Самарская вольница. Степан Разин.

* * *

Синбирский воевода князь Иван Богданович Милославский, родственник великого государя и царя Алексея Михайловича, имел привычку вставать рано, пить поутру парное молоко и до первого завтрака, сидя за столом в домашнем уютном кабинете, обдумывать неотложные дела и бумаги, которые ждали его решения в воеводской избе. А дел этих, ох-ох сколько навалилось! И все из-за воровского атамана, донского разбойника Стеньки Разина! Не сумели понизовые воеводы в свой час окоротить Стеньку, когда и куренях еще бегал да мутил воду, а теперь всякая шатучая вольница вон как подправила куренку крылья, орлом взлетел! Уже тесно ему охотиться в Понизовье, до Москвы мыслит хищным оком глянуть!..

А тут еще которую ночь воеводу преследует один и тот же привязчивый сон! Будто напасть какая. А сон таков: сидит он, воевода и князь, на верхнем полке в своей добротной бане, березовым веничком пахучим его тешит верный холоп Спирька, детина ражий и отчаянный. И просит разомлевший князюшка холопа плеснуть на раскаленные камни ледяной водичкой, чтоб, по привычке, сгустить пар. А Спирька, будто какой вражина, из котла черпает крутого кипятку да и хлесть тем кипятком по дебелой и широкой спине князя! С диким криком ошпаренный воевода слетает с полка и, намыленный и оттого незрячий, бьется головой в рубленые стены баньки, не в силах сыскать выходную дверь. А злодей и сын злодея Спирька, уперев кулачища в бока, предовольный своей проделкой, ржет дурным хохотом…

Ныне под утро от того неотвязчивого сна воевода князь Иван Богданович, разметавшись в постели, даже головой саданул в витую железную спинку кровати, да так резво, что шишка тут же вздулась! И теперь воевода сидит за столом в просторном парчовом халате, в ночном колпаке и в теплых шлепанцах. Да держит в холщовой тряпице кусочек льда у левого виска, и никакие путные мысли ему не идут в голову, разве что позвать попа да освятить спальню, чтоб изогнать оттуда бесовские видения!

В скорбно-обиженной позе и застал его чуть свет холоп Спирька, на цыпочках войдя в кабинет без стука, узрел, что воевода уже встал, легонько кашлянул, давая о себе знать.

— Тебе чего, изверг? — вскинулся воевода Иван Богданович: мало того, что по ночам в дурном сне является погубить князя, так и при свете божьем от него никакого покоя нет!

Опешивший Спирька — где ему было догадаться о злосчастном сне князюшки? — захлопал выпуклыми серыми глазами, попятился к двери, бормоча неразборчиво:

— Да гонец, батюшка воевода, гонец…

— Говори, тать ночной, коль всунулся! Что за гонец у тебя такую рань? Откель?

— Да от Саратова, батюшка воевода, — Спирька воспрянул духом — в гневе князюшка мог и посохом голову холопью проломить за будь здоров! — Прибежал оттуда воровскими казаками побитый стрелецкий голова Давыдов. Да тот, что из Казани! — добавил Спирька таким тоном, будто князь Иван Богданович обязался перед ним помнить каждого стрелецкого голову на Руси! — К вам, князь-батюшка, настоятельно и не евши даже ломится. Говорит, беда большая с Понизовья грядет! — А у самого лохматая из-за бороды и усов рожа в каком-то плутовском умысле расползается шире плеч, беде будто бы несказанно радуясь. — Пустить ли, князюшка?

Князь Иван Богданович кинул лед в горшок с холодной водой, ручником вытер висок, ногой от нетерпения притопнул, сказав:

— Да как не пускать! Как не пускать, ежели я денно и нощно жду вестей с Понизовья! Для того и иноземца Марка со стрельцами туда погнал! Живо ко мне его, каков ни есть!

Спирька старательно прикрыл за собой дверь, недоумевая, откуда у воеводы на лбу шишка взялась. Неужто поскользнулся да шмякнулся? И загремел сапожищами по коридору, а потом и по ступенькам вниз. Не прошло и минуты ожидания, как послышались торопливые шаги в обратном направлении.

Беглого взгляда было довольно, чтобы понять: стрелецкий голова около суток не слезал с коня: мундир пропылен, лицо в грязных разводьях, и пахло от него, как от загнанной лошади…

Тимофей Давыдов с трудом отбил воеводе и князю глубокий поклон, чуть было не кувыркнулся головой на медвежью шкуру, выстланную у порога, сделал торопливый шаг вперед и тем удержался от конфуза.

— Вижу, с дурными вестями пригнал к Синбирску, так ли? — Воевода Иван Богданович, сказать по совести, и не ждал добрых-то вестей с Понизовья, особенно после позорной сдачи стрельцами каменной Астрахани с ее могучим кремлем. — Садись на лавку, коль ноги не держат, да сказывай.

Стащив головной убор перед князем, Тимофей Давыдов с дрожью в ногах сел на краешек светло-голубой лавки, у самой двери, и подробнее, хотя и сбивчиво, рассказал о своем хождении с казанскими и самарскими стрельцами на степняков к Иргизу и к Саратову, потом о разинских подлазчиках с прелестными письмами, о восстании в городе, накануне прихода туда передового отряда донских казаков на легких челнах.

— Что с воеводою Лутохиным воры сотворили? Побили? — Воевода князь Иван Богданович ногтями впился в кожаную обшивку кресла, кинул острый взгляд на стрелецкого голову, готовый взвалить вину за происшедшее под Саратовом на этого незадачливого, как ему казалось, стрелецкого начальника.

Тимофей Давыдов пересказал все, что Назарка Васильев узнал от саратовских мятежников, о том, как у переволоки на Усе его нагнали разинские легкие челны и погубили его товарищей.

— Тамо и ваш, князь-батюшка Иван Богданович, рейтарский ротмистр Марк пропал, и его стрельцы. Кто на струге был, да и те, что с нами в челне пошли… Не верится, что мне да пятидесятнику Господь помог от воров уйти.

— Отчего же твои стрельцы своровали и ушли из Саратова? — Полные щеки воеводы налились краской гнева, кипевшего в нем, хотя он сам сознавал, что такой ничтожной силой воровского атамана не унять. — Надобно их похватать, как прибудут к Синбирску, да крепкий сыск о заводчиках учинить! — Потом наказал строго: — Ступай в баню. Опосля подкормись да жди своих стрельцов. Негоже им в Казань приходить без командира, зряшним разговором посеют страхи средь черни. А я спишусь с кравчим и воеводою Петром Урусовым в Казани, как тебе далее быть. Может, и в Синбирске останетесь альбо к Белому Яру пойдете… Ступай! На воеводском дворе сыщешь дьяка приказной избы Ларьку Ермолаева, он тебе укажет, где на постой разместиться с пятидесятником.

Стрелецкий голова вышел. Иван Богданович отшвырнул от себя на край стола кипу челобитных — не время досужие жалобы разбирать! — кликнул холопа Спирьку одеваться, спустился вниз, один, без домочадцев, принял завтрак и на легком возке проехал к приказной избе, где размещались земский и разбойный приказы. Ныне у тех и других хлопот было предостаточно, и едва воевода вошел, миновал большую горницу с подьячими, как к нему торкнулся дьяк Ларион Ермолаев, в длинном новеньком кафтане светло-зеленого сукна и с голубым поясом. Бородка подстрижена острым клинышком, усишки искручены, розовое без морщин лицо говорило о завидном здоровье дьяка и о его благопристойной семейной жизни. Голубые веселые глаза изливали на воеводу теплый свет, словно молчаливые святые угодники с иконостаса. За эти истинно ангельские глаза и любил воевода дьяка, хотя знал за ним далеко не ангельские делишки…

— Что у тебя, Ларька? — спросил воевода, с помощью дьяка снимая верхний, голубого сукна кафтан с голубой же шелковой подкладкой. — Повесь сам. Стрелецкий голова Давыдов был?

— Был, князь воевода Иван Богданович, — повесив кафтан воеводы на колышек, с поклоном ответил Ларион. — И по моему наущению после обеда в челне вместе с пятидесятником выедет к Белому Яру встречь своим стругам, чтоб привести их к Синбирску, аки рать воинскую, а не лезть сюда напуганным стадом, посадских не переполошить…

— Хвалю за смекалку, Ларька. — Воевода одобрительно тряхнул пышными волосами, на лбу открылись широкие залысины, верный признак, что годы покатились под уклон отпущенной Господом жизни. — Чти, что за бумагу принес? Не безделица какая?

— По нынешнему смутному времени весьма важная бумага. Чту вашей милости в размышление. — И дьяк Ларион, отставляя лист от глаз на всю вытянутую руку, внятно прочитал: — «По указу великого государя строимся мы на Арбузинских полях и построили мы, небольшие люди, избы и живем с семьями, а люди мы скудные и бедные, помираем голодной смертью, да и в тех слободах ныне живут священники, а служить им негде, и нам, небольшим людям, на часовни и на церковное строение всякого заводу строить невмочь и нечем, да и к тем же слободам подошли озера и истоки, а владеют ими на откупу откупщики…».

Воевода князь Иван Богданович, сделав знак прервать чтение, уселся в кресло, с минуту смотрел на молча полусклонившегося дьяка, потом решил:

— Пошли сыск учинить, кто заводчик сией смутной жалобы, да прикажи взгреть плетьми, чтоб неповадно было роптать, потому как строятся те слободы по укрепленной линии по указу великого государя и царя Алексея Михайловича! А что церкви себе не построили, то всей той Арбузинской слободе грех великий, и негоже отговариваться, что лесу брать негде. Сыщут… Еще у тебя что?

— Еще уведомился я, воевода и князь Иван Богданович, что быть на Самаре беде от тамошних стрельцов… Как и на всем Понизовье.

— Что так? — насторожился воевода: и у самого синбирские стрельцы под боком! Надежны ли? Не своруют ли?

Явился днями из Самары наш посадский человек Федька Чебоксаренин, у которого на Самаре сродственник. Так тот Федька доподлинно прознал, что самарские стрельцы челобитную к великому государю писали, якобы они после калмыцкого и башкирского набега обедняли, и обнищали, и стали наги и босы, а жалованья им от казны давно нет. Лошадей, дескать, купить не на что, а те, что были, калмыками угнаны альбо в осаде пали, и со всякой нужды в конец погибают и помирают голодной смертью. Да писали это с изветом на тамошнего воеводу Алфимова, что «не ведает царь, что, дескать, творит на Самаре псарь!».

— Да-да, пожалеть можно Ивашку Алфимова, — вздохнул Иван Богданович и глянул на иконостас, но не перекрестился, — потому как в сей час он, может быть, уже в руках донских казаков. О том я от Давыдова известился и хочу, не мешкая, отписать в приказ Казанского дворца к государю-батюшке. Да еще к приятелю моему саранскому воеводе стольнику князю Никите Приимков-Ростовскому, чтоб был готов к лихому напастию… А поскольку бережения ради от дурных слухов в городе не хочу звать языкастых подьячих, бери, Ларька, перо и бумагу, я наговорю, что писать надобно…

Ларион сел к столу, подвинул к себе бумагу, взял перо, оглядел, не притупилось ли. Ведь не куда-то писать, а на Москву, быть может, и сам великий государь светлым оком глянет на эти буквицы — изготовился.

— Тако, дьяк, пиши: «Августа, в двадцать второй день в четвертом часу дни[122] прибежал в Синбирск с Саратова казанских стрельцов голова Тимофей Давыдов, а в расспросе пред мною, воеводой, сказал следующее. На Успеньев день Пресвятой Богородицы поутру рано вор-изменник Стенька Разин с казаками пришел на Саратов. И город-де Саратов саратовские жители сдали, и ево, вора, Богородицкого монастыря игумен и саратовские жители встретили с хлебом», — воевода князь Иван Богданович диктовал неспешно, поглядывая, как в белых красивых пальцах дьяка шустро поскрипывает перо. Сам он, сидя в кресле, откинувшись на спину, весь сосредоточился на послании. — Исписал? Пиши далее: «А он-де, Тимофей, утек в ночь, и бежал он в лодке с сотниками и пятидесятниками до переволоки к Самаре. И ево-де, Тимофея, и синбирского иноземца Марка с синбирскими стрельцами с девять человек, который послан был в легких судах с Синбирска на Саратов для сбора вестей, те воровские казаки догнали на переволоке. И сотников-де ево приказу и пятидесятников, которые с ним были, и иноземца Марка, и синбирских стрельцов всех побили, а он-де уметнулся степью и в воду с пятидесятником с Назарком Васильевым и прибежал до Синбирска…».

Иван Богданович подождал малость, пока дьяк, пошевелив уставшими пальцами, сменил перо, и вновь начал говорить:

— «А как-де ево разбивши, погребли те воровские казаки на легких челнах к Самаре, а без него-де на Самаре что учинилось от тех воров, того он, великий государь и царь, не ведает. А на Саратове-де саратовские жители к воеводе Лутохину тут же приставили караул двадцать человек накануне ево, Стеньки Разина, воровского приходу, чтоб он, воевода, от них никаким образом не ушел. А от него, великий государь и царь, того стрелецкого головы Тимофея, казанских стрельцов триста человек да самарян двести человек ушли с Саратова, и ево, стрелецкого голову, покинули на Саратове одного с сотниками»… Допиши, Ларька, кому и куда шлется да ныне же с нарочным отошли… Судя по городам Понизовья, ворами взятым, Стенька идет весьма быстро, в сутки делает не менее сорока верст. А ежели пустит свою конницу напрямую, мимо Жигулей, то его разъезды могут быть под Синбирском и того быстрее.

Ларион, дописав отписки и бережно запечатав их воеводской печатью, собрался было уходить, да воевода задержал:

— Повели, дьяк, к обеду покликать ко мне командиров всех трех московских стрелецких полков и синбирского стрелецкого голову Гаврилку Жукова, да земского старосту синбирских посадских людей Исайку Фалелеева, да и Андрейку Шепелева, командира выборного московского полка и служилых людей с засечной черты… Вроде бы всех припомнил? Покличь их.

— Повелю известить их, князь-батюшка Иван Богданович, — поклонился учтиво дьяк Ларион и, видя, что более никаких повелений от воеводы не будет, вышел.

Воевода встал из кресла, начал прохаживаться по кабинету, невольно вслушиваясь в гудение голосов за дверью, где работали подьячие, мысленно обдумывал, что и как надо сделать, что спешно, а что и через два-три дня можно, покудова вор и изменник гребет на своих стругах вверх по Волге.

«В Самаре вор непременно застрянет на день-два, а то и более. Нам сие будет на выгоду, — размышлял воевода, похлопывая сложенными за спиной руками и слегка кланяясь головой при каждом шаге. — Надобно будет Давыдова отослать на Белый Яр к стрелецкому голове Афанасью Козинскому для пущего бережения той крепости. А здесь велеть еще надобно укрепить рубленые стены кремля мешками с землей, а коль таковых будет недостаточно, то отдельно выложить и мешки с мукой и солью, чтоб стены крепче держались супротив пушечных ядер! Еще что?» — Воевода вспомнил, что в кремле всего один колодец и воды в нем за сутки набирается не более четверти аршина, чего хватит, да и то с великой бережливостью, на один день! А ну как пожар какой приключится в кремле? Чем тушить? Стало быть, бондарям спешно изготовить, и внести на стены большие бочки, и в те бочки навозить чистой родниковой да речной воды из Свияги. Будет запас и для питья на многие дни. Надежды на короткий воровской набег мало, очень мало! Не сесть бы в долгую осаду! То-то лихо нам тут всем будет.

Как и предвидел воевода, стрелецкие командиры, прознав, что донские казаки уже у Самары и что пощады ни воеводам, ни им самим от атамана не чаять, опечалились: все же надеялись, что минет их тяжкая участь встречать казаков под городом! Смутил их слух, что с вором якобы плывут царевич Алексей да низложенный патриарх Никон…

— Се злодейские враки, — хмурил жесткие брови воевода князь Иван Богданович, — темному люду в большое смущение! А я самолично был при погребении праха царевича; что бежал он якобы на Волгу к Разину, от бояр спасаясь, то злой вымысел!

Гаврила Жуков, муж строгий и крутой с нерадивыми стрельцами, предложил объявить народу о злом умысле супротив великого государя, чтоб этому слуху не было никакой веры.

Полковник Агеев, напротив, за здравое рассудил иначе:

— Таким увещеванием только усилим неверие средь черни! Скажут, что истину пытаемся скрыть. Такие же слухи носились по смерти царевича Дмитрия, помните по дедовым сказам? Лучше не оповещать, глядишь, кто и не прослышит, а прослышит от такой же воровской стати, то не всяк и поверит.

— Быть по сему, полковники! — решил непреклонным тоном воевода. — А теперь, командиры, расставьте стрельцов, ты, Исайка, своих посадских к всяким работам, чтоб кремль укрепить, рвы да частокол у острога подправить! Мешкать некогда. С часу на час и иные безрадостные известия могут прийти.

И эти вести в пути не задержались. К вечеру 26 августа в приказной избе появились два взволнованных человека. На спрос дьяка Лариона: с чем пожаловали — мужики отбили челом и, перебивая друг друга, заторопились высказать:

— Мы, батюшка Ларион, с Усы-реки, — облизывая истресканные на ветру губы, говорил тот, что повыше, и поплечистее, и годами много старше. — Дворовый я человек Мишка Ушаков, а мой сотоварищ…

— А я, батюшка Ларион, дворовый человек Юшка Карандашев, да с нами был посадский синбирянин Ульян Антипов…

— Где вы были и что видели? — строгим голосом прервал мужиков дьяк. — Сказывай ты, Мишка, да потолковее!

— Да были мы посланы отвезти рыбный запас нашего господина сына боярского Артемья Горского к Белому Иру. А с нами был по своим делам и посадский человек Ульян Антилов. Да как возвращались уже, в пятидесяти верстах ниже Синбирска, настигли нас в легких челнах донские казаки. А было их до ста человек. Ухватили нас, повезли к устью Усы. А там был их походный атаман, детина огромный и суровый… Силища в нем, сам зрил воочию, как он…

— Каким именем звался тот атаман? — прервал восхвалительные слова мужика нетерпеливый дьяк, делая на бумаге пометки, чтобы опосля передать этот разговор воеводе.

— Казаки кликали его Ромашкою Тимофеевым, — вспомнил мужик. — Нам повелели сидеть в сторонке у костра, ждать атаманова расспроса. Мы сидели смирно. Да из их разговора слышали, что сам головной атаман Степан Разин…

— Говори: «вор и изменник Стенька Разин», — подсказал дьяк и сурово глянул на смутившегося мужика.

— Да, так… Стенька Разин, — замотал головой Мишка Ушаков, — стоит под Самарой, а самаряне-де своровали и свой город ему сдали без всякого будто сражения. Иные казаки…

— Говори: «воры и разбойники», — вновь надоумил мужика дьяк.

— Да, так… Те воры, казаки-разбойники говорили: «Вот, дескать, кабы так же атаману поклонились бы стрельцы да посадские Синбирска да Казани, то и к Москве дошли бы скоро!».

— Еще что в воровских умыслах успели выведать? — спросил дьяк Ларион, видя, что мужики переглянулись, не зная, что им еще сказать этому неприступному воеводскому любимчику.

— Как же! Вспомнил! — заволновался мужик помоложе, Юшка Карандашев. — Еще один из казаков-воров-разбойников говорил, что вор-изменник Стенька Разин хочет быть непременно под Синбирском на Семен день![123] Да, аккурат на Семен день, сказывал. И того ж часу намеревается приступить к городу, чтоб успеть взять город до прихода воеводы Урусова, о котором наслышаны в Самаре, якобы он с сильным войском стоит под Казанью, а может, идет уже сюда…

Дьяк открыл ящик стола, отсчитал десять новгородок, отдал мужикам за радение к службе великому государю и отправил, велев спешно позвать посадского человека Ульяна Антипова, да тот, женка сказала, уже парится с дороги в бане.

Рано поутру, придя в приказную избу пред очи воеводы князя Ивана Богдановича, сумрачный, чем-то крепко обиженный Ульян повторил почти то же, что и дворовые мужики Горского, лишь добавил, что бежали они ночью от казаков. Бежали лесом, убоявшись, что их засадят гребцами на струги.

— У меня дома, батюшка воевода, женка приболела, грудью мается… Как день — ничего себе, дышит баба, а ляжет в кровать вздремнуть — свистит у нее внутрях, кашлем заходится… А теперь я взял подряд у земского старосты изготовить сколь смогу двадцативедерных кадей. Так ты, воевода-батюшка, отпусти меня к той работе. Был, правда, с нами еще какой-то справно одетый мужик, может, из Самары кто бежал из детей боярских, но наряду схож, лицо у него повязано тряпкой, один глаз виден. Но он не сказывал о себе ни слова, а в Синбирске невесть куда делся… Может, он знает больше, чем мы, мужики глупые…

— Иди, иди, — поспешно махнул рукой на посадского воевода, вспомнив, что Кривого он принял у себя в хоромах поздним вечером один, даже дьяку не доверился, потому как Кривой клял всех дьяков и подьячих ворами и изменниками. Воевода решил определить его в тайные ярыжки, чтоб слухи и вести носил только ему и в собственное ухо… Иван Богданович встал у окна, задумавшись, пока дьяк Ларион, кашлянув в кулак бережно, изрек за спиной:

— Надо бы великому государю отписать…

Воевода прошелся от окна к столу, рассеянно поворошил старые бумаги, двинул их на край.

— Отпиши сам, о чем поведали мужики… я от себя малость добавлю, как начало будет готово.

Дьяк заскрипел пером, то и дело клоня голову с плеча на плечо, будто его сзади за волосы кто таскал. Когда кончил писать, поднял на воеводу выжидательный и чистый взгляд ясных голубых глаз.

— Чем кончил? — спросил, остановившись около стола и наблюдая за работами в кремле присланных с посада плотников. — Зачти предложение…

— «Чтоб ему, вору Стеньке, взять город Синбирск до прихода кравчего и воеводы князя Петра Семеновича Урусова с ратными людьми». Гоже так?

— Добро. Теперь пиши наше слезное увещевание ускорить приход князя: «И только, государь, замешкаютца твои, великий государь, полки, чаять от него, вора, под Синбирском великой беды, потому что в Синбирску, в рубленом городе один колодезь, и в том воды не будет на один день! А кравчий и воевода Петр Семенович Урусов из Казани и стольник князь Юрий Никитич Борятинский с Саранска с ратными людьми в Синбирск августа на двадцать седьмое число не бывали». Прописал? Что, пальцы сводит? Ну ин покрути ими малость. Пропиши с моих слов, что от посадских здешних людишек чаять нам большого опасения, смотря на низовые города, которые вору Стеньке сдаются без супротивления. А еще пропиши великому государю, что мы, стрельцы московские со своими командирами, синбирские добрые люди, сядем в кремле в крепкую осаду и будем стоять намертво… Ты пиши, а я покличу нарочного, кто в Москве свычен как дома. — И выглянул из двери. — Эй, подьячий! Покличьте нарочного в Москву из приказа Васьки Бухвостова кого ни то! Живо!

Молоденький светловолосый писаришка вскочил с лавки у крайнего стола, мотнул головой в поклоне и побежал звать.

Через двадцать минут явился стрелец, высокий, уверенный в себе, при сабле, с ружьем за спиной, а бердыш оставил в приказной горнице. Назвался Варфоломейкой, поклонился воеводе.

— Бери вот пакет да вези в приказ Казанского дворца. Отдашь в руки либо боярину князю Якову Никитичу Одоевскому, либо думному дворянину Лариону Дмитриевичу Лопухину. А случится так, что этих не будет, отдашь дьяку Федору Грибоедову или дьяку Петру Самойлову. Уразумел? Да чтоб не мешкал в дороге по кабакам, отписку привезешь ко мне из Москвы за четвертым сентябрем, не позднее! Я знаю, сколь туда ден ехать.

— Не изволь беспокоиться, князь воевода Иван Богданыч. В тот же день и явлюсь в приказ, как велено… ежели жив буду. По смутному времени шалить сызнова в глухих местах начали.

Выпроводив нарочного, воевода взгрустнул:

— Теперь ждать, кто кого у Синбирска опередит…

— Все во власти Господа, — перекрестился на эти слова дьяк. — Так уж на Руси получается: под кем лед трещит, а под нами ломится.

Воевода вспомнил погибших уже государевых наместников от Астрахани и до Самары, тоже перекрестился.

— Кто на Москву едет пировать, а нам садиться в осаду горевать… Слышь, Ларька, пошли еще нарочного к князю Юрию Борятинскому в Саранск, чтоб поспешал нам на выручку! Который промешкает, то через мое слово великий государь напомнит ему старый закон, что простолюдин за свою вину платит головою, а князь — уделом!

Дьяк Ларион поклонился и снова заскрипел пером, сочиняя послание к воеводе Борятинскому.

— Кто кого у Синбирска опередит? — чуть слышно шептал князь воевода Милославский и с мольбой во взоре глянул на иконостас: лик Иисуса Христа в золотом окладе сверкал за горящей лампадой…