Самарская вольница. Степан Разин.

* * *

Митька Самара отпустил из объятий полноватую Ксюшу, подхватил на руки обоих сынов и качнул их, по очереди, уже далеко не младенцев, словно взвешивая на пробу.

— Ого, дитятки, отяжелели без родителя! Чай, матка старается, пирогами откармливает вас, а?

— Да где там! Откормишь их, как же! Всеми днями, пострелята, что угри, в Волге бултыхаются. — Ксюша заглядывала в лицо мужа, словно распознать хотела, тяжко ли было родимому в походе, словно не верила, что он воротился из сражения без заметной порчи…

— Все обошлось, Ксюша, не взяла меня ни стрела калмыцкая, ни пуля казацкая, с казаками, слава Богу, не сошлись на ратном поле. Ну, ведите, сыны, в избу. Погляжу, как вы хозяйство отцовское держите. Не раскидали мой инструмент? — Митька положил тяжелые ладони на русые вихрастые головы сыновьям, и они пошли домой, протискиваясь сквозь расходившуюся в разные стороны от пристани толпу. Да и каждый из вернувшихся стрельцов — тут уж не до разговоров друг с другом! — торопился отмыться в бане, отобедать в кругу семьи, потом уж с разговорами сосед пойдет к соседу… В этакой сутолоке никто и не приметил, как бочком берега, крадучись вдоль причаленных у пристани барок и плотов, вслед за стрелецкими стругами, прошел и затерялся среди десятков здешних челнов еще один. А если кто мельком и видел, то решил, что приехал кто-нибудь из работников с откупных рыбных юрт с реки Самарки или с устья, не близкого от города Безенчука.

Неподалеку следом за Митькой Самарой в окружении семьи шел улыбающийся, сам не верящий происходящему Никита Кузнецов, шею которого обвила ручонками старшенькая Малаша. Параня во все глаза разглядывала статного мужа, прижимала к груди маленькую еще Маремьянку, а слева от отца, стараясь казаться солидным, важно шагал с широким от радости ртом сын Степашка.

Расставаясь на углу, Митька обернулся, махнул рукой Никите, подмигнул и озорно крикнул:

— Легкого тебе пару, сосед! Смотри, чтоб Параня на радости и с великого нетерпения до смерти не заобнимала! Бабьи руки, брат Никита, пострашнее калмыцкого аркана, саблей не отсечешь!

Никита засмеялся, Параня, пыхнув румянцем на полных щеках от намека, отмахнулась от озорного Митьки:

— Что ж это — до смерти! Чать он у меня разъединственный, его жалчее себя. Вишь, как его басурманская пуля поранила в прошлый раз? Малость не до смерти стрельнули, нехристи! Должно, Господь спас да мои молитвы…

А вечером, когда отговорили о своем, когда узнали о загадочной и дикой по жестокости гибели Аннушки Хомутовой, не сговариваясь, сошлись десятка два самых близких сотнику стрельцов на его пустом подворье. Из сенец вышла убитая горем сухонькая Авдотья, теща Михаила. Где он сам — никто в толк взять не мог! Неужто с горя куда забежал? Да нет, сказала заплаканная Авдотья, он еще и вовсе к дому не являлся.

Ивашка Чуносов, медлительный, расхаживая у крыльца на кривых ногах, задумчиво поскреб ногтями затылок под высокой стрелецкой шапкой, развел руками:

— Я уже раз пять спосылал сюда своего сорванца Алешку, а хозяина все нет да нет!

Никита Кузнецов жесткими пальцами вдруг крепко стиснул руку Митьки Самары, сказал с явным замешательством:

— Стойте-ка, братцы! Да ведь когда мы со стругов сошли, к сотнику подошел ротмистр Воронов! Кажись, он позвал его к воеводе для доклада…

— Точно! — вспомнил и Ивашка Чуносов. — При мне было! Михаил еще пошутил, что и на купола не дали перекреститься…

— Так что же, выходит, он у воеводы? Ну и дела-а лихие, братцы, скажу я вам, мне это весьма не по нутру! Что-то тут негоже случилось… Нас упреждал беречься воеводских подслухов, а сам в капкане!

— Да уж куда бы хуже ваши дела, стрельцы! Сотники неведомо где сгинули, да и живы ли, а вы как тараканы по баням да по углам расползлись! — Этот голос словно с неба упал, злой и громкий, от которого все невольно вздрогнули: темень кругом, забор, над головами тучи.

Никита, которому голос показался вроде бы знакомым, нетерпеливо отозвался:

— Выдь в круг! Чего, как тать, из тьмы черное лихо нам вещаешь! Коли друг, иди ближе, а если вражина воеводская… — Он сухо щелкнул взведенным курком пистоля.

— Не балуй пулями, Никита. — От забора отделился высокого роста человек, подвижный, в стрелецком кафтане, сабля на боку длинная, по росту стрельцу, напомнила Никите кизылбашскую адамашку. Сняв шапку, человек всем низко поклонился, спросил:

— Неужто так облик мой переменился, что не враз признаете, братцы? Вот диво…

Никита шагнул встречь гостю, взял его за локоть, повернул к свету от выглянувшей из-за тучи луны. Увидел сухощавое чернобородое лицо с казацкими усами и знакомый орлиного профиля нос. Темные глаза смотрели с дерзким вызовом, на лбу три черточки-шрама…

— Игнашка! Братцы, не может быть! Митька, поглядь на твоего крестника, воеводского колодника Волкодава! Ишь, усы вниз опустил, так и не враз во тьме признаешь. О твоих делах в Саратове мы хорошо наслышаны, — притишил голос, спросил: — И вправду ты в город привез прелестное письмо от атамана Разина? Неужто и в Самаре от атамана с тем же письмом? — Никита присунулся вплотную к улыбающемуся Игнату Говорухину.

— Да, стрельцы! Послан я от батьки атамана, как зовут его донские казаки в передовом его отряде, где за походного атамана Ромашка Тимофеев, которого ты, Никита, помнишь, наверное? — И Говорухин тихо рассмеялся, видя, как у Никиты взметнулись брови под шапку, — еще бы ему не помнить своего спасителя из кизылбашского плена! — И не один я приехал в город, а с иными атамановыми людьми собрать вести о городе, с вами потолковать.

Стрельцы возбужденно заговорили между собой, Митька Самара, подойдя поближе к Игнату Говорухину, улыбнулся старому знакомцу с понятной радостью: неспроста объявился Волкодав! Быть в Самаре скорой драке, всем памятен давний разговор Говорухина с воеводой Алфимовым у паперти собора!

— Где же теперь Ромашка Тимофеев? — уточнил Митька Самара, словно что-то уже прикидывая про себя.

— Ниже Самары встал, дает людям роздых — гнались за стрелецким головой Давыдовым до самых переволок на Волге, едва настигли. Кто был при нем и супротивничал, побили, иных похватали. А сам голова, похоже, ушел в Синбирск, не опознали среди взятых. Ну так что, стрельцы, войдем в избу, покудова сотника нет, да прочтем письмо Степана Тимофеевича? Потом и поразмыслим, что да как творить будем?

С молчаливого дозволения Авдотьи вошли в избу с закрытыми ставнями, засветили свечку. Никита ради бережения оставил Ивана Неляя и четверых стрельцов на подворье, наказав крикнуть сполох, случись явиться кому незвано.

— Кто, не сказавшись, с доглядом сунется, глушите и волоките в дом для спроса, — добавил Ивашка Чуносов, вспомнив, как сам пытался изловить на этом же подворье убийцу Аннушки.

— Это уж точно, — негромко сказал Митька Самара, — ежели наших сотников побрал воевода, то и за нами своих ярыжек непременно снарядил доглядывать. Глядите, чтоб не накрыли нечаянно…

Когда сели к столу, Игнат Говорухин вынул из потайного места — голенища сапога с тайным прорезом под заворотом — туго сложенный лист, развернул: это было то же письмо, какое саратовский воевода читал стрелецким командирам. Когда Игнат дошел до слов: «А вы бы в своих городах воевод да с ними приказных собак побивали. А стрельцам всех начальных людей — голов и сотников — вешать да между себя кого похотят обирать атаманами. Да и посадскому понизовому люду сотнями обирать атаманов и есаулов, кто люб, и жить по-казацки», — опустили головы стрельцы, призадумались. Никита заговорил первым:

— Думается мне, что в атаманы лучше нашего сотника Хомутова и выбирать некого. Он с нами заедино встанет!

— Да и сотник Пастухов от своих стрельцов не отвернется, — зыркнув из-под нависшего бугристого лба глубоко посаженными глазами, высказал догадку пятидесятник Федька Перемыслов. — А ведь и наш сотник, братцы, от воеводы не вышел! Я только что был в его избе, там два его сына и женка, как сычи, сидят нахохленные: какая радость, коль родитель пропал! Ходил старшой Иван к приказной избе, а тамошние караульные рейтары Данилки Воронова сказали, что ваш-де родитель все еще у воеводы на беседе о делах понизовых… С тем Ивашка и отошел прочь.

— Ночь давно на дворе, какая такая беседа беспрестанная, — проворчал Митька Самара. — И глупому понятно: похватал их воевода по злому навету.

— Что же делать, стрельцы? — Еремка Потапов, ссутулив крупные плечи, мял в руках снятую шапку. — Надобно искать сотников, чтоб не было поздно опосля. — В своем городе и у робкого Еремки смелости прибавилось, да и жаль добрых командиров!

Ивашка Чуносов вскочил с лавки, засуетился надевать шапку.

— Пошлем кого-нибудь на дом к дьяку приказной избы Брылеву с подношением. Он-то знает все, что творится у воеводы. Я могу сходить с кем ни то.

Никита, тоже вставая на ноги, напомнил:

— Ворота кремля по приказу воеводы Алфимова на ночь закрывают теперь, пройти не дозволит рейтарская стража, она только своего маэра слушает.

— Ну тогда подьячий Ивашка Волков живет в городе! — хлопнул шапкой по колену Митька Самара. — Давайте к нему торкнемся в дом!

— Подьячего кто-то прикончил неведомо из-за чего, — пояснил огорошенным стрельцам пушкарь Чуносов. — Вслед за убийством Аннушки Хомутовой, после нападения калмыков на город. В овраге за Вознесенской слободой нашли его труп… Допытаться можно, пожалуй, у стрелецкого пятисотенного дьячка Мишки Урватова. Но дьячок любит поднос со хмельным питьем, да не простого пива, а крепкого вина.

— Я по дороге прихвачу. — От нетерпения что-то предпринять для вызволения из беды своего кума и командира пошел к двери Никита Кузнецов, глянул на Игната Говорухина, снова обратился к стрельцам: — Так что порешим, други? Приемлем атамана Степана Тимофеевича на поганую воеводскую голову? Чтоб нам не жить в вечном страхе, вдруг да и на нас косо глянет Ивашка Алфимов да потянет в Разбойный приказ безвинными, а?

— Приемлем атамана, — негромко, но дружно отозвались стрельцы. Митька Самара присоветовал, обращаясь к Игнату Говорухину:

— На ночь схоронись со своими казаками понадежнее и прелестное письмо схорони. Со светом ударим сполох, на весь город тогда письмо зачитаем! По сполоху нам в помощь надо через твоего братца Проньку да дружка верного Ромашку Волкопятова оба посада поднять и сватажить с подсобным оружием, вместе на клятого воеводу встанем. Хорошо бы и к бурлакам кого верного послать!

— К бурлакам я сам загляну, — пообещал Игнат Говорухин. — Мало кто из них к былому посадскому старосте со своими нуждами не приходил. Есть и верные мужики… Ну, за дело и до рассвета, други! Сойдемся у приказной избы пощекотать ребрышки Алфимову…

— Звонаря слободской церкви Трифона упредить бы, чтоб по сигнальному выстрелу ударил сполох и поднял посады, — посоветовал Никита Кузнецов, стараясь предусмотреть все возможное перед столь важным делом. — Ну, пошли к делу, братцы, и Господь нам помощник в праведном помысле…

К дому Мишки Урватова близ наугольной у реки Самары башни пришли уже под переклик первых петухов. Торкнулись в закрытые ворота, потом перемахнули через невысокий забор, стукнули в ставню. Вскоре из сенцев послышался хриплый со сна, явно испуганный голос хозяина:

— Кто в такую темень, а?

— Отопри, Мишка, свои пришли, — негромко сказал Никита.

— Кто ж свои? Свои-то засветло ходят, а по ночам шатучий народец бродит! Идите добром, а то пистоль возьму и стрельну! — пристращал дьячок, хотя никакого пистоля в доме у него и в помине не бывало. — Ушли вы ай нет?

— Да не полошись ты, как наседка перед коршуном, — засмеялся Никита и назвал себя. — А со мною Митька Самара да Ивашка Чуносов. Какие же мы тати ночные? Тати с ножами по переулкам шастают, а мы штоф вина крепкого с собой захватили. Днем-то все по родным, теперь вот и по добрым знакомцам пошли гулять до рассвета. Отопрешь, аль мы к другому кому торкнемся?

Штоф отпирал и не такие солидные запоры, какие были на двери дьячка. Громыхнула щеколда, на пороге появился сам хозяин в кафтане, накинутом поверх исподнего. Не выходя под лунный свет, дьячок широко улыбался нежданным гостям, зашмыгал чувствительным к вину носом, пригласил:

— Входите, стрельцы, входите! Со счастливым возвращением вас. Хозяйку я вздымать с перины не буду, пущай лежит, все едино вина она не приемлет, сказывает баба, будто и одного меня для разорения дома вполне достаточно от сатаны… Я сам на стол поставлю, что сыщется под руку.

Прошли, перекрестились на икону в темном углу без лампадки, вернее, лампадка была, но, видно, зажигали ее по великим праздникам, сберегая лампадное масло, распахнули кафтаны, но снимать не стали, присели к столу, старому, в длинных темных трещинках. Пушкарь Чуносов разлил, себе поменьше, хозяину побольше, сказав, что они давно уже гуляют, а он еще свеж. Выпили за благополучное возвращение к дому, закусили капустой и резанной колечками редькой. Стрелецкий дьячок склонил длинную голову к плечу, пригладил на острой макушке взлохмаченные густые волосы, протянул к Ивашке пустую кружку. Чуносов плеснул от доброго сердца. Шмыгнув влажным носом, дьячок усмехнулся и с хитринкой полюбопытствовал, перекатывая кружку в пальцах:

— А ведь по делу пришли, стрельцы, ась? Угадал ведь?

— Угадал, Мишка, угадал! Твоей ученой головой да не угадать наши мужицкие задумки, — польстил Никита. — Опечалились стрельцы — куда подевались их сотники? Ушли воеводу повидать, а словно отправились к водяному царю бессрочно служить. Возможно ли такое, а? Тебе-то наверняка ведомо, где сотники?

Дьячок торопливо опрокинул в рот вино, крякнул, ухватил из капусты моченое яблоко, сунул в рот с изрядными потерями в зубах, прожевав, кивнул, соглашаясь с печальным Никитой:

— Батюшка воевода, уличив сотников, по тайной посылке своего доводчика, в измене великому государю и царю Алексею Михайловичу, повелел взять их под сильный караул. А прежде того в Разбойный приказ отослал отписку с показанием их провинностей в измене. Своими глазами видел отписку, когда в приказной избе ее набело переписывали. Напуганные писчики в страхе шептались, кому строчить, и каждый норовил избавиться от нее, пока дьяк не прикрикнул строго. — Мишка в третий раз протянул к пушкарю кружку, и тот, не скупясь, налил едва не доверху. Митька Самара терпеливо дождался, когда опьяневший враз Мишка Урватов не изжевал очередное пахучее моченое яблоко, тронул его за дырявый локоть исподней рубахи, не давая упасть головой на стол, поторопил с рассказом:

— А теперь где они оба?

— К-кто они и где? — дьячок повел мутными глазами вокруг, приметил недопитый штоф на столе, вспомнил: — А-а, где сотники ваши, да? Да в губной избе сидят. Мишка Хомутов крепко по голове бит, потому как за саблю ухватился и хотел воеводу покрошить в капусту, заместо вот такого моченого яблочка, какие у меня в бочке… Пастухова в кулаки рейтары взяли, зачем на воеводу тако же кинулся бить… Теперь кат Ефимка, должно, тешится, из сотников признание в измене выколачивает… Ивашка, булькни еще в кружку, что-то в голове смутно… А потом с теми сотниками, думаю… — Мишка неуверенно поднес кружку ко рту, ухватил ее длинными губами, опрокинул…

Что будет потом с сотниками, стрельцы и без упавшего головой на стол дьячка хорошо знали. Загасив свечку, чтоб не учинилось в доме пожара, они оставили уснувшего Мишку Урватова и вышли на улицу, под слабый лунный свет, огорченно переглянулись, как бы спрашивая друг друга, а что же теперь? Как вызволить обреченных на гибель сотников?

— Вот так дела-а, братцы! — выдохнул протяжно и горестно Никита и кулаком погрозил в сторону кремля. Лих ты, воевода, разрази тебя гром на кусочки! Надо же, обе сотни враз без командиров оставил! Разве что теперь…

— Да, Никита! Нам остается как можно скорее поспешать пятидесятников Аникея Хомуцкого и Алешку Торшилова упредить, чтоб схоронились от воеводских ярыжек понадежнее, — предложил Митька Самара, догадавшись, о чем подумал его дружок. — А то и им та же участь поутру выпадет… На рассвете соберемся обеими сотнями и пойдем к Алфимову в кремль. Посмотрим, что запоет долгоносый упырь перед такой силой!

— Верно! — рубанул рукой по воздуху Никита Кузнецов. — Коль добром не отпустит командиров — ударим сполох и силой грянем на воеводу и его рейтар! Позрим, чей верх выйдет. Начнем сражение, тут к нам и Ромашка Тимофеев не замедлит поспешить на добрую выручку со своими стругами. А теперь по домам да не дремать, братцы, слушать, чтоб воевода не начал нас по одному брать, — тут же палите из пищалей, знак давайте, а все мы будем сбегаться к тому подворью.

— Да уж не до сна, как курам на насесте, — ответил задумчиво пушкарь Чуносов и добавил: — Мне бы с подручными до сражения в свою башню попасть, к родимым пушечкам. Вот чертов маэр, ухватил кремль в свои руки, а ты голову ломай… Ну, ино утро вечера мудренее.

Таясь от возможного подгляда воеводских ярыжек, пошли к дому ближнего пятидесятника Хомуцкого. Город, казалось, спал без малой тени беспокойства за свою участь, лишь редкие собаки провожали поздних прохожих, и стрельцов в том числе, полусонным брехом из-за крепко запертых ворот.