Самарская вольница. Степан Разин.

* * *

С шумом и треском, торчком вздымая полуаршинной толщины льдины, бурля и напирая на берега, освобождалась от тяжких зимних оков Волга и ее младшая сестра Самара. И этот несмолкаемый многодневный гул покрывал порою колокола, которые сзывали благочестивых горожан и посадских к церковной службе.

— Антип-половод[107] пришел к часу! — кричали ликующие посадские.

— Антип воды распустил, не припоздал! Быть нынешнему лету добрым и щедрым для пахаря!

Бурлила Волга, кипела кровь в венах полного сил и страсти воеводы! И не было уже, казалось, никаких сил сдерживать себя! Будь его соперником человек попроще, давно бы верные ярыжки отправили его в долгую дорогу к водяному, но сотник Хомутов, словно хитрый лис чуя за собой слежку, стерегся, один по ночам не ходил, двери держал на запоре, под подушкой — пистоль и добрая сабля на стене рядышком…

Вот и в эту ночь Иван Назарович до того распалил себя безумными видениями, что начал грезить, и, стиснув в полусне руки на груди, вдруг отчетливо ощутил около себя горячее и гибкое тело молодой сотниковой женки… С тоской и с надеждой на уступчивость заглядывает он в ее янтарно-сияющие глаза, но вместо страстного, желанием приглушенного шепота слышит суровое, как отповедь, слово:

— Не ходи за мной, воевода! Не срамись сам и не срами замужнюю бабу!

И свои собственные слова, отраженные от чутких стен пустого храма, доносятся опять до воеводы:

— А нешто знает собака пятницу? Как проголодается, все подряд ест; и постное и скоромное… Все едино тебе от моих рук не отвертеться, хотя бы и сотника потерять мне пришлось!

— Отойди, бес постылый! — в ненависти и в гневе вскрикивает Анница, в руке у нее вдруг сверкает острый нож…

Воевода вскидывается с измятой постели, долго приходит в себя, мнет лицо влажными, дрожащими пальцами. Успокоившись, встал с кровати, толчком распахнул окно и с жадностью вдохнул прохладный, особенный весенний воздух, в котором слились воедино запахи воды, земли, сырого песка и влажного дерева. Стоял, глядел на темную волжскую воду, и на проплывающих вдали редких льдинах ему опять же чудилась босоногая Анница Хомутова с длинными, как у русалки, расплетенными волосами, в просторной белой сорочке… Иван Назарович молил скорее взойти солнце, но и день не давал ему облегчения. Противу собственной воли он каждый день вновь и вновь занимал место в соборе так, чтобы хорошо видеть молящуюся Анницу. И ежели она иной раз меняла привычное место — слева от амвона, то воевода, стараясь войти в собор после Хомутовых, непременно протискивался ближе и, вгоняя молодую стрельчиху в краску стыда и гнева, горячими неотрывными глазами ласкал ее шею, щеки и губы…

Спустя неделю после ледохода на Волге взволнованная Анница, накрывая стол пришедшему со службы в дальнем разъезде супругу, не сдержалась и сказала с нескрываемым раздражением:

— Ныне вновь воевода мне дорогу конем загородил, как шли мы с матушкой и с Параней Кузнецовой от обедни.

Михаил медленно отстранил ложку ото рта, перестал хлебать щи, легкая бледность легла на чистое, только что бывшее румяным лицо.

— Неймется долгоносому кобелю, стало быть… Молвил что?

Анница присела рядышком, ответила, что слов никаких воевода Алфимов ей не сказал, только постоял малое время, не пропуская, потом недобро усмехнулся и поехал далее, к приказной избе. С ним был и его холоп Афонька, будто петух разодетый, в ярких синих шароварах и в малиновой шапке.

— К чему бы та его усмешка, Миша? — тревожилась Анница, головой прилегая на плечо мужа. — Чует мое сердце, какую-то пакость мыслит учинить над нами этот змей-горыныч!

— Не посмеет, моя русалочка! — Михаил ласково обнял женку, погладил по волосам, поцеловал в висок. — Вся Самара знает, что он тебе ходу не дает! Стрельцы Митька Самара да Никита Кузнецов давно уже подговариваются пустить ему красного петуха под крышу, да я удерживаю их. Поостерегется на лихое дело воевода — ведь и ему тогда не избежать погибели. Бери ложку, вместе и мне будет веселее хлебать. А в мое отсутствие просил я Митьку Самару со своими стрельцами по ночам за нашим домом досматривать ради бережения. Коль кого изловят, жив не сойдет с подворья. Думаю, о том и воеводские ярыжки ему уже в уши нашептали…

Едва отобедали, как прибежал нарочный из приказной избы с повелением спешно идти к воеводе по весьма важному делу.

— Должно, сызнова будет требовать стрельцов к постройке своих хором, — в сердцах проворчал Михаил Хомутов, одеваясь. — Неужто казны у воеводы нет, чтоб людей нанять и строить? Иное дело, когда товарищи своей волей помогают бескорыстно, а тут…

Анница у порога горячими руками обняла его за шею, а когда он шагнул за порог, торопливо перекрестила мужа в спину и напутствовала:

— Будь осмотрителен, Миша… Не горячись только!

В переулке его приметил сотник Пастухов, попридержал шаг.

— Ведомо тебе, что там стряслось? Я только что воротился из дальних караулов, два дня дома не был, — поинтересовался Хомутов у товарища, лицо которого, всегда выдержанного и невозмутимого, теперь выглядело крайне озабоченным. Сотник вскинул глаза на Хомутова — тот был выше Пастухова на полголовы, — чертыхнулся, поскользнувшись на дороге, мокрой после ночного, первого по весне освежающего дождя, угрюмо отозвался:

— Будто в кремль к воеводе гонец из Саратова въехал, с донскими вестями, так передали мне от Спасской воротной башни стрельцы из караула.

Неприятное предчувствие тяжело легло на сердце, взглядом отыскал купола собора, перекрестился.

— Неужто Стенька Разин сызнова зашевелился? — тихо сказал, вернее, подумал вслух Михаил Хомутов. — Только мне этого теперь и не хватало… Не от того ли загадочная ухмылка у воеводы?

— Ты о чем шепчешь? О старом знакомце Разине? — переспросил Михаил Пастухов. — Да-а, похоже, от него новое беспокойство… Похоже, и этим летом не миновать нового астраханского похода, — проговорил угрюмо Пастухов, широко шагая по сырой улице. — Гляди-ка, вона и Юрко Порецкий вослед прыткому Карле Циттелю по грязи лезет! Военный совет будет при воеводе, не к добру…

Юрко Порецкий издали поприветствовал стрелецких сотников, маэр Циттель, притронувшись двумя пальцами к шапке, молча проследовал впереди всех к крыльцу.

Долго обшаркивали ноги, однако пока уселись по лавкам, полы в приказной избе истоптали изрядно. На этот раз, кроме четырех военачальников, никого не было, только сам воевода и дьяк Брылев, сивоусый, редковолосый. Дьяк умостился в дальнем углу за столом с бумагами; насупленный воевода, повесив шубу в левом углу и оставшись в полукафтане синего цвета и в синих же штанах, вправленных в сапоги, стоял недвижно у стола. Оглядев сотников и рейтарского командира, Алфимов вынул из ящика стола скрученный лист грамоты, молча повертел ее в руках и заговорил хрипловатым, простуженным голосом — умудрился на озерах за Самаркой, охотясь на дичь, провалиться в воду по пояс, едва Афонька выхватил его из студеной тины.

— Да будет ведомо вам, командиры, что в столице Донского казачьего войска Черкасске разбойник и вор Стенька Разин со своими злоумышленниками воровски ухватил государева доверенного жильца[108] Герасима Евдокимова и, крепко бив всенародно, опосля того повелел посадить в воду!

Михаил Пастухов едва не разразился непристойной бранью, вскочил на ноги и выкрикнул:

— Да он что, белены объелся? Ведь это война с Москвой!

Алфимов, вытерев платком залысины, влажные от жары в приказной избе, осуждающе глянул на сотника. Припухшие веки говорили о том, что спалось воеводе в эту ночь плохо.

— Не впервой на разбойном Дону царских посланцев так-то встречают, — вразумил Иван Назарович стрелецких командиров, хотя преотлично сознавал, что не всякий год на вольной реке собирается такая непокорная воинственная рать с отчаянным и славным у черни атаманом. «К этакой бочке пороха да только недоставало искры…» — подумал воевода и сказал вслух: — Но побитие Евдокимова может стать роковой искрой к донской бочке пороха…

— Кто извещает о происшедшем на Дону? — спросил Юрко Порецкий, тяжело поворотил короткой шеей — смотрел то на воеводу, то на маэра Циттеля, который сидел на лавке с полузакрытыми глазами и с блаженной ухмылкой на губах. «Ишь, лютеранин, будто и не в горе ему наши кровавые дела!» — с досадой подумал Порецкий и едва не сплюнул на пол в сторону немца.

— Прислал сие известие третьего дня новый царицынский воевода Тимофей Васильевич Тургенев. Еще уведомляет он нас, да и Саратов тоже, что допрежь того злодейства с государевым жильцом был в Черкасске большой круг, куда со своими казаками явился кагальницкий вор Стенька. Своим многолюдством он вовсе привел войскового атамана Корнилу Яковлева в большой трепет. На кругу есаулы Разина вопрошали казаков, куда им по весне походом двинуться. Сидеть казакам в своих станицах было уже невмоготу, к тому же, будто нарочито это сделано, их стольный град Черкасск в феврале месяце изрядно погорел, даже церковь не уберегли от огня… Потому старшины и домовитые казаки озаботились собственным обустройством, а не перетягиванием голытьбы на свою сторону щедрыми подарками, как это прежде бывало при общих кругах… Напротив того, разбойник Стенька награбленного добра и денег не жалел!

— Отчего же государева казна не помогла войсковому атаману деньгами и харчишками, чтоб приласкать голытьбу и тем отворотить ее от мятежа? Неужто не додумались до такой истины московские бояре? Выходит, атаман Разин во сто раз прозорливее оказался московских думных бояр, — поразмыслил вслух Юрко Порецкий и пожал крутыми плечами. — А теперь во что это обернется?

Воевода прошел вдоль стола, заложив руки за спину, на спрос этот пояснил, как сам это дело разумеет:

— Мыслю, что после недавней войны с поляками и крымцами государева казна под стать худому решету. А брать сызнова стрелецкие деньги, как брали трижды за войну, тако же опасно, могут быть посадские бунты…

— Могли бы бояре да попы с церквей подсобить государю, не все с посадских стричь. Теперь стократ дороже обойдется московским боярам казацкий бунт задавить, — проговорил с тяжким выдохом сотник Михаил Пастухов, словно ему были ведомы скрытые до времени помыслы Разина.

— И что же на круге порешили? — прервав Пастухова, спросил Михаил Хомутов, ответив про себя, что теперь ему понятна причина злорадной ухмылки воеводы: уже знал о событиях на Дону и надеется вскорости услать сотника из Самары. — Куда двинутся войском?

Алфимов быстро глянул на Хомутова, и какие-то радостные искорки на миг осветили изнутри серые и неприветливые глаза, но воевода тут же притушил их, опустил к посланию воеводы Тимофея Тургенева, ответил:

— Было три спроса от есаулов. Идти ли на Азов? На это казаки умолчали. Идти ли на Русь на худых бояр? На это казацкое «любо!» прокричали немногие. Когда же спросили их: идем ли на Волгу? — тут ужо, как пишет воевода Тургенев, весь круг, за малым числом старшин и домовитых казаков, заголосил, что идти им всем на Волгу.

Маэр Циттель, не менявший позы и безучастного выражения лица все это время, неожиданно развеселился, чмокнул губами и выкрикнул:

— Какой драка будет! Кто помираль цум тойфель,[109] который награда от государя батюшка получаль! А по такой награда и дерефеньку с мужиком и бабам мит хаузен[110] даваль! Карашо будет жить маэр! Большой драка для зольдатен — зер гут![111].

— Пошел бы ты со своим зер гутом в большой зад! — взорвался Михаил Пастухов. — Отчего улез в Самару отсиживаться от большой драки с крымцами? Отчего не напросился со своими рейтарами под Вильно или под Белую Церковь? Давно отхватил бы себе в награду аршин российской земельки! Все вы мастера с русским мужиком необученным драться да награды у государя из рук рвать!

Циттель, молча раскрыв рот, начал было наливаться пунцовым соком, готовый взорваться криком, но Михаил Хомутов с такой злостью глянул на него, что маэр сразу понял: еще одно неосторожное его слово, и сотники могут в кулаки взять по своему «варварскому» нраву! Тут, в глуши, у них свои порядки. Ругнувшись на своем языке, маэр Циттель отвернулся в угол и затих.

Воевода покомкал короткую бороду, счел за уместное не отчитывать сотника Пастухова за резкие слова, к тому же и сам в глубине души был согласен, что не дело радоваться возможному кровавому бунту на Руси! Сказал лишь в назидание:

— Вот так, стрелецкие командиры, чтобы нам не проспать воровского набега, надобно усилить ратную службу в городе, да и на дальних подступах, потому как не токмо по реке могут грянуть воровские казаки, но и конно по степи. Уразумели?

— В Москву бы прописать, чтоб стрелецкого голову с московскими стрельцами прислали, — присоветовал Юрко Порецкий. — У нас с рейтарами всего пять сот ратных людей. От многотысячного казацкого войска не отобьемся.

Алфимов в сомнении пожал плечами, медленно высказал свои резоны:

— Ежели пошлют стрельцов из Москвы, то под Царицын да под Воронеж. Те города ближе к Дону… Опасение у меня в душе, как бы и наших стрельцов не побрали в поход… — И распорядился, давая знать, что главные вести уже сказаны: — Идите к ратной службе, сотники, учите стрельцов отменному огненному бою. Только пищалями да пушками можем отбиться от набеглых казаков Разина, на это уповаю. А ворвутся в город — плыть нам по Волге до Астрахани… Альбо на дне лежать, с камнями на шее… Порадейте на государевой службе, стрельцы.

Михаил Хомутов с тяжелым недугом в душе отмолчался, когда маэр и сотники вразнобой стали уверять воеводу, что государевой присяге будут верны. «Меня призываешь к верной службе государю, а сам, безбожник-прелюбодей, смерти моей ищешь, к моей жене ночным татем подкрадываешься в похотливых помыслах! Прохода ей не даешь, срамишь перед всем городом… Не угомонишься — угомоню сам, доведись какой смуте быть в городе!».

И для воеводы не остались неразгаданными мысли Хомутова, уж больно выразительно горели его глаза в ту минуту! Он хотел было выговорить прилюдно, однако, увидев стиснутые зубы и желваки на скулах, счел за благо до поры до времени не злить сотника попусту, не выказывать, что вник в потаенные мысли своего супротивника.

«Ништо-о, мужик-лапотник! Не тебе тягаться с царевым стольником! Мой родитель еще при Богдане Хмельницком от великого государя и царя в посольствах хаживал, а твой и тогда бердыш на горбу таскал! — рассудил про себя Иван Назарович. — Чует мое сердце, не нынче, так завтра вскинется на Дону новая драка, сызнова поплывешь ты под казацкую пулю альбо под лихую саблю! Донским ворам во владении оружием не откажешь, тут сотник Пастухо в стократ прав», — думал воевода, выпроваживая стрелецких командиров из горницы приказной избы.

— Тяк-тя-ак! — подал голос из угла смирно сидевший там Яков Брылев. — Быть, ох и быть большой беде!

— Покажет волчьи зубы Стенька, чтоб ему ершом колючим подавиться! — угрюмо буркнул воевода, быть может, впервые осознав, что, случись большая свара на Руси, так и ему не отсидеться в тиши и покое! Позавидуешь тем, кто на севере, в Архангельске, служит, а не на теплой Волге!

Из Царицына, хотя и с заметной задержкой за изрядным расстоянием, через Саратов приходили известия, одно тревожнее другого. Спустя десять дней после побития государева посланца Герасима Евдокимова голутвенный атаман Разин со своим войском поднялся вверх по Дону к Переволоке. 9 мая 1670 года вошел в Паншинский городок, куда вскоре к нему со многими казаками и бег лыми крестьянами прибыл знаменитый атаман Василий Ус.

Лазутчики царицынского воеводы, проникшие в войско Степана Разина, известили, что 13 мая в Паншинском городке состоялся новый войсковой круг с вопросом: «Любо ли вам всем идти с Дону на Волгу, а с Волги идти в Русь против государевых неприятелей и изменщиков, чтоб нам из Московского государства вывести изменников бояр и думных людей, и в городах воевод и приказных людей извести под корень?».

Читая это известие, дьяк Брылев, не совладавши с нервами, задрожал голосом, в пальцах заплясала отписка царицынского воеводы:

— Что же это он… вор… творит, а? — заикаясь, выговорил дьяк и поднял на сумрачного воеводу испуганные глаза.

— Не дрожи, Яшка, ранее срока, — выговорил ему Иван Назарович и добавил назидательно, словно отроку: — Смерть не близка, так и не страшна покудова… Чти отписку далее, знать надобно…

В отписке переименованы пущие изменники бояре, и первым среди них наречен князь Юрий Долгорукий, повинный в жестокой казни старшего брата Степана Разина, походного атамана Ивана Тимофеевича. Затем числились князь Никита Одоевский, думный дьяк Дементий Башмаков, стрелецкий голова окольничий Артамон Матвеев с иными.

— Не все, батюшка Иван Назарыч, у донских разбойников в злодеях ходят! — поднял удивленно брови Яков Брылев. — Вота, наречены и добрые: князь Иван Воротынский да князь Григорий Черкасский. Разинские воры так изрекли свои пояснения: «Как-де они, донские казаки, бывают на Москве в станицах, и их они, добрые князья, кормят и поят весьма справно…».

— Каким днем помечена отписка? — спросил Иван Назарович, вставая из-за стола: разболелась что-то спина, и ломило так, что в одном сидячем положении долго быть трудно.

— Четырнадцатым маем, — ответил Яков Брылев, глянув на последний лист, и удивился: — Неделя уже минула! Надобно весьма скоро ждать горьких вестей из-под Царицына. Не замешкалась бы Москва с присылкой ратной силы к Волге разбойникам в устрашение.

Иван Назарович в большой тревоге посмотрел на отписку, положенную дьяком на стол, глянул в окно, за которым наступали вечерние сумерки, с беспокойством вслух поразмыслил:

— Сдюжит ли воевода Тургенев воровского приступа? Ему первому на их пути становиться, первому и…

В тревожном ожидании прожили самарские стрельцы три дня, но гром грянул не со стороны понизовых городов, а с севера, из Казани, откуда приплыл голова казанских стрельцов Тимофей Давыдов.

Казанские стрельцы приткнулись на своих стругах у Воскресенской слободы, по сходням сошли на берег, разбили стан в полусотне саженей от сырого песка, ближе к дубраве. На окраине слободы задымили многочисленные костры, в артельных котлах забулькала пшенная каша. И пока начальные люди — голова казанских стрельцов со своими тремя сотниками да самарские командиры сходились к воеводе на совет, стрельцы успели сготовить обед. Верховые служивые с долей усмешки поглядывали на деревянную стену и башни Самары — супротив их могучего каменного кремля эти оборонительные сооружения казались игрушечными.

Прошло три часа, не более, и к берегу, где стояли боевые струги самарских стрельцов, двумя хмуро-расстроенными колоннами вышли из рубленого города здешние стрельцы. Сотники Хомутов и Пастухов пропустили своих людей на суда, распорядились о присылке запасных харчей до Саратова, повелели опробовать снасти, все ли цело и в годности к долгому плаванию. Стрельцы, сгрудившись на палубе, издали махали шапками пришедшим к берегу женкам и детишкам, иных провожали только родители, утирая горестные слезы, — идет чадушко в ратный поход, а ежели сгибнет там, то кто досмотрит их горемычную и скудную старость?

Митька Самара, приметив неподалеку расстроенного дьяка приказной избы, пришедшего проводить в поход своего сына Ондрюшку, неожиданно громко, в толпу, прокричал дразнилку, которая с его острого языка давно уже гуляет по Самаре:

— Тяк-тя-ак, да не тяк, а как дьяк Яков укажет! Дьяк, сигай в наш струг, поплывем к атаману в гости пить дарового вина!

Стрельцы и посадские засмеялись, дьяк издали погрозил пальцем острослову, но Митька не унимался:

— Не тужи, дьяк Яков! По прошлому году прибыли мы с Понизовья без поклонных подарков тебе и нашему доброму воеводе! Да видишь ли, Иван Назарыч исхитрился-таки, не без гостинца заморского оказался! Коль счастливо воротимся и на этот раз, так вам обоим заранее что-нибудь сыщем за горами — за морями!

Никита Кузнецов ткнул Митьку в бок, видя, как приказной ярыжка тут же от дьяка в толпе полез к воеводе, поостерег дружка:

— Не дразни голодного пса, а то кинется за пятки кусать! Видишь, уже наушничает!

— Хотел бы я видеть храброго ярыжку, который осмелится на сей струг взойти без дозволения сотника! — громко ответил за Митьку пятидесятник Хомуцкий, злой не только на астраханского воеводу, но и на весь их сословный круг.

— Отчалива-ай! — донеслось со струга стрелецкого головы Давыдова, и казанцы первыми сели за весла. Их шесть стругов один за другим начали выгребать на стремнину.

Михаил Хомутов, прежде чем последним из всех ступить на сходню, оглянулся — пообок с Параней Кузнецовой и ее ребятишками, закусив зубами конец цветастого платка, стояла Анница и глазами, полными слез, глядела на уходящего к ратным делам мужа.

У Михаила вновь тоской зашлось сердце: не более часа минуло, как простился он, едва расцепив руки Анницы на своей шее. Анница исходила слезами и в голос причитала, не отпуская мужа:

— Ой, Мишенька, свет мой, не к добру отсылает тебя воевода! Ой, не к добру! Пошто не шлет Юрка Порецкого и немца Циттеля, кои еще не хаживала на Стеньку? Пошто сызнова шлет вас с Пастуховым?.. Ой, чует мое сердечко, из-за меня этот змей старается угнать тебя на погибель!

Михаил как мог утешал Анницу, а потом угрюмо и сурово молвил:

— Башку ему всенародно снесу, ежели хоть пальцем тронет! Сам упредил его, и ты о том же напомни, буде осмелится подойти… Вот тебе, на случай бережения… — и достал со дна сундука небольшой кизылбашский кинжальчик в ножнах из легкой меди с чеканными по обеим сторонам змейками…

Когда в приказной избе воевода решил, кого да сколько послать с казанским головою, Михаил Хомутов не посмел выказать воеводе упрека, что вторично отсылает из Самары его и Пастухова, тем паче, что воевода, назвав их имена, высказал и свои резоны:

— Ваши стрельцы уже пересылались с воровскими казаками своими пулями под Астраханью, потому поопасятся изменить великому государю и царю Алексею Михайловичу, чтоб самим головушек своих не растерять по песку!

Стрелецкий голова Давыдов, которого заглазно звали Кузнечиком за его высокий рост и тонкую фигуру, а более того — за дивную непоседливость и усища на небольшом круглом лице, пояснил воеводе и сотникам, что им надлежит прибыть в Саратов, соединиться с головой московских стрельцов Иваном Тимофеевичем Лопатиным и возможно быстрее поспешить в Царицын к тамошнему воеводе Тургеневу.

— Известили о нашем походе и астраханского воеводу, чтоб озаботился своевременно выслать супротив донских казаков достаточное ратное воинство, — скороговоркой выпалил стрелецкий голова и добавил, словно он был главным воеводой в этом походе: — Совокупно ударим с двух сторон на того разбойного атамана.

— Дай Бог вам ратной удачи, а Отечеству — скорейшего замирения, — перекрестился на образа Алфимов. — Кто во здравии воротится, того великий государь и царь своею милостью и наградой не оставит…

— Дерефеньку с мужикам даст! — съязвил Михаил Пастухов, косясь на смиренно сидящего и не рвущегося в поход маэра Циттеля.

— … А кто смерть примет, того Господь Бог к себе приблизит, всенепременно, — закончил фразу воевода, не обратив внимание на реплику сотника, который едва сдерживался, чтобы не взорваться. Как и Хомутов, он рассчитывал на этот раз остаться в Самаре. Да воевода рассудил иначе.

Иван Назарович умолк, против воли, должно быть, сам того не желая, глянул на хмурого, с поджатыми губами Хомутова. Их взгляды столкнулись, и Михаилу почудился звон схлестнувшихся сабель. И подумал в ту минуту: «Молиться будешь, ирод долгомордый, чтоб Господь „приблизил“ меня к себе… Да и я не на глупых дрожжах замешан!» И потому, уходя собирать своих стрельцов в поход, он пропустил всех командиров, прикрыл за ними дверь и шагнул к воеводе. Не таясь от дьяка Брылева, сказал негромко, но довольно резко:

— Поопасись ходить у моих ворот, воевода! Не играй с огнем!

Только на миг дрогнули глаза у Алфимова и легкая бледность выступила на щеках — так предерзостно с ним не разговаривал еще никто! Но верно оценив ситуацию, он быстро совладал с собой и с вызовом ответил:

— От огня я всю жизнь опаслив, сотник! Не бери в голову всякую дурь, от бабы слышанную! Служи великому государю и царю верно! Воротишься, тогда и кончим этот зряшний разговор!

Дьяк уткнулся в бумаги, делая вид, что ничего не слышит и не видит.

— Так помни, воевода, о чем упреждаю тебя! И помни, что не холоп я твой, обиду, даже малую, не спущу! Ты ставишь себя в рубль золотой, да не клади и меня в потертую деньгу!.. Не обмишулиться бы ненароком: порубщик у пня ловится, прелюбодей — у бабьего порога! Я свое сказал!..

Что ответил вспыливший воевода, Михаил не расслышал, да это его и не занимало, он громко хлопнул за собой дверью.

И теперь, всходя на струг, еще раз оглянулся на заплаканную Анницу, на самарских обывателей, на верных друзей Ивашку Балаку да Янку Сукина, которые, поймав его взгляд, приподняли руки, прощаясь. Поодаль за толпой, на песке, верхом стояли воевода Алфимов, маэр Циттель и сотник конных стрельцов Юрко Порецкий, словно воевода хотел лично увидеть, как ненавистный ему сотник будет отплывать от Самары навстречу своей неизвестной судьбе…