Самарская вольница. Степан Разин.

* * *

Опершись на локоть, Никита Кузнецов с вершины заросшего бурьяном холма оглянулся — за спиной, на волжских просторах, длинной цепочкой вытянулись двадцать легких стругов, которые дружно взмахнули веслами, развернулись носами к противоположному берегу и начали легко удаляться…

— Кинули нас степным хищникам на растерзание, — проворчал слева от Никиты давний дружок Еремка Потапов, тут же звонко хлестнув себя по щеке, порченной оспой. — Треклятое комарье! Покоя нет, учуяли живое тело, невесть из каких берлог налетели!

Справа от Никиты в таком же бурьяне утонул с пищалью и с бердышом длинный Митька Самара. Он щурил голубые глаза — из-за дальних увалов всплывало большое оранжево-красное солнце. Улыбнувшись на Еремкино ворчание, Митька серьезным голосом сказал:

— Крепись, Ерема! Комар — тако же тварь Божья, пить-есть хочет! Вот степняки, те не нашего Бога дети, от Аллаха! Но и они идут к Волге, должно, соскучившись по здешней стерлядке, и нам худого не сотворят… Разве что шапку с головой снимут, альбо на аркане по кочкам поволокут. Да это — тьфу! — не беда! Ежели повезет и голова оторвется, так и вовсе можно будет вскочить на ноги да и убежать прочь!

Ближние стрельцы засмеялись, а Еремка, не принимая шутки в такую минуту, заметил нервно:

— Ты, Митяй, как базарный тать у чужой лавки, — ему голову сняли, зато шапку чужую снес… Позри, сколь нас здесь лежит супротив тысяч калмыков?

Успокаивая стрельцов, Аникей Хомуцкий громко пояснил причину отхода стругов:

— Стрелецкий голова нас не кинул, а отошел чуток, оттуда им сподручнее будет из пушек палить по степи, а не в откос берега, ежели стоять совсем близко.

— А-а, — смекнул теперь и тугодум Еремка. — Ну, коль так, то и я спокоен, даже если нас с Митяем на арканах по степи поволокут! Стало быть, наш канун еще не отпет! — и он, посмеявшись над собой, прилег поудобнее, умостил на кочке пищаль и уставился взором на далекие взгорки.

Слушая товарищей, Никита поглядывал по сторонам — сотня самарских стрельцов Михаила Хомутова перекрыла берег Иргиза по его южной стороне, сотня казанцев под командой Марка Портомоина затаилась на севере от устья реки, их отсюда не разглядеть из-за высоких деревьев на берегах степной реки. Могучие кроны осокорей под стать былинным богатырям по одному и группами высились над зарослями ивняка и кленов, шумно выясняли в них какие-то свои дела крикливые вороны.

За два дня и три ночи встречь течению струги прошли верст сто тридцать, и теперь бережения ради от внезапного нападения и поджога горящими стрелами стрелецкий голова Тимофей Давыдов с тремя сотнями стрельцов отошел к стремнине и встал на якоря. Для тех, кто залег в секрете, у кромки берега оставили легкие челны, чтобы уйти от кочевников в случае неотвратимой опасности. Давыдов знал, что на виду у стругов с пушками степняки не отважатся на переправу, вряд ли кто из них доплывет до правого берега из-за пищального огня.

— Худо будет, братцы, ежели отобьем степняков от Волги, — негромко, думая о своем, выговорил Никита, повернувшись лицом к востоку, откуда надо было ждать врага.

— Отчего же? Напротив, пущай бегут в свои степи, не погонимся зорить их кочевья, — не сразу понял Никиту Еремка. — А вообще, мне нет охоты бить их ни здесь, ни там… в их улусах. Чего не сидится людям, а?

— Ладно, ежели побегут в свои улусы, — Митька Самара понял лихое опасение Никиты. — А ежели всем скопом хлынут к Самаре? Велико ли там ратное войско у нашего разлюбезного воеводы? Разве что сворованным у Никиты подсвечником откупится? Так и одного подсвечника жадным тайшам мало будет, потребуют достойного откупа! — Митька умостил голову на сгиб ладони, измяв коротко стриженную русую бородку. — Нам бы теперь дома быть, а не здесь…

— Ох ты-ы, Господи! Спаси и помилуй наших домочадцев! — закрестился Еремка, вспомнив жену и трех ребятишек. — Вона какая незадача нам, а? Аникей, может, пустим их за Волгу? Пущай себе идут куда глаза глядят…

— Михаил Хомутов сказывал ведь, аль забыли, что часть орды уже пошла к Самаре… Должно, теперь стрельцы Юрка Порецкого да рейтары на стенах бьются, — напомнил молчавший до сих пор Гришка Суханов. Никита не видел его рыжей головы с бесцветными бровями и с бородой, будто из пучка спелой соломы, но по голосу догадался — тоже волнуется за оставленную в Самаре женку Степаниду и четверых ребятишек, старшему из которых, Ивашке, едва за десять годков перевалило. Что-то с ними будет, ежели он, родитель их, сгибнет в этих зарослях прииргизья альбо еще где? Какова тогда им жизнь уготовлена? Ради прокорма скудного писаться в холопы к чьему-то двору? Это боярину хорошо, у него где ногтем ни поскребешь, там и грош, а у бедного стрельца — вошь!

Гришка перекрестился, отгоняя от себя черные думы, вздохнул с тоскливым томлением в груди:

— Неужто не отобьют степняков от города, а? Ведь Самара крепка стенами… Да и пушками тако же…

— Помогай им Бог! — отозвался на сетования Гришки Никита Кузнецов и тронул Митьку за локоть. — Чу, братцы, позрите! Да не туда! А ближе к Иргизу! Во-она, по мелколесью не верховые ли едут гужом?

— Где это? — насторожился пятидесятник Хомуцкий и на колени привстал, чтобы лучше видеть из-за мелкого кустика бузины.

Присмотрелись — точно, верхоконные! Человек двадцать. Ехали без всякой предосторожности краем прииргизских зарослей. Над всадниками торчали копья, за плечами можно было разглядеть луки.

— Не чают нас встретить, вот и едут смело, — процедил Никита сквозь зубы и по знаку Хомуцкого трижды прокричал кукушкой, потом, через полминуты, еще трижды, давая условный знак. Спустя малое время рядом объявился Хомутов — он с полусотней Алексея Торшилова был в сотне саженей правее, на соседнем, более крутом холме.

— Вижу, братцы, вижу, — опередил Хомуцкого сотник. — Вона, зрите, через увал еще идут! Да кучно как!

Густые брови Хомуцкого сошлись к переносью. Сидя на корточках рядом с Михаилом Хомутовым, он, заслонив рукой глаза, чтобы не слепило приподнявшееся над землей солнце, зорко всматривался в прикрытую кустами и бурьяном даль пологого увала — через него легким бегом не согретых еще после ночи коней шли сотни кочевников. И только из-за недавнего дождя степь не дымилась клубами пыли, которые обычно указывают на место движения конного войска.

Рядом с сотником объявился второй пятидесятник Алексей Торшилов. В его кучерявой темной бородке торчал прицепившийся репей. Перехватив насмешливый взгляд Хомуцкого, Торшилов скребанул пальцами, как бороной, по бороде, ухватил репей и, морщась, выдрал его, швырнул в бурьян. На красивом лице с правильными чертами промелькнула добродушная улыбка, Алексей пошутил над собой:

— Надо же, не разглядев, должно, мордой в куст сунулся… Нацеплял репьев, как баран длинным хвостом!

— Ништо, калмыки посшибают с нас репьи… — усмехнулся Аникей. — Вона сколь их близится!

— Что делать будем? — спросил Торшилов, окидывая взглядом все новые и новые сотни всадников, идущих с небольшими промежутками через увал. — Или сойдем к челнам?

— Надо попытаться остановить налетчиков и тем дать знак тайшам, что через Волгу дороги им нет! Сотворим сражение! — решительно сказал Михаил Хомутов, поискал глазами, позвал Беляя. — Ивашка, ты перейди через Иргиз к Марку Портомоину да скажи: ежели супротив него нет калмыков, так чтоб шел на южную сторону и затаился, а как калмыки на нас навалятся, то б ударил им в спину и к нам бы поспешал. Вместе и отойдем опосля к челнам. Уразумел?

— Да, сотник, передам, — ответил пожилой стрелец с пушистыми усами. Много повидавший за свою долгую ратную службу, он был спокоен перед лицом новой опасности, серые, в морщинах, глаза не выказывали тревоги. С поклоном отойдя от сотника, он скоро пропал в приречных зарослях.

Проводив взглядом Ивашку Беляя, сотник Хомутов отдал нужные команды. Здесь, на берегу Иргиза, осталась полусотня Хомуцкого. Сам Михаил с полусотней Торшилова будет на холме ближе к срезу волжского берега, где и станет ждать в полной готовности Хомуцкого, чтобы прикрыть отход его стрельцов пищальным боем.

— А там, с подходом сотни Марка Портомоина, позрим, как поведут себя калмыцкие тайши. Упорно ли полезут на нас альбо малость охолонут и за ум возьмутся.

Пока готовились, передовой отряд калмыков приблизился уже на полверсты к засаде, остальные были версты за две, не далее. Пятидесятник Аникей Хомуцкий, оглядев из-за куста почти незаметное свое войско — стрельцы умели маскироваться на местности, — громко сказал в последнее напутствие:

— Изготовьтесь к залпу! Рукой не дрожите, стрельцы! Ворог своей волей залез на нашу землю! Наших жен да детей умыслил похватать в полон для продажи в тяжкую и позорную неволю! И нам добра от них не чаять! Так что навострите глаз, озлите сердца! Вот так! Теперь они уже под пищальным огнем!

Передовой дозор, объезжая боковой овраг у Иргиза, сместился от густых зарослей прибрежья саженей на сто к югу и очутился как раз против холмика со стрельцами, залегшими в высоком бурьяне: красных шапок не разглядеть издали.

— Еще малость подпустим к себе! — негромко командовал Аникей Хомуцкий. — Вот теперь уже и разглядеть можно, где конь, а где хозяин! Когда и седину в усах пересчитать сумеем, тогда и бабахнем! Стрельцам из десятка Митяя с нами залпом не бить! Ударите опосля по тем, кто уцелеет, чтоб не успели поворотить, пока пищали будем перезаряжать!

— Понятно! — отозвался Митька Самара и дал знак своим стрельцам.

Но всадники вдруг остановились, словно налетели на неприметную глазу крепкую препону, протянутую через степь. Видно было: что-то их сильно взволновало, и они, крутясь на разгоряченных конях, один другому показывали рукой в сторону Волги.

— Неужто наших товарищей на холме у берега приметили? — забеспокоился пятидесятник Хомуцкий и оглянулся. Нет! Не стрельцов в зарослях разнотравья увидели зоркие степняки, а приметили струги, которые длинной вереницей выстроились вдоль Волги, около левого берега и покачивались на спокойной воде. Еще минута, и всадники повернут коней прочь…

— Пали-и! — скомандовал Аникей Хомуцкий, поняв, что теперь кочевники в открытую к берегу не приблизятся.

Громыхнул залп сорока пищалей. Темно-сизый дым на время скрыл кочевников из виду, а когда теплый южный ветерок снес пороховую гарь к чащобе, стрельцы увидели, что добрый десяток всадников полег вместе с конями, другие, настегивая коней, стремглав понеслись прочь. Четверо степняков, выбравшись из-под павших лошадей, прошмыгнули в кусты овражка и там пропали. Аникей Хомуцкий привстал на колени.

— Пали-и! — снова выкрикнул пятидесятник, и еще десять пищалей бабахнули вослед скакавшим наездникам. Один упал, откинувшись в седле, но остальные, если кто и был поранен, все же усидели и успели отойти на безопасное расстояние, не сдерживая резвого конского бега.

— Гнаться за спешенными? — спросил Никита Кузнецов. Азарт боя, ярость на то, что степняки воровски налетели на отчий край, охватили Никиту, и он готов был вскочить и бежать за врагом, словно за подранком на удачливой охоте.

— Никак нельзя того делать, Никита! Стрелами из оврага побить могут, — предостерег Аникей Хомуцкий и добавил: — Глядите, второй отряд скачет следом в нашу сторону. Заряжай пищали, братцы! Теперь дело пострашнее будет!

Подобно стае птиц, вспугнутой выстрелами, многосотенная масса всадников, настегивая быстроногих коней и обтекая овражек, широкой лавой устремилась к речному берегу.

— Перезарядили пищали? Все? Ну и добро! Не суетитесь, други, и не такое мы с вами видели! Дурная спешка не помошница, не блох ловить мы пришли, а супротивника на пулю! — Аникей Хомуцкий подавал команды, сам перезаряжал свою пищаль. Не менее трех сотен кочевников неслись к холмику вдоль Иргиза, еще до сотни заходили с юга, норовя отсечь стрельцов от волжского берега.

Тех Мишка Хомутов встретит! — громко крикнул Аникей. — Чтоб всем в одного не палить, стрелять десятками, начиная слева! Первый десяток, цель! — и сам опустился на правое колено, с левого, уперев локоть, выстрелил в ближнего всадника, на плечах которого развевался неперепоясанный ярко-синий халат.

Вслед за его выстрелом ударил один залп, затем с промежутком в полминуты — время на выбор цели, ударил второй, третий, четвертый, пятый… Пороховая гарь на миг закрыла видимость, когда дым снесло, стрельцы невольно поджались — лихие конники, оставляя позади себя побитых, раненых и упавших вместе с лошадьми, бесстрашно продолжали нестись навстречу новому, для многих роковому залпу. Они видели, что стрельцов мало, и это придавало им уверенности в легкой победе.

Пока последний десяток целился, первый изготовился к стрельбе.

— Не робеть, братцы! — кричал пятидесятник, стараясь перекрыть горлом неистовый визг степных конников, которые криком бодрили себя и своих скакунов. — Бей сызнова! Сшибай ближних вместе с седлами! Первый десяток, пали-и!

Справа и чуть позади, одновременно со стрельцами Хомуцкого, открыли такой же скользящий залповый огонь бойцы Алексея Торшилова, встретив пулями тех, кто обходил стрелецкую засаду с южной стороны.

Степняки уже в сотне саженей от холмика! Уже хорошо различимы перекошенные в яростном крике скуластые черноусые лица, вспененные конские губы, угрожающе склоненные длинные хвостатые копья…

Никита тщательно прицелился в грудь коню, хозяин которого, оберегая себя, почти лег в седле, укрывшись конской шеей.

— Получай! — нажав на курок, выкрикнул и восторженно завопил, увидев, как рыжий конь на всем скаку ткнулся коленями в бурьян, перекувыркнулся через голову, подмяв всадника, — копье, пролетев чуть вперед, воткнулось в землю и осталось торчать над полынью. Рядом защелкали торопливые разрозненные выстрелы, ближние всадники чаще всего вместе с конями валились в степной бурьян… Такие же частые выстрелы гремели и у волжского берега.

«Вот и конец нам! — невольно пронеслось в голове Никиты Кузнецова, в пылу боя он не почувствовал страха за свою жизнь, словно кто-то свыше должен о ней озаботиться. Положив пищаль — не успеть перезарядить! — ухватился за ратовище тяжелого бердыша. Их пятеро на одного — не долго стоять…».

Из зарослей Иргиза хлестнул такой пищальный залп, что Никита, забывший на время о сотне Марка Портомоина, даже пригнул к земле голову, решив, что стрельнули но ним. Вслед за стрельбой раскатистое «ура-а!» покатилось от реки в сторону холмика, где, встав с бердышами в две шеренги, изготовились к отчаянной рубке стрельцы Хомуцкого.

За спиной протяжно ухнуло, это со стругов ударили пушки. Когда почти над головами просвистели кованые ядра и упали в конскую гущу, из сотен стрелецких глоток вырвалось повторное воинственное «ура-а!». Защелкали короткие пистольные выстрелы — сбивали тех, кто совсем близко, уже в двадцати шагах оказался перед стрелецкими шеренгами.

— Берегись! — подал команду Хомуцкий и вскинул пистоль — лихой наездник в голубом халате дорвался-таки до стрельцов. Визжа и размахивая кривой саблей, словно злой бессмертный дух, он летел на отточенные, лезвиями вперед выставленные стрелецкие бердыши.

Сухо щелкнул выстрел, дернуло руку назад, и отчаянный конник, взмахнув бессильной теперь саблей, ткнулся головой в потную гриву и тяжело пополз из седла. Скакун всхрапнул, взвился на дыбы и встал, уронив погибшего хозяина головой к бурьяну…

Стрельцы пустили в ход бердыши, подстраховывая друг друга, отбивали налетающих пока что не всей массой калмыков, рубили конские головы, всадников, сами падали на землю, получив удар длинного копья.

«Ура-а!» — накатилось к холму от Иргиза. Это сотня Марка Портомоина бегом, но не ломая строя, кинулась в атаку, на миг приостановилась, дала густой — в упор! — пищальный залп по наплывающему конному отряду. И со стругов еще раз залпом бубухнули два десятка пушек, стрелецкий голова дал команду спешно приблизиться к левому берегу, выказывая готовность оказать всемерную помощь товарищам, оставленным в засаде.

Отмахиваясь от наиболее настойчивых всадников бердышами, отстреливаясь из пищалей и пистолей, стрельцы Марка Портомоина и Аникея Хомуцкого отошли к сотнику Хомутову, успев перезарядить оружие и вдогон пальнуть по отхлынувшей массе калмыков и башкирцев: теперь их мало было, чтобы сбить в Волгу две сотни хорошо вооруженных стрельцов. В ковыльном разнотравье черными бугорками дыбились не менее шести десятков побитых коней. Мертвых и раненых единоверцев степняки подняли и увезли с собой подальше от берега, встречь набеглому войску.

— Нет ли побитых? — с тревогой спросил Михаил Хомутов, когда сотня собралась вместе. Казанцы встали левее, ближе к Иргизу и спешно готовили позицию к новому сражению.

— Шестерых калмыки копьями достали, троих довольно крепко, на струг надобно снести, — ответил Аникей Хомуцкий. — А так, слава богу, обошлось… Но супротив всего войска нам не выстоять, как пить дать посекут! Вона, ишь, гуртуются всем скопом!

Прежде чем начать новую атаку, почти вся конница степняков остановилась в полуверсте, за оврагом. На вид, собралось не менее трех тысяч сабель. Но все ли тут или еще где копится войско?

Стрелецкий голова Тимофей Давыдов пустился на хитрость — сотня Михаила Пастухова, сойдя на берег, открыто поднялась на холмик, где недавно был Аникей Хомуцкий, потопталась, будто готовила себе позицию, залегла, а потом, укрываясь в высокой траве, отползла к берегу, по песку перешла к югу, снова поднялась на срез берега и вновь открыто появились на виду кочевников. И оба раза стрельцы Хомутова и Портомоина радостными криками приветствовали товарищей, создавая вид, будто стрелецкая рать здесь удвоилась, затем по знаку Давыдова стрельцы Пастухова вновь сошли тайком к стругам.

В полдень, перекусив на скорую руку, стрельцы продолжили следить за степняками, которые группировались вдали в хорошо различимые крупные отряды, явно что-то замышляя.

— Ежели кинутся всем скопом да еще и с двух сторон, как поутру, будем уходить на струги — не отобьем такое войско, стрельцов погубим, — решил Хомутов, и Марк Портомоин, поглядывая на калмыцких всадников строгими продолговатыми глазами, молча с ним согласился. Опершись на локоть, он лежал в бурьяне около Хомуцкого, наблюдая за поведением противника.

Но калмыки, похоже было, решили от нападения пока воздержаться. Они разбили себе стан и зажгли костры, должно быть, собираясь себе здесь ночевку устроить.

Правее Хомутова завозился в траве Аникей Хомуцкий, подумал вслух:

— Теперь бы как ни то у них человека ухватить для спроса, что затевают в ночь да что ведомо им о делах под Самарой…

— О том и думать нельзя! — отговорил от рискованного предложения Михаил и глянул на товарища, который, покусывая былинку ковыля, изучал местность перед собой. — Скорее сам к ним в аркан угодишь. Они теперь во всех кустах своих доглядчиков понатыкали… Аникей, выставь и ты стрельцов в дозоры по пяти человек, а я повелю готовить ужин. Негоже голодными в траве валяться!

— Это дело! — поднялся с примятой травы Марк Портомоин. — Пойду распоряжусь и я об ужине.

В самых опасных местах выставили караулы, чтоб степняки не подкрались незамеченными или, собравшись где тайно большим числом, не навалились скопом. Разожгли костры. Со стругов снесли походные котлы, крупы и сало с хлебом. И прочие, бывшие на стругах сотни озаботились ужином, не переставая поглядывать на север по реке, опасались, как бы изворотливый противник на подручных средствах не нагрянул по течению к стругам да не пожег их!

Но дозорные, меняясь каждый час, до позднего часа докладывали, что степняки стоят отрядами на месте, жгут костры, никакого видимого движения войска не наблюдается.

Когда вечерние сумерки густо накрыли землю и невозможно было что-то разглядеть, стрелецкий голова Давыдов повелел снять дозоры и всем уйти на струги и отойти к правому берегу, подальше от кочевников, чтобы избежать внезапного налета.

— Маловато у стрелецкого головы воинства самому выступить с боем на степняков, — пояснил Михаил Хомутов на недоуменные вопросы товарищей: отчего уходят, а не сами пытают счастья в ночном сражении? — Да и то понимать надо, что нас снарядили не супротив нечаянных находников, а супротив донских казаков…

— Совсем разное дело — за свой дом и семью биться с набеглыми степняками, — проворчал сердито Никита Кузнецов. — Для нас степь со времен Батыя клятый враг. А с Дону идут свои братья, такие же христиане…

Михаил Хомутов ради бережения оглянулся, нет ли кого из чужих рядом? Стрельцы, побрав оружие и не притушив костров, тихо уходили к реке, стараясь не привлекать внимания вражеских дозорных.

— Не время, Никита, в такой час смутные речи говорить, — предостерег сотник своего дружка. — Как знать, не подкуплен ли кто из них нашим пронырливым воеводой, чтобы доносить ему о таких вот опасных речах?.. Давно понял я, что воевода Алфимов не имеет в нас никакой веры, потому и отправил прочь, ради своего же спокойствия. Да-а, не единым твоим подсвечником думает воевода утешить свою душу, — сдерживая в груди невольно закипающую злость, выговорил Михаил Хомутов, вспомнив оставленную без защиты Анницу. Просил Ивашку Балаку доглядывать за подворьем, да он не может ведь каждую ночь стоять на его крыльце в дозоре, так же бывает в разных посылках по службе! — Болит душа — как там теперь, в Самаре. Отбились от степняков аль на стенах все полегли? Что тогда сталось с нашими семьями?

— Самара крепка пушечным боем, должны отбиться, — не совсем уверенно ответил Никита, оглядываясь с берега Волги на сотни мерцающих вдали огоньков калмыцкого походного стана.

— Дай-то Бог, — и сотник, как совсем недавно стрелец Гришка Суханов, перекрестился, перевел взгляд с вражеских костров на темную под облачным небом реку и на струги, которые приткнулись к берегу, принимая уходящих стрельцов. — Ну, идем, кажись, все уже спустились… Позрим поутру, что надумают калмыцкие тайши да башкирские старшины. Да, к слову, как эти места прозываются? Не знаешь ли, кум Никита?

Никита, утопая сапогами в сыпучем приречном песке, припомнил, что кто-то из саратовцев перед их отходом называл здешние места урочищем Оскакина Губа. Сюда иной раз заплывают с рыбными ловлями в устье Иргиза и самарские промысловики.

— Поспешим, кум, — снова заторопился Михаил Хомутов, приметив, что струги, выполняя приказ стрелецкого головы Давыдова, на веслах начали один за другим отрываться от берега.

Взбежав по шатким сходням на свой струг, Хомутов повелел разобрать весла и вслед за казанцами идти прочь от опасного места.

Струги вытянулись цепочкой, чтобы перекрыть возможное место переправы через Волгу напротив устья Иргиза, но всю огромную реку таким числом ратных людей не заслонить — это понимал стрелецкий голова Давыдов, и это отлично понимали калмыцкие тайши и их башкирские союзники. Оставив у жарких костров на всю ночь для отвода глаз несколько сот всадников, той же ночью степняки совершили обход стрелецкого заслона, и, прикрывшись густым утренним туманом, переплыли на приученных конях через Волгу у местечка под названием Иргизская Ватага, и устремились в грабительский набег на правобережье.

Узнав об этом по опустевшему к обеду берегу — бросив бесполезные костры, оставшиеся было здесь всадники ускакали на восток, должно быть, к своим улусам, — Тимофей Давыдов здраво рассудил, что вряд ли степняки будут возвращаться домой этим же местом, и, понимая, что его стрельцы нужны в Саратове, через два дня после сражения у Оскакиной Губы отдал приказ идти вниз, степняками теперь пусть занимаются воеводы ближайших правобережных городов…