Самарская вольница. Степан Разин.

* * *

Но и в кремле в этот поздний час не все спали. Не спали те, кто понимал, что от дня завтрашнего зависит их жизнь и судьба города с его лучшими людьми.

Воевода Иван Назарович Алфимов и дьяк Брылев в приказной избе, выставив стражу из детей боярских, кому верили более чем стрельцам, держали дверь открытой, то и дело принимая сообщения ярыжек — что делается в городе среди ратных людей и горожан, что делается на посадах, опять же среди стрельцов и посадских людишек, взбаламученных дурными вестями с Понизовья.

Но более всего беспокоили воеводу стрельцы, вернувшиеся от Саратова, хотя он и успел ухватить их воровских сотников, беспокоило предсмертное, можно сказать, послание саратовского воеводы Лутохина, в котором тот писал, что из-под стражи сошел разинский подлазчик Игнашка Говорухин. Кузьма Лутохин давал подробные приметы вора — а вдруг он побежит не в сторону Царицына к атаману, а далее вверх по Волге и объявится в родной ему Самаре, среди друзей и таких же злоумышленников?

Три дня по получении того послания усердные ярыжки обнюхивали каждый закоулок в городе и на посадах, да все без пользы — Волкодав на Самаре не объявился, должно, и в самом деле сошел к своему атаману.

Прочитав еще раз известие о делах саратовских и зная уже о горькой судьбе своего южного соседа, Иван Назарович бросил письмо Лутохина на стол, с досадой выговорил:

— Не честь соколу, что его ворона с гнезда сбила! Надобно было ему заранее крамолу из города боем выбить!

Дьяк Брылев, насупленный и потный от неминуемых грядущих испытаний, от которых ему не ждать ничего приятного, молча сидел за столом, не встревал в рассуждения воеводы. Но тут не выдержал и съязвил, чего с ним ранее не было:

— И на молодца, сказывают, расплох живет! Худо и нам будет, ежели самарские стрельцы заворуют… Какой ратной силой сможем выбить их из города? Рейтар маловато, да не все рейтары пороха настоящего нюхали, как те стрельцы, что были с обеими сотнями под Астраханью…

— Вот и надобно упредить воров! Повыловим заводчиков, стадо без пастухов мигом угомонится.

«Ой ли угомонится, — подумал про себя дьяк Брылев, вспомнив ближайших друзей Хомутова и Пастухова. — В сотнях каждого можно брать как заведомого заводчика к бунту… Поди попробуй всех взять. На первом же подворье бой дадут, и все сбегутся!».

Опять послышались чьи-то голоса в зале подьячих. Теперь там сидел и маэр Циттель с полусотней наиболее доверенных рейтар: их воевода держал для спешных карательных мер к выявленным смутьянам. Яков Брылев вышел встретить прибежавшего ярыжку узнать, важные ли вести принес или кто попусту пришел в надежде урвать у воеводы лишнюю деньгу. Через полминуты ввел в комнату разбитного малого, который под стать голодной курице над просыпанным просом на каждый шаг от двери отбивал воеводе глубокий поклон.

— Кто это, Яков? — с удивлением спросил воевода, потому как своих ярыжек он всех знал довольно хорошо.

— Целовальника Фомина сын это, батюшка воевода, — пояснил Брылев. — Прозвищем Лука. От меня имел приказ по приметам из отписки с Саратова досматривать за посетителями кабака… Хотя он Игнашку Говорухина и без отписки знает не хуже, чем своего родителя. Ну, Лука, говори воеводе, с чем прибежал!

Еще и еще поклоны воеводе, лишь по строгому велению говорить Лука скороговоркой с мелкими поклончиками сказал:

— Так что, батюшка воевода, забравшись ввечеру на высокое дерево, что на круче за пристанью, в надежде, что меня там не приметят, я долго сидел и доглядывал за всей слободой. Зрил, кто с кем и куда идет и не крадется ли кто воровски вдоль плетня, укрываясь от стражи на башнях. И сметил человека, который с первыми петухами вышел невесть откуда и из какого дома. По темному времени я его не враз заметил, да и луна, к горю, скрылась… Зато узрел-таки, куда он шмыгнул, будто суслик, в нору, хе-хе! — И Лука пристойно хохотнул, довольный, что смог выполнить повеление сильного на Самаре дьяка.

— Куда же? — От нетерпения Алфимов шагнул к вестнику, тот отпятился, чтобы не смущать воеводу запахом своего кафтана — весь день таскал рыбу из погреба в кабак.

— А будет ли мне, батюшка воевода, обещанная от батюшки Якова награда? Старался я, видит Господь, ноги на дереве затекли до колючек в икрах…

Воевода одобрительно крякнул:

— Ишь, прост, да не простак! Люблю человека, коль к алтыну тянется, стоящая в нем, знать, порода! Не робей, Лука, по вестям и плата будет. Ежели нужного вора сметил, одарю щедро.

— Кто был — того не ведаю, батюшка воевода. Да так смекаю, что не самарянин. Зачем самарянину от всех на ночь укрываться в челне с навесом, на каких ходят рыбные промысловики в дальние от города места? Спал бы себе дома… А этот не один в лодке, тамо еще несколько человек сказалось!

Воевода резко остановился против Луки, словно боясь поверить в удачу, Лука, плутовски улыбаясь широким ртом, снова отпятился на шаг, еще поклон отбил.

— Где лодка? Сколько там воров, чтоб им колючими ершами подавиться! Во тьме сыщешь, не напутаешь?

— Лодка у пристани, где посадские челны стоят, батюшка воевода. Сколь людишек, точно не смог счесть всех. Но что более трех, то истинно! Более трех голов выглянуло, когда тот довольно длинный вор скакнул к ним, — и Лука троекратно перекрестился, прикидывая, сколько копеек даст воевода за эти вести: так старался, выглядывал из веток, не птица же он на гнезде, которая привычна сидеть, лапки поджавши…

Алфимов не поскупился — горсть новеньких новгородок сыпанул в повлажневшую руку целовальникова сына. И к дьяку со строгим наказом, чтоб расстарался и сделал как надо:

— Теперь же возьми два десятка рейтар, бережливо подойдите к той лодке и всех ухватить! Живьем надобно. Нам с них интересно спрос в пытошной снять! Над красными угольками живо языки развяжутся, все как есть доподлинно скажут, не один, так другой объявит, с чем пришли, с кем в сговоре. Возьми и Луку с собой. Коль не соврал, от себя еще награду ему дашь. Ишь, глазастее и догадливее многих наших ярыжек оказался — на дерево влез! Быть тебе соколом, парень, коль счастлив наш Бог… Идите!

Осчастливленный Лука бережно ссыпал в карман деньги, живо распахнул дверь перед дьяком, воевода Иван Назарович прошелся вдоль стены с темными окнами, нетерпеливо потирая руки. Успел приметить, как от крыльца приказной избы отошли рейтары и пропали за темным углом.

«Неужто и в самом деле плут заприметил подлазчика Игнашку Говорухина? Сказывает, ростом довольно высок, хотя и иной может быть высоким, — мучился сомнениями воевода, предвкушая минуту, когда человек, доставивший ему столько неприятных минут с первого дня в Самаре, повиснет на дыбе с выкрученными руками, а под голыми пятками кат Ефимка разведет жаркий огонь… — Ишь, средь тьмы прокрались к посаду, дня ждут, чтоб начать воровскую смуту! Ну да я вам не саратовский Лутохин! Сиднем сидеть и ждать на свою голову погибели не намерен! Своих воров сам выловлю, набеглых с Понизовья, даст Бог, воевода князь Милославский поможет отогнать, не оставит же он город с малой силой против воровского скопища!» Надежда на скорый подход московских стрельцов в нем не угасала: писал на Москву о помощи, ждал с часу на час.

Раньше дьяка Брылева к воеводе прошел ярыжка Иоська, конопатый и с кривыми плечами, сам записавшийся в холопы самарского городничего ради прокормления.

— Что у тебя? — поторопил Иван Назарович, ожидая «гостей» с волжского берега.

— Важные вести, батюшка воевода, — поклонился куда-то вбок кривой ярыжка. — В пустом доме стрелецкого сотника Хомутова часа два тому назад сошлись до трех десятков стрельцов. Сидели до часу времени. Хотел было к окну присунуться, ан бережливо сошлись! Во всех углах подворья по караульщику выставили да еще одного у калитки. К чему бы? — спросил ярыжка, будто и воевода там сидел с теми стрельцами.

— Кто да кто был? — уточнил воевода, нетерпеливо постукивая костяшками пальцев по столу, нервничая.

— Никитка Кузнецов, да Ивашка Чуносов, да… — Иоська назвал человек восемь, кого опознал впотьмах.

«Самые дружки сотника Хомутова, — понял воевода и невольно даванул кулаком о столешницу. — Заклубились змеята, мало им, что головника выдернул. Ужо погодите до света, там и за вас примутся рейтары, побежите кто куда, не до командира станет!» Спросил у ярыжки:

— Что же дальше было? Там ли они сидят теперь?

— Опосля того все разошлись по домам, а трое ходили к дому стрелецкого пятисотенного дьячка Мишка Урватова и у него сидели с час альбо чуток поменьше. Я подглядел в щелку ставни: пили вино, потом разошлись по домам.

— Молодец, — поблагодарил Иоську Иван Назарович, дав ему пять или шесть новгородок за усердие. — За теми стрельцами особливый досмотр держи до самого утра. И ежели сызнова учнут сватаживаться где ни то — дай мне знать без мешкотни. Ступай к делу.

«Не так просто они собрались в дому вора Михаила Хомутова, — смекнул Иван Назарович. — Хватились своих командиров! С тем спросом и к дьячку в дом влезли, выпытывали. Ну да все равно, догадались бы и сами, где их воры-командиры, коль от меня не вышли. Но славно то, что по домам разбрелись, должно, решили дожидаться прихода атамана Разина… Завтра я вас рейтарами еще не так пристращаю! По всякой малой оплошке буду хватать да под караул в глухую башню сажать! И перво-наперво пятидесятников побрать надо! Без головы и телу не дергаться… Чу, шум изрядный во дворе», — обрадовался, услышав, как кого-то силком волокут в приказную избу, а тот упирается крепко.

Дверь резко распахнулась, и на порог втолкнули человека в стрелецком кафтане, изрядно порванном на плечах и на груди, — не просто дался в руки рейтар. Возликовало сердце воеводы — особого труда не составило по дерзкому взгляду, по шрамам на лбу признать в подлазчике Игната Говорухина. Воевода прошел вперед, встал перед Игнатом, губы сами по себе разошлись в улыбке.

— Попался вор, чтоб тебе ершом колючим подавиться! Долго бегал, да моих лап не минул, — не скрывая радости, Иван Назарович потер ладонями, потом огладил бороду, нечаянно задел пальцем ножевой шрам на щеке. Чертыхнулся про себя — угораздило так нелепо попасть в прескверную историю! И то благо, что концы удалось схоронить надежно… Серые, с припухшими веками глаза недобро сузились, он снова обратился к Говорухину, который со скрученными руками за спиной стоял перед ним, двое рейтар держали вора за локти: — Сам все скажешь, с чем и откуда явился, аль сразу с дыбы спрос начинать?

Игнат смело тряхнул обнаженной головой — шапка где-то в лодке осталась, — разлепил разбитые в кровь губы:

— Спрашивай, воевода, мне таить от тебя нечего и в бирюльки играть мне не резон.

— С кем из Саратова приплыл? Где прочие воры-сотоварищи хоронятся? Много ли их, говори!

Игнат Говорухин кивнул головой на дьяка Брылева: пусть, дескать, тот сам на это ответит!

Дьяк, прочистив горло, с трудом молвил:

— Двоих в лодке пришлось порезать до смерти, а двое в Волгу пометались, во тьме найти не могли. Должно, утопли, батюшка воевода, а бедного Луку…

— Осетрам да в Волге утонуть! — насмешливо перебил дьяка Игнат, подмигивая дерзко воеводе, добавил: — Поутру атаман Степан Тимофеевич обо всем будет уведомлен моими казаками. Да и ты, Иван Назарыч, приготовься к лютому ответу — ведь по твою душу я пришел на Самару, аль все еще не понял этого? Неужто гнилой доской надумал Волгу перегородить, а? Что плечами жмешь, в самом деле позабыл Волкодава? Не может того статься, ночами, наверно, не спал, как спустили меня стрельцы из-под караула, не зря вечерами боялся свет в горнице зажигать, моей пули страшился!

Воеводе потребовалось немалое усилие, чтобы сдержать себя и не смениться в лице от дерзкого вызова. Через силу напустив на себя беспечность, ответил Говорухину:

— Как же не помнить столь лихого разбойника! Все кнуты по тебе плачут, а кат Ефимка так просто извелся, тебя на дыбу никак не дождется… И вот пришел его счастливый час, потрудится на славу, — съязвил воевода, а внутри что-то дрогнуло под сердцем. Поневоле в сознании стал вопрос: отчего столь предерзок и бесстрашен пойманный Волкодав? На что-то ведь надеется! Или думает, что его снова будут стрельцы воровских сотников стеречь? Нет, мил дружок, около тебя встанут теперь дети боярские, с этими стражами не сговоришься! Воевода бережно выдохнул, чтобы притушить невольное сердцебиение, повернулся к дьяку.

— Жаль, что других воров упустили! Этот врать учнет, а проверить будет не по кому.

— Волкодав Луку до смерти задавил, — вздрагивая всем телом, проговорил дьяк. — Лука в лодку первым прыгнул, на Игнашку навалился, а он, бес истинный, ему голову глазами на спину повернул… Хрустнуло так, что меня едва не стошнило.

— Говори, вор, близко ли твой разбойный атаман Стенька? — снова приступил Иван Назарович с расспросом. — Велика ли его сила?

— Отчего ж не близко, воевода. Гораздо ближе, чем ты думаешь! — с веселой улыбкой ответил Игнат Говорухин. — И то понять можно, что атаману ведомо твое нетерпение повидаться с ним да словечком ласковым перекинуться. Торопится атаман опосля гостеваний у Лутохина и к тебе в гости. Только на день раньше из Саратова ушли ваши стрельцы, а ведь они вчерась поутру прибыли. Стало быть, готовь к утру самовар, воевода, у тебя будем чай пить вкупе с атаманом, ежели не сбежишь… А о силе атамановой рати поспрошай у астраханского воеводы Прозоровского, тот видел всю силушку казацкую да стрелецкую, вот только всю сосчитать не смог, говорят, головушка закружилась, с раската упал! — захохотал Игнат, видя, как не сдержал воевода нервы, сменился в лице.

— Троих рейтарских солдат воры мало не до смерти побили, — продолжал жаловаться Яков Брылев. — Счастье, что на сонных навалились. А у них и пистоли, и сабли с ружьями в лодке были укрыты. Ох, Боже мой, что будет…

— Да нешто к таким воеводам-нелюдям с пряниками ездят? — засмеялся Игнат Говорухин. — С ружьями и саблями всенепременно! Еще, правда, можно и с доброй веревкой! У нашего городничего, думаю, сыщется подходящая!

— Замолчи, подлый изменник! — взъярился Иван Назарович и кулаком замахнулся ударить, но сдержался от соблазна избить воровского заводчика тут же, отступил к столу. — Позрим к утру, кто висеть будет, а кто около плясать. Сказывай, где прелестное письмо от вора Стеньки? С кем из самарян успел сойтись в воровском сговоре, ну-у?

Игнат, не задумываясь, ответил, что никакого письма с ним нет, а какое было, то саратовский воевода отнял, не позволил до Самары довезти, чтоб и здешний воевода мог почитать заместо заупокойной молитвы. А на Самару он прибыл для подгляда о здешней ратной силе, не поспели ли часом сюда московские стрельцы. Да, видно, московским боярам не до далекой Самары, свои вотчины под столицей стерегут. Со здешними людьми он ни с кем не встречался и в сговор не вступал, только думал поутру, смешавшись с посадскими людьми, войти в кремль и самолично все высмотреть. Да по кабакам хотел всякий стрелецкий разговор послушать, чтоб знать атаману, насколь надоел им тутошний воевода. И все это потом свезти к Степану Тимофеевичу тем же днем.

Воевода слушал, стараясь понять, где вор Игнашка говорит истину, а где изворачивается. Дослушав, повелел Брылеву:

— Сведите в пытошную к кату Ефимке да поспрошайте с пристрастием, не подзабыл ли подлазчик нечто для нас важное. А наипаче, с кем успел войти в сговор, от какого изменщика тесными проулками и во тьме ночью крался? Коль не скажет, бить нещадно кнутами и ободранным в кровь под раскатом закопать в землю по самые уши. Так-то не враз сбежит, как сбежал из саратовской пытошной… Любо ли так тебе будет, воровской гонец? — И воевода со злорадной усмешкой глянул в глаза Игната.

Игнат смолчал и предерзко посмотрел в лицо воеводы, хотел что-то ответить, да передумал, отвернулся. Брылев передал приказание воеводы настороженным около Говорухина рейтарам:

— Волоките вора в пытошную да взбудите Ефимку тотчас. И я следом за вами тамо же буду.

Говорухина вывели под руки, подталкивая в спину копьем бердыша. Дьяк, заперев за рейтарами дверь, спросил воеводу, что делать со стрельцами, которые тайно собирались в доме сотника Хомутова.

— От них нам ждать воровского бунта в первую голову. По отцу и сыновья, а по сотникам их стрельцы-приятели.

Воевода влажными пальцами медленно сгреб бороду в кулак, постоял в раздумье, скосил глаза на окно, за которым стояла ночь, темная, с редкими сквозь тучи звездами, да время от времени мимо окна туда-сюда прохаживались рейтары в железных шапках и с ружьями.

— О стрельцах поутру рассудим, кого когда прибрать в темницу. Нешто и на сотню Юрка Порецкого надежда крепкая? Не к добру куры на насесте раскричались, не с великой преданности великому государю и царю и эти стрельцы не так давно баламутились, писали в челобитной на Москву, что получают от казны три деньги в день, куда хошь, туда и день! Опосля челобитной, воровски писанной в кабаке кем-то из твоих приказных людишек, дьяк, и на них нам никак не положиться безоглядно. А рейтары? Все ли готовы животы положить за государя? Господь только знает. Ведомо тебе, дьяк Яков, что ежели отстанет от кого Бог, то покинут и добрые молодцы…

«Вот это ты истину сказал, воевода! — подумал про себя Яков, пряча глаза, чтобы Алфимов не прочитал в них его недобрые мысли. — От тебя-то, убивец невинной души, наверняка уже отвернулся Господь и душой твоей владеет сатана!» Тут страх сковал собственный затылок: да ведь и он сам убийца! Хотя не своими, чужими руками, а лишил жизни подьячего Ивашку Волкова! И от него Всевышний наверняка отвернется, обречет на тяжкие муки…

— Чем мы супротив бессчетной воровской рати стоять будем, воевода Иван Назарыч? — полушепотом спросил дьяк деревенеющим языком. — Ведь это выходит, что и наша верная погибель присунулась? После воевод царицынского, астраханского и саратовского теперь мы в очереди на заклание… Ох!

— Ежели грядущим днем альбо, крайний срок, завтра из Синбирска не подойдет хотя бы полк московских стрельцов, Самаре не устоять против Разина! — зло ответил Алфимов и пнул подвернувшийся под ногу табурет. — Стало быть, животами ляжем за государя. На его службе состоим, от него жалованье имеем. Побежим — весь род из колена в колено позором будет покрыт навечно! Об этом нам думать надобно в первую очередь… Ступай, дьяк, должно, взбудили Ефимку. Поднеси кату кружку водки, чтоб расстарался, да поспрошай вора Игнашку хорошенько. Не приведи Господь, ежели с кем из стрельцов успел снюхаться, особенно на подворье; Мишки Хомутова среди тех стрельцов…

— Я домой лишь на миг забегу, — быстро заговорил, словно оправдываясь, Яков Брылев. — Надобно на случай нечаянного воровского набега на Самару кое-что ненадежнее прибрать… Не себе, так сыну да женке останется, ежели и меня с тобой, батюшка Иван Назарыч, показнят… А из дома поспешу в пытошную, — и торопливо перекрестился, ткнув в лоб холодными пальцами. — Да будет с нами крестная сила!

— Забеги, коль надобность в том, — разрешил воевода. — Да не мешкай долго-то! Через полчаса и я тамо буду.

Когда дьяк Брылев оставил его, Алфимов в большой тревоге прошелся по горнице, от внезапного омерзительно-холодного озноба задеревенела кожа на спине, словно и его уже, как астраханского воеводу и князя Прозоровского, подвели к краю раскатной башни, чтобы столкнуть с выси вниз… С немалым усилием Иван Назарович передернул плечами, пробормотал:

— Векша в город забежала — быть войне![124] А сей разинский подлазчик Говорухин похуже векши будет… Пойду позрю еще раз в его очи… перед смертью. — И сам себе не мог бы наверняка ответить, о чьей смерти подумалось в эту минуту…