Самарская вольница. Степан Разин.

1.

— Спят в Самаре, что ли? — удивленно дернул плечами сотник Михаил Хомутов, стоявший в окружении друзей на носу головного струга. С поднятыми парусами струги из-за изгиба Волги близились к городу. В волнении, свойственном молодому еще, едва за тридцать лет, человеку, сотник пощипывал короткие усы, на скулах играл легкий румянец: спешил к дому, где его ждала самарская русалочка Анница!

Близок родной двор, близок! Уже хорошо различимы башни крепости и купола церквей. Над холмистыми отрогами взошло солнце, надутые ветром паруса окрасились в розовый цвет, и по-иному, ласково журчала вода вдоль борта струга.

Когда до Самары осталось всего версты три, бубухнула пушка на раскатной башне — всполошились караульные, приметив идущие в немалом числе струги с Понизовья.

— Ну вот! — весело проговорил рядом с сотником стрелец Никита Кузнецов. Он повернулся к Митьке Самаре и громко добавил: — Похоже, очи караульных были обращены к надолбам. Разумно, что от набеглых калмыков да башкирцев большее опасение городу видят, нежели от донских казаков Степана Разина!

— То-то радости будет воеводе Алфимову от нашего возвращения! — усмехнулся Митька Самара, обеими руками держась за ратовицу бердыша, уперев его острым лезвием в доски палубы. — Не даст и в баню сходить, тот же час пошлет отбивать калмыков в степи.

— Кто знает, братцы, как встретит нас воевода, — в раздумье выдохнул Михаил Хомутов, вспомнив свое недавнее, казалось, расставание с Алфимовым, когда упреждал воеводу не приставать к жене с открыто-похотливыми ухаживаниями, черный день, когда воевода отсылал из города две сотни стрельцов к Саратову. В который раз заныло сердце от тревожного, смутного предчувствия.

— То верно, сотник, — проворчал хмурый от роду и неторопливый в речи Аникей Хомуцкий, пристально вглядываясь в очертания города, словно издали хотел прочесть мысли самарского воеводы. — Больно с веселой душой отправлял нас Ивашка Алфимов супротив донских казаков, как на погибель, себе в избавление!

— Ан горький хрен ему с чесноком под нос! — под смех товарищей выкрикнул Митька Самара и кукиш выкинул в сторону далекого города. — Кому суждено опиться, тот обуха не боится. Назло ему идем к дому все живы и здоровы. Пущай только вякнет поганое слово, боров носатый! Степан Тимофеевич добрый путь указал для строптивых воевод. Случись быть какой сваре — убаюкаем так, что и до страшного суда не встанет! Не он первый, не им и кончится сия смута…

— Тише ты, бунтарь, — негромко одернул Митьку более сдержанный в словах, но не в помыслах Аникей Хомуцкий. — Кто знает, может, теперь в Самаре не один московский стрелецкий полк стоит. Тогда и сила будет за воеводой, мигом скрутит нас в бараний рог!

— Да ну тебя, Аника! — буркнул, притишив все же голос, Митька Самара и в досаде бердышом ткнул в доски, оставив след. — Чем ни то да оглоушишь, будто лесной тать из-за дерева.

Друзья умолкли, всматриваясь в строения родной Самары, которая утренними дымами, четким рисунком башен и частокола вырисовывалась на склоне волжского берега. Особенно хорошо были видны дальние, в сторону степи наугольные башни и плоская, без крыши раскатная башня с пушками дальнего боя. Около пушек снуют пушкари, издали маленькие, словно черные муравьи на срезе высокого лесного пня.

Насупротив города распрощались со своими попутчиками — казанскими стрельцами, вместе с которыми были свидетелями тревожных событий под Саратовом. Казанцы пошли дальше, а самарские струги повернули вправо, к пристани под Вознесенской слободой. Из городских ворот, с обеих пригородных слобод к речной полосе бежали сотни людей — посадские, стрельцы, женки, впереди с прискоком неслись ребятишки. Изрядно поотстав от молодых, ковыляли с палками седые старики и немощные старухи. Почти вся Самара вышла встречать кто мужа, кто сына или брата…

На соборной звоннице ошалелый от радости звонарь вместо утреннего благовеста ударил вдруг сполох, как при вражеском приступе к городу. Михаил Хомутов, разминая крепкие плечи, свел лопатки на спине, громко засмеялся на этот ратный звон:

— Ох и попадет теперь Прошке от батюшки протопопа!

Всполошил весь люд! — А взглядом издали пытается отыскать среди сотен радостных лиц одно-единственное, самое желанное. Да где там! И в волнении почесал ногтем маленькую родинку над переносьем: надо же! Более пяти лет женаты, а всякий раз перед встречей с Анницей волнуется! Вот только Господь детишек им никак не дает…

— Гляди-ка, братцы! — Митька Самара от удивления протяжно свистнул. — Похоже, калмыцких находников под Самарой и в помине нет! Вот и славно.

Никита Кузнецов повернул к верному другу, а сам одновременно почему-то недоверчиво сощурил синие глаза.

— Из чего ты так поразмыслил, Митяй?

Сутулый Митька, облокотясь руками о ратовицу бердыша, тычком выставил волнистую, коротко стриженную бородку, остреньким носом чутко внюхался в прохладный утренний воздух. На недоверчивый спрос ответил:

— Да потому, что наш католик маэр Циттель вывел на берег встречь нам своих конных рейтар! Все, аки на сражение, явились, в полной боевой справе. Красиво смотрятся дети боярские, право, красиво! — И Митька в восхищении прицокнул языком, не без ехидства добавил, чуть притишив голос: — Жаль будет такие мундиры портить, доведись встречать донскую вольницу.

Широкое, в оспинках, лицо стрельца Еремки Потапова покривилось; словно увидел нечто пакостное, он буркнул:

— Не любо то мне, братцы! Зачем здесь дети боярские, а?

— Истинно, брат Ерема! Не для почета выслал рейтарских солдат воевода, раздери его раки! — посуровел лицом и Никита Кузнецов. — Неужто так страшится, будто мы порядок в городе возмутим? Смуту не нам в городе зачинать, видит Бог!

— И так может статься, други, опасение имеет от нас воевода, а посему покрепче держите языки за зубами, — упредил Михаил Хомутов своих острых на словцо и на кулаки скорых дружков. Обычно ласковые, приветливые карие глаза сотника построжали — не с праздничных посиделок возвращались самарские стрельцы, и это хорошо понимал самарский воевода! — Приказные ярыжки учнут распускать длинные уши под нашими дверями да окнами. Остерегитесь опасного разговора, чтоб не угодить на дыбу… А теперь марш на берег, разбирай своих женок да ребятишек!

И сам одним из первых мимо сходней спрыгнул с носа струга. Кто-то подхватил его под руку, не дал завалиться на мокрый песок. Михаил со смехом выпрямился, поднял глаза, увидел перед собой соседа по подворью, с бородищей колечками до груди, пушкаря Ивашку Чуносова: губы растянуты в приветливой улыбке, но серые круглые глаза не смеются, настороженно-тоскливые…

— С возвращением тебя, соседушка, с возвращением! — Они троекратно обнялись. Хомутов хотел было спросить, не видел ли Ивашка его Анницы в толпе, но рядом, казалось, что из-под земли, вырос ротмистр рейтарской службы Данила Воронов, одетый щегольски в новенькую военную справу. Ротмистр положил руку на плечо Михаила и сказал строго, не допуская отговорок:

— Воевода стольник Иван Назарович Алфимов ждет тебя и Пастухова к немедленному докладу о понизовых делах! — И рукой в боевой рукавице указал в сторону кремля, будто Хомутов сам не знал, где приказная изба. Светло-серые глаза ротмистра на одутловатом лице следили за сотником настороженно, словно он не посланец от воеводы, а поединщик перед врагом, готовый в любой миг выхватить саблю из ножен и начать смертный бой…

— Вот, Иван, что значит государева служба! И лба на церкви перекрестить не успели, как к докладу призывают. Ну, да делать нечего, служба попервой всякой бани, — невесело пошутил Михаил Хомутов. Увидел, что и сотника Пастухова уже отыскали в толпе посланные от воеводы дети боярские Иван Тимонов да Афанасий Кроткий, дружески хлопнул пушкаря Чуносова по плечу — дескать, до скорой встречи в обильном застолье! — и поспешил сквозь толпу встречающих к северным городовым воротам, где стояла усиленная стража из рейтарских солдат.

— Ты хотя бы своих стариков да женку повстречал? — спросил Хомутов у Пастухова. Михаил мазнул рукой по лицу, растерянно кивнул головой — повстречал, дескать, да рейтары их быстро оттеснили, и словечком толком не обмолвились. Повелел только непременно баню затопить, вот и весь сказ!

— А я своей Анницы и не увидел даже! Теперь будет меж стрельцов метаться, выспрашивать обо мне…

При этих словах ротмистр Воронов поднес к губам кулак, кашлянул; как бы о чем-то упреждая, переглянулся с другими детьми боярскими, которые шли пообок и сзади сотников, более напоминая конвой, нежели сопровождающих.

Миновали пустую площадь кремля. В приказной избе, в комнату воеводы Алфимова, прошли мимо притихших писарчуков и подьячих. Иван Назарович, все такой же дородный, с припухшими от бессонницы в последние дни глазами, ходил вдоль длинного стола туча тучей, хмурил высокий лоб с залысинами. У края стола в явном замешательстве стоял сотник Юрко Порецкий, ниже обычного опустив плечи, с нахмуренным, а не с улыбчивым, как всегда, лицом, глаза выказывали скрытое смущение перед товарищами по службе. Маэр Карл Циттель с непонятно-скрытной, слащавой ухмылкой на тонких губах в комнате воеводы появился вслед за Хомутовым и Пастуховым, глянул на них светлыми глазами, что-то проговорил по-своему и встал у порога, тонкий, высокий, словно верстовой столб на коломенской дороге, чтоб все издали его видели.

Едва приглашенные сотники вошли, воевода резко остановился, набычил голову, отчего тяжелый нос стал еще длиннее, и сразу сорвался на бестолковый крик, забросал опешивших сотников потоком бранных слов, обвиняя их в измене великому государю и царю, в том, что по причине их мешкотни во время похода к Саратову разбит разинскими казаками московский стрелецкий голова Лопатин, что их изменческим побегом оставлен без защиты Саратов, и город принужден был отдаться в руки воровских казаков атамана Разина, а воевода Кузьма Лутохин принял мученическую смерть…

Михаил Пастухов в ответ на брань воеводы разводил руками да комкал то и дело отвислые усы, не смея прервать резким словом расходившегося в гневе царева стольника, Хомутов, бледнея, не выдержал, резко шагнул вперед и грубо, таким же криком прервал Алфимова, не имея больше терпения слушать его поносные слова:

— Опомнись, воевода! В своем ли ты уме такие речи нам говоришь? Не твоя ли вина перед государем, что, зная о движении Лопатина посуху к Саратову, ты выслал нас ему в помощь с опозданием на добрую неделю! Мы в Саратов прибыли на полусутки ранее обычного хода, а туда о Лопатине уже верная весть пришла о его полном побитии и пленении! И в той беде нашей вины никакой нет! Нет нашей вины и в том, что воевода князь Прозоровский да князь Львов, имея у себя до восьми тысяч стрельцов и солдат, до пятисот пушек, не управились с воровскими казаками, отдали атаману крепости Царицын, Черный Яр да каменную Астрахань! Что мог сделать несчастный Лутохин…

— Так вы его в Саратове кинули… — начал было вновь браниться побледневший от гнева Иван Назарыч, и свежий резаный шрам на толстой щеке, словно красная нить, налился кровью, грозя разойтись от напряжения.

Михаил Хомутов снова без робости прервал его своими резонами:

— А саратовские стрельцы вкупе с посадскими и не думали вовсе города оборонять! До прихода передовых стругов от донских казаков и через их подлазчика они взбунтовались, повязали воеводу да начальных стрелецких командиров. Мы на стругах за версту под городом стояли, не в самом городе. Нам ли было кидаться против городских пушек с бердышами, чтоб положить своих стрельцов бесполезно? Казанские стрельцы не захотели зря гибнуть, вместе с ними и мы ушли. Где же измена наша, воевода, о которой ты с бранными словами на нас кинулся, словно уже выхватил нас из воровского войска?

— Ваши стрельцы, ведомо мне чрез доверенных людей, вор на воре и воровству заводчики! Вы смуту и воровство в город принесли!

— Да полно, воевода! Какие они воры и смутьяны? — Михаил Хомутов, понимая, к чему клонит ненавистный воевода — засудить его и освободить себе дорогу к Аннице! — как можно спокойнее пожал плечами и ответил: — Стрельцы походом измучены, столько дней от весел не отходили, спешили к Самаре, думая, что калмыки под городом, а ты готов их рейтарами из города в поле выбить. Под калмыцкие стрелы нас гонишь, так, что ли?

Но Алфимов, видно было, собой уже не владел, не слушал и не хотел слушать никаких резонов от сотника.

— Сначала я из обеих змеиных голов ядовитые зубы повыдергаю, а потом и змеят в мешки пересажаю! — выкрикнул он, пунцовея лицом, а не только свежим шрамом на лице. — Маэр Циттель, возьми у них сабли! Вы арестованы, сотники! Впредь до прибытия из Москвы с разбирательством посланцев из Разбойного приказа, куда мною послана отписка с изречением ваших вин пред великим государем и царем, сидеть вам в пытошной под караулом!

Михаил Хомутов, внутренне весь дрожа, но внешне спокойный, отступил на шаг, положил руку на эфес сабли.

— Не подходи, маэр! Срублю, как гнилую капусту! — И к воеводе с последним словом совестливого укора: — Вона-а ты как, воевода! Нас в глаза не повидав и речей наших не слушая, уже и отписку послал в Разбойный приказ? Неужто думаешь, что не ведаю я истинной причины твоего лютого ненавистного гнева? Знаю, да не бывать по-твоему, упреждал ведь я тебя. Лих ты на дела подлые, да не вышло бы тебе самому все это через порванные бока…

Воевода пыхнул злым румянцем, сделал торопливый упреждающий знак ротмистру Воронову, который стоял за спиной Хомутова, и тот рукоятью пистоля ударил сотника по голове. В глазах Михаила полыхнуло красными огнями, ноги подкосились, и Хомутов завалился на чьи-то подставленные руки. Сквозь исчезающее сознание уловил, что ногами по доскам его куда-то поволокли.