидесятника по имени… Как, бишь, его звали? — Лутохин повернулся к Ломакину за подсказкой. Гурий недовольно пожал плечами, выказывая этим, что таким мелочам он в голове места не оставляет, поважнее заботушки теснятся в ней до черепного треска! — Ну, да Бог с ним, с именем, — махнул рукой воевода. — Идемте, сотники, — и он повернулся вполоборота к стрелецким командирам. — В городе подыщем место для пристойного размещения вашим начальным людям. — И широко зашагал рядом со стрелецким головою Давыдовым. — Московский пятидесятник живописал нам словами, что стрельцы числом в тысячу человек на малых стругах шли к Царицыну, чтоб выручить тамошнего воеводу Тургенева… Да в семи верстах выше города, на Денежном острове, напало на них скопище воровских казаков числом раз в пять или шесть поболее, учинилась пальба с обеих сторон! Стрелецкий голова Лопатин не из пужливых, стал к городу пробиваться. Едва вышли его стрельцы под городские стены, как тут их из пушек почали бить… — Воевода умолк, потому как от пережитого волнения дух перехватило.

«Можно подумать, — отчего-то с неприязнью подумал Михаил Хомутов, шагая в двух саженях за воеводой, — что не Лопатин вел безнадежное сражение с казаками, а говорливый саратовский воевода!» — и невольно передернул плечами: ведь и они должны были влиться в войско Лопатина!

— Набежали воровские казаки со всех сторон, похватали тех, кто жив остался и бросил ружье на землю, а не схоронился в камышах… Более полутысячи стрельцов пало от злодейских пуль и сабель, около трех сот увели на весла к своим стругам да еще и выговаривали: «Зачем вы бьетесь за изменников-бояр, а не за государя? Вот мы встали за государя и хотим послужить ему, боярскую измену в Москве поизвести с корнем!».

— Ишь ты-ы! — только и нашелся что высказать на такое кощунство Давыдов.

— Да-а, каково рассудили, разбойники? Выходит, государевы великие бояре — изменщики, а заступники на Дону объявились! Не диво ли, что темные стрельцы по тем укоризненным выговорам и впадают в воровскую веру… как это и с царицынскими стрельцами случилось. Одна надежда на астраханскую ратную силушку. Ужо князь Иван Семенович Прозоровский грянет на Царицын, ужо накормит разбойников доброй березовой кашей!

Михаил Хомутов, вспомнив ликование астраханцев по возвращении Степана Разина из персидского похода, в сомнении подумал: ничем не лучше тамошние стрельцы царицынских да и саратовских с самарскими, которые только и ждут возможности добраться до Алфимова…

— Вот так незадача вышла! — вставил наконец-то слово в быструю речь воеводы стрелецкий голова. — Нас послали в подмогу Лопатину, а его и след простыл… Где его теперь искать? Да и жив ли?

Воевода Лутохин помрачнел щекастым лицом, махнул рукой в сторону Волги, удрученно сказал:

— Смерть от разбойных казаков принял.

«Вот нашего бы воеводишку Алфимова с его прехрабрым маэром Циттелем сюда, в Саратов, поближе к горячему месту! Куда как ретивы на словах… Ну, брат Мишка, — и он глянул на своего ратного друга, а у того печаль на лице, словно бы над могилой родителя склонился с прощальным поклоном и последней горстью земли в руке, — влипли мы с тобой… и со своими стрельцами! Что делать будем?».

Похоже было, сотник Пастухов без слов понял его смутные беспокойные мысли, потому как тихо сказал:

— Сломал козел голову по самую бороду! — и плюнул под ноги в досаде. — Грех о покойнике так говорить, да зачем полез на город один, не разведав, кто там сидит, один, с малой ратной силой? Знал о нашем выходе, а не дождался! Может статься, расхрабрился до безмерия, один намыслил Стеньку Разина срубить под корень, а глядь — себя обухом в лоб хлестнул… нас здесь на такое же разбитие обрек! Вот и выходит, что мы не спавши, себе беду наспали, как тати лесные…

С такими тяжкими мыслями они вошли в город, тесный, пыльный, с плетнями и амбарами, с ребятишками в придорожных зарослях полыни и высокой лебеды. Завидев воеводу и незнакомых стрелецких командиров, мальцы враз затихали, прятались в пыльном бурьяне, оставив на время свои шумные игры. На пороге саратовской приказной избы прибывших встретил суровый лицом, седоусый стрелецкий командир из московских стрелецких полков. Цепким взглядом темно-серых глаз он оценивающе оглядел сотников, назвался:

— Лаговчин Василий, голова московских стрельцов. В Саратове от приказа Тайных дел для обороны средней Волги от воровских казаков. А посему и ваш теперь старший командир, ежели в скором времени не последует какого разъяснения, куда вам следовать. Прошу в горницу, не мешкая, накормим обедом. И о ваших стрельцах озаботимся. — Лаговчин приметил, что один из казанских сотников, не из православных, спросил: — Ты язык калмыков разумеешь? Изрядный толмач надобен.

Сотник не удивился таким спросом, ответил с легкой улыбкой:

— Я токмо обличьем схож с татарином, но крещен и Прозван Марком Портомоиным, потому как родитель мой содержал в Нижнем Новгороде бани и портомоечную. А родимая матушка и в самом деле из крещеных татарок, по матушке — и глаза черные, и волос прямой и темен… В чем нужда, сказывай, голова.

— Ныне поутру мои стрельцы изловили калмыцкого подлазчика, теперь в погребе сидит и скулит от холода. Пытал его словесно — к чему под Саратов явился, да по-нашему не разумеет ни слова. Альбо хитрит, бестия. Сумеешь снять спрос?

— Пущай приведут, как ни то потолкуем. — Марк Портомоин, войдя в приказную избу с прочими сотниками, тако же снял шапку и перекрестился, глянув продолговатыми черными глазами на иконостас за медной лампадкой в правом углу довольно просторной и чистой горницы. В левом углу у окна примостился мордастый дьяк со своими бумагами и пучком заточенных гусиных перьев.

Воевода услал его с наказом сготовить стрелецким командирам скорый, но не скудный обед и подать сюда, в горницу. Задев боком письменный стол и сдвинув его с места, дьяк боком-боком протопал к двери, бухнул ею и затопал по крыльцу в дом напротив приказной избы.

— Экий медведище! — воскликнул удивленно стрелецкий голова Давыдов. — Ему бы пушкой на струге играть, а не перьями скрипеть! Слышь, воевода, пошто держишь такого молодца в пустяшном деле?

Кузьма Лутохин засмеялся, прошел к столу дьяка, взял с него исписанный лист, повернул к свету. Стрелецкий голова Лаговчин пояснил:

— Это я донесение в приказ Тайных дел повелел сочинить этому Вертидубу, как в шутку кличут его саратовские горожане да и посадские тоже… Да и подлинное имя ему под стать — Лев Федоров сын Савлуков. Весьма разумен, по два раза одно и то же ему втолковывать не надобно. Видите, поутру велел ему приготовить обстоятельное извещение в Москву, а вижу, что и готово.

— Чти сам, голова, секрета большого нет. А им тако же знать надобно, — воевода передал бумагу Лаговчину, и тот неспешно развернул листы, быстро пробежал глазами. Стрелецкие командиры, усевшись на лавке, слушали сообщение о здешних обстоятельствах и больших тревогах за город.

— «За малолюдством служилых людей города Саратова держать будет некому, — читал стрелецкий голова Лаговчин выборочно из длинного донесения. — Да на Саратове ж для поспешения твоим великого государя ратным людем всяких хлебных запасов твоих великого государя царя и великого князя Алексея Михайловича… дворцовых и икряных и синбирских промыслов, и великого господина святейшего Иосифа, патриарха Московского и всея Руси, и преосвященного Лаврентия, митрополита Казанского и Свияжского, и живоначальные Троицы Сергиева монастыря, и многих твоих великого государя торговых и всяких чинов людей многие запасы на Саратове есть…» — Василий Лаговчин положил на стол донесение, добавив от себя: — Не приведи, Господь, ежели в скором времени грянет под Саратов разбойное скопище изрядной силой, тогда все сие богатство окажется в руках Стеньки Разина, ему в усиление и на прокорм… Чу, ведут калмыцкого подлазчика!

Двое бородатых стрельцов втолкнули в горницу упиравшегося кряжистого пленника в теплом халате, в шапке с меховой оторочкой, в тупоносых сапогах из белой кожи. Пленник встал у двери, расставя кривые ноги шире плеч, словно находился на зыбкой палубе струга и опасался упасть. Изредка, должно быть от боли, кривил губы под свисающими ниже подбородка усами и подергивал стянутые за спиной руки.

Сотник Портомоин спокойно подошел к калмыку, уверенно глянул в настороженные глаза. Степняк понял, что спрос будет вести человек, хорошо знающий его язык и теперь не отвертеться от разговора… Марк спросил о чем-то, калмык шевельнул длинными черными усами, зыркнул на воеводу, который спокойно уселся на свое место за большим столом. Потерев побитую до синяков щеку о правое плечо, пленник нехотя ответил.

— Он служит сотником у калмыцкого тайши Аюки, — перевел Марк Портомоин слова пленника. — И здесь от тайши как доверенный доглядчик о ратной силе города, надо думать, — добавил от себя сотник. И еще спрос. И ответ, который заставил стрелецких командиров насторожиться:

— Он сказывает, что тайша Аюки не согласился с другими калмыцкими тайшами о большом походе…

Воевода Лутохин — словно кто жару под него сыпанул! — взвился с места, подбежал к подлазчику, дернул за рукав теплого стеганого халата.

— Говори, что за поход и куда сватаживаются калмыцкие тайши? Не к разбойному ли атаману Разину в подсобники? Скажи ему, Марк, коль без обмана ответит, спущу в степь беспомешно и коня ворочу с его поклажей. Еще и от себя гостинцы дам немалые!

Сотник Портомоин, иной раз в затруднении подбирая нужные слова, долго втолковывал калмыку речь воеводы. Выслушивая толмача, калмык распрямлял спину, в глазах исчезла настороженность, сверкнули искорки надежды на избавление от сырого и холодного погреба, что, похоже, было для него страшнее петли…

Выслушав его торопливый ответ, Портомоин повернулся к воеводе пересказать, а тот воротился к своему месту, но не сел, а стоя, внимательно поглядывал то на калмыка, то на толмача. Выдавали его волнение пальцы, изломавшие большое гусиное перо.

— Слышь, воевода! Сказывает, что многотысячная толпа набеглых калмыков, совокупившись с разбойными шайками изменщиков-башкирцев, идут к Волге, чтоб, перейдя реку, пограбить правобережные города. Толпа уже в сборе и в дороге к нам.

Воевода Лутохин едва за голову не схватился, да опомнился — вражеский доглядчик видит! Вскинув руки, он сцепил их на груди, словно сдерживая себя от каких-то резких поступков, вновь спросил через толмача:

— Какою дорогою идут? И есть ли угроза нашему городу альбо Самаре или Синбирску? Допытай истину от этой некрещеной людины! Господи, ну что ты еще пошлешь на бедную Русь?!

Выслушав длинный и сбивчивый ответ, сотник Портомоин кратко известил воеводу и стрелецких командиров:

— Ежели не лукавит бес степной, то часть войска сделает, ежели уже не сотворила такового, набег на Самару, город разграбить и сжечь. А бóльшая часть идет по Иргизу, чтоб, переплыв Волгу, кинуться на города без должного стрелецкого охранения, где их не чают видеть!

— Далеко ли они от Волги теперь? — уточнил стрелецкий голова Лаговчин, голосом выказывая невольное беспокойство.

Пленник, поеживаясь, ответил, что войско теперь, должно, днях в четырех от Волги, он послан к Саратову проверить, много ли стрельцов в городе. А ежели мало, то и тайша Аюка может соблазниться удачливым набегом на Саратов, хотя бы пограбить посады, если не удастся захватить самого города.

Стрелецкий голова, оставив в покое бороду, в раздумии побарабанил пальцами о стол, решил:

— Надобно, воевода, сего калмыка с нашим письмом и с гостинцами отпустить к тайше Аюку, уведомив, что ратная сила в Саратове — пущай сам подлазчик это узрит воочию! — достаточная для их побития! А он, Аюка, лучше бы с нами совокупился супротив донских разбойников. Тогда и будут ему от великого государя гостинцы великие и щедрые… — И, обратившись к сотнику Гурию Ломакину, повелел: — Чтоб через час сего доглядчика и близко от города не было! Сопроводить полусотней конных стрельцов. Да чтоб стрельцы озаботились досмотром дальних мест, нет ли где по урочищам калмыцких скопищ для набега.

— Сделаем так, стрелецкий голова, — заверил сотник. — Я самолично покажу доглядчику прибывшую к городу по Волге рать, а потом — вон в степь!

Кузьма Лутохин, без всяких отговорок повелев дьяку Савлукову писать послание к тайше Аюке, сам заторопился собственноручно готовить дорогие подарки беспокойному степному соседу, лишь бы избавить город от возможного нападения. Стрелецкие же командиры, перекусив на скорую руку, поспешили к стругам — предстоял нелегкий поход вверх по Волге, к устью Иргиза, чтобы там встать заслоном и не пустить кочевников на правый берег.

— Весьма важно вам, стрельцы, прибыть к Иргизу прежде калмыков и в выгодных местах поставить дозоры для наблюдения калмыцкого подхода и приготовления к сражению, — напутствовал Давыдова московский голова Лаговчин. — В сабельную сечу не лезьте — положите всех стрельцов! И Саратов без ратной силы останется, и степняков не остановите. Пушки да пищали — вот ваша сила!.. Ну, как говорится на Руси, с Богом, братцы!

На землю опустились предвечерние сумерки, когда, едва передохнув, казанские и самарские стрельцы на стругах отошли от берега и с поднятыми парусами двинулись вверх по Волге, навстречу нежданному и нечаянному из степи набеглому противнику.