Черная книга.

Глава 14. Все мы ждем Его.

Все мы ждем Его. Все мы уже много сотен лет ждем Его. Кто-то из нас, не в силах больше выносить вид толпы на Галатском мосту, грустно смотрит на свинцово-синие воды Золотого Рога; кто-то подбрасывает дрова в печку, пытаясь хоть чуть-чуть согреть свою каморку в бедном квартале у крепостных стен; кто-то поднимается по бесконечно длинной лестнице греческого дома на задворках Джихангира; кто-то, коротая время до встречи с друзьями в мейхане маленького анатолийского городка, разгадывает кроссворд из стамбульской газеты; кто-то мечтает о том, как улетит куда-нибудь на самолете, фотография которого напечатана в этой газете, или войдет в ярко освещенную гостиную и обнимет прекрасную женщину, – и при этом все мы ждем Его. И когда мы печально бредем по грязным тротуарам, держа в руках кульки из читаных-перечитаных газет, или пакеты из самого дешевого полиэтилена, от которого яблоки пахнут синтетикой, или тяжелые авоськи, ручки которых глубоко врезаются в пальцы и ладони, оставляя на них фиолетовые следы, – мы тоже ждем Его. Все мы ждем Его, когда в субботу вечером возвращаемся домой из кино после фильма об увлекательных приключениях мужчин, всегда готовых разбить оконное стекло или расколотить бутылку, и невероятно красивых женщин; или из публичного дома, после совокупления с проституткой еще острее ощущая одиночество; или из мейхане, где жестокие приятели потешались над какой-нибудь нашей маленькой странностью; или от соседей, где не удалось даже толком послушать радиоспектакль, потому что дети никак не желали укладываться спать и шумели. Одни говорят, что впервые Его увидят на темной улочке окраинного квартала, где малолетние хулиганы перебили все фонари из рогаток; другие – что это произойдет перед лавками грешников, торгующих лотерейными билетами, журналами с голыми женщинами, игрушками, табаком, презервативами и прочей ерундой. Но где бы Его ни заметили впервые: в котлетной лавке, где маленькие дети по двенадцать часов в день месят фарш; или в кинотеатре, где тысячи глаз, горящих общим желанием, превращаются в один; или на зеленом холме, где безгрешных, словно ангелы, пастухов завораживают своим колдовством кладбищенские кипарисы, – никто не сомневается, что счастливец, узревший Его первым, сразу узна́ет, кто перед ним, и тут же станет ясно, что ожидание, долгое, как вечность, и короткое, словно миг, закончилось и пришло время спасения.

Коран открывает эту тему лишь тем, кто умеет его читать (см. 97-й аят суры «Аль-Исра»[91], 23-й аят суры «Аз-Зумар»[92], где говорится, что Аллах ниспослал Коран как книгу со сходными, повторяющимися частями, и др.). Через триста пятьдесят лет после ниспослания Корана Мутаххар ибн Тахир[93] написал в книге «Начало и история», что единственное свидетельство по этому вопросу – слова Мухаммеда, которые очевидцы, слышавшие их, сохранили в хадисах: «Тот, чье имя, облик и дела похожи на Мои, укажет путь». Еще через триста пятьдесят лет Ибн Баттута[94] поместил в свою книгу краткий рассказ о том, как шииты готовились торжественно встретить Его появление в подземелье мавзолея Хаким-уль-Вакт, что в Самарре[95]. Прошло еще тридцать лет, и писец Фируз-шаха[96] записал со слов своего повелителя, что на желтых от пыли улицах Дели Его прихода ждут тысячи несчастных, уверенных, что знают тайну говорящих о Нем букв. Примерно в то же время Ибн Хальдун, подвергнув исследованию хадисы, в которых говорится о Его приходе, и очистив их от шиитских искажений, остановился в своем труде «Мукаддима»[97] на другом обстоятельстве: вместе с Ним придет Даджаль, Шайтан, или, в понимании европейцев, Антихрист, – и в Судный день, в день спасения, Он убьет Даджаля.

Удивительно, что кто бы ни размышлял о великом Спасителе, кто бы ни пытался представить себе встречу с Ним – будь то мой уважаемый читатель Мехмет Йылмаз, написавший мне из далекого анатолийского городка, или за семь столетий до него Ибн Араби, изложивший свои мысли по сему поводу в книге «Феникс», или философ аль-Кинди[98], тысячу сто одиннадцать лет назад увидевший во сне, как Он во главе спасенных Им людей отвоевывает у христиан Константинополь, или девушка-продавщица, которая через много-много лет после того, как этот сон сбылся, мечтала о дне Его пришествия, сидя в галантерейной лавке в одном из переулков Бейоглу среди катушек, пуговиц и нейлоновых чулок, – никто не мог представить себе Его лицо.

А вот Даджаля мы представляем себе очень легко. Аль-Бухари в «Истории пророков» говорит, что Даджаль одноглазый и рыжий, а в «Хадже» добавляет, что на лице у него написано, кто он такой; по мнению ат-Таялиси[99], у него толстая шея, а Ходжа Низамеддин-эфенди, живший тысячу лет спустя в Стамбуле, сообщает в своей книге «Монотеизм», что Даджаль красноглаз и костляв. Когда я был еще начинающим журналистом, газета «Карагёз», весьма популярная в Анатолии, печатала комиксы о приключениях турецкого воина, и там Даджаля изображали с перекошенным ртом. Наш герой соблазнял красавиц еще не завоеванного Константинополя и, придумывая невероятно хитрые уловки (некоторые из них предлагал художнику я), боролся с Даджалем – широколобым, большеносым и безусым. Единственное произведение, автор которого смог создать в противовес Даджалю, заставляющему наше воображение работать с такой силой, живой и яркий образ Его, Того, Кого все мы так ждем, это «Le Grand Pacha»[100] доктора Ферита Кемаля[101]. Кое-кто считает, что эта книга потеряна для нашей литературы, ибо написана была по-французски и опубликовать ее автор смог только в Париже в 1870 году.

Но исключать на подобном основании из нашей литературы единственное произведение, в котором Он описан столь живо, так же неправильно, как утверждать с чувством уязвленной гордости, по примеру некоторых публицистов из журналов вроде «Шадырвана»[102] и «Бююк Догу»[103], что глава «Великий инквизитор» романа русского писателя Достоевского «Братья Карамазовы» списана с маленькой брошюры Ферита Кемаля. Рассказы о литературных сюжетах, кочующих с Востока на Запад или с Запада на Восток, неизменно наводят меня на следующую мысль: если обитель снов, называемую нами миром, можно уподобить зданию, в которое мы неожиданно для самих себя забрели, словно сомнамбулы, то литературы разных народов позволительно сравнить с часами, висящими на стенах в комнатах этого здания, где нам так хочется чувствовать себя как дома. И тогда:

1) Глупо утверждать, что одни часы, тикающие в комнатах дома снов, показывают время правильно, а другие – нет;

2) Столь же глупо говорить, что какие-то из хронометров отстают от прочих на семь часов, ибо по той же логике они могли убежать на пять часов вперед;

3) Если через некоторое время после того, как одни часы покажут без двадцати пяти десять, то же самое сделают другие, глупо делать вывод, будто вторые часы подражают первым.

За год до того, как Ибн Араби, автор более двухсот суфийских книг, побывал на похоронах Ибн Рушда в Кордове, он жил в Марокко и писал книгу, на которую его вдохновил содержащийся в суре «Аль-Исра», упомянутой мной выше (наборщик, если мы сейчас вверху колонки, поправь на «ниже»!), рассказ (или сон) пророка Мухаммеда о том, как он был перенесен ночью в Иерусалим, а затем поднялся по лестнице на небо и увидел во всех подробностях рай и ад. В упомянутой книге Ибн Араби рассказывает, как вместе с провожатым путешествовал по семи небесам, о том, что там видел и о чем беседовал со встреченными там пророками; причем в год написания книги (1198) ему исполнилось ровно тридцать пять лет. Говорить на данном основании, будто девушка по имени Низам, явившаяся ему в видениях, «правильная», а Беатриче – «неправильная» или что Ибн Араби и его книга – «правильные», а Данте и «Божественная комедия» – «неправильные», значит совершать глупость, обозначенную мной номером 1.

Философ из Андалусии Ибн Туфейль еще в XII веке написал книгу о том, как мальчик, попавший на необитаемый остров и вскормленный ланью, познаёт природу, ее предметы и явления, море, смерть, небо, «божественные истины» и долгие годы живет в одиночестве. Утверждать, будто Хай ибн Якзан, герой этой книги, на шестьсот лет опередил Робинзона Крузо или что Ибн Туфейль на шестьсот лет отстал от Даниеля Дефо (тот ведь значительно подробнее описал вещи и орудия Робинзона), – это пример глупости номер 2.

В марте 1761 года, в пятницу вечером, к шейх-уль-исламу султана Мустафы III Хаджи Велийуддину-эфенди пришел один его болтливый друг. Увидев в кабинете великолепный шкаф, гость ни с того ни с сего непочтительно заявил: «Ходжа[104], у тебя в шкафу, должно быть, такой же беспорядок, как и в голове!» В ответ Велийуддин-эфенди, испытав приступ внезапного вдохновения, стал сочинять длинное месневи, в котором доказывал, что и в голове у него, и в великолепном ореховом шкафу армянской работы с двумя дверцами, четырьмя отделениями и двенадцатью выдвижными ящичками все пребывает в полнейшем порядке. Развивая сравнение, автор месневи утверждал, что в нашем разуме, словно в шкафу, тоже есть двенадцать «ящичков», в которых хранятся понятия о времени и месте, цифры, записи и всякие мелочи, которые мы сегодня называем «причинно-следственными связями», «сущим» и «необходимостью». До публикации знаменитого труда немецкого философа Канта, в котором тот перечислил двенадцать категорий чистого разума, оставалось еще двадцать лет, но вывод о том, что Кант подражал Велийуддину-эфенди, был бы примером глупости номер 3.

Думаю, что, если бы доктор Ферит Кемаль, так ярко описавший Его, великого Спасителя, которого мы все ждем, узнал, что через сто лет соотечественники будут говорить о нем подобные глупости, он не удивился бы, поскольку и при жизни всегда был окружен безразличием и забвением, обрекавшими его на безмолвие сна. Сегодня я могу лишь попытаться представить себе его лицо, которое никогда не видел на фотографиях, – и оно кажется мне призрачным лицом лунатика. Он был наркоманом. Об этом мы знаем из пропитанной презрением книги Абдуррахмана Шерефа «Новые османы и свобода»; еще там написано, что и многих своих парижских пациентов доктор пристрастил к опиуму. В 1866 году – да-да, за год до второй поездки Достоевского в Европу[105] – доктор Ферит Кемаль, томимый неясным чувством протеста и жаждой свободы, уехал в Париж. Издававшиеся в Европе газеты «Хюррийет» и «Мухабир»[106] опубликовали несколько его статей, но потом, когда младоосманы[107] стали договариваться с Дворцом и один за другим возвращаться в Стамбул, он остался в Париже. Затем его след теряется. Судя по тому, что в предисловии к своей книге он упоминает об «Искусственном рае»[108] Бодлера, доктор, вероятно, читал и весьма мной ценимого де Квинси[109]; может быть, Кемаль и сам экспериментировал с опиумом. Однако на тех страницах, где речь идет о Нем, невозможно найти следы этих опытов, – напротив, там видна строгая логика, в которой сегодня мы так нуждаемся. Чтобы поговорить об этой логике и познакомить молодых патриотически настроенных офицеров наших вооруженных сил с изложенными в книге «Le Grand Pacha» убедительнейшими мыслями, я и пишу эту статью.

Однако желающий понять его логику должен сначала окунуться в атмосферу произведения доктора Ферита Кемаля. Для начала представьте себе тонкую, всего в девяносто шесть страниц, книгу в синей обложке, отпечатанную в 1870 году издателем Пуле-Маласси на плотной бумаге. Иллюстрации принадлежат французскому художнику де Тенниэлю, и город, изображенный на них, похож скорее не на Стамбул того времени, а на нынешний, с каменными зданиями, тротуарами и мощенными брусчаткой улицами. Представьте себе рисунки тюремной камеры, напоминающей не столько каменные мешки былых времен, сколько современные бетонные крысиные норы, и орудий пытки, которые выглядят тоже очень современно.

Книга начинается с описания полуночи на одной из стамбульских улочек. Стоит тишина, слышно лишь, как стучат по мостовой палки ночных сторожей да доносятся откуда-то из дальнего квартала завывания дерущихся собачьих стай. Из забранных решетками окон деревянных домов не просачивается ни лучика света. Еле заметный дым, идущий из печной трубы, смешивается с легчайшим туманом, опустившимся на крыши и купола. И в глубоком безмолвии вдруг раздается звук шагов. Эти шаги, словно нежданная радостная весть, доносятся до всех, все их слышат: и те, кто, надев один халат на другой, собирается ложиться в холодную постель, и те, кто уже видит сны, укрывшись грудой одеял.

На следующий день – солнечный праздник, так непохожий на минувшую тоскливую ночь. Все узнали Его, все поняли, что Он – это Он, что пришел конец невзгодам, которые, как казалось в минуты отчаяния, продлятся вечно. Играла музыка, кружились карусели, мирились старые враги, детвора уплетала засахаренные яблоки и конфеты-тянучки, мужчины и женщины веселились и танцевали – и Он был среди них, вместе со всеми. И похож Он был больше не на Спасителя, шествующего среди несчастных, которых поведет к светлым дням, от победы к победе, а на старшего брата, гуляющего с младшими. Однако на челе Его появлялась порой какая-то тень, тень сомнения, размышления, предчувствия. И вот в один из таких моментов, когда Он шел, задумавшись, по улицам, Его схватили люди Великого Паши и бросили в холодную каменную темницу. В полночь к узнику явился со свечой сам Великий Паша и говорил с Ним до утра.

Кто таков этот Великий Паша? Я не буду называть имя этого весьма своеобразного человека, ибо мне, как и автору книги, хочется, чтобы читатель сам ответил себе на данный вопрос. Судя по титулу, можно заключить, что перед нами крупный государственный деятель, выдающийся военачальник или, по крайней мере, военный в высоком чине. Ознакомившись с его рассуждениями, приходишь к выводу, что он в то же время философ или тот часто встречающийся у нас тип благородного человека, который думает больше о благе государства и нации, чем о своем собственном, – глядя на таких людей, мы чувствуем, что они обладают неким высшим знанием. Всю ту ночь в тюремной камере Великий Паша будет говорить, а Он – слушать. Вот исполненные строгой логики слова, которые убедили Его и на которые у Него не нашлось ответа.

1. Я, как и все, сразу понял, что Ты – это Он (так начал свою речь Великий Паша). Чтобы понять это, мне не потребовалось, как делали сотни лет, разгадывать тайны букв и цифр, вглядываться в знамения, начертанные в небесах или в Коране, сверяться с прорицаниями о Твоем пришествии. Едва увидев радость и торжество на лицах людей, толпой окруживших Тебя, я понял, кто Ты такой. Теперь они ждут, что Ты положишь конец их бедам и горестям, возродишь утраченную надежду и поведешь их от победы к победе, – но сумеешь ли Ты сделать это? Много веков назад Мухаммед смог дать несчастным надежду, ибо вел их от победы к победе с мечом в руках. Сегодня же, какой бы крепкой ни была наша вера, оружие врагов ислама куда сильнее нашего. Возможность военной победы полностью исключена! Неужели не убеждает в этом пример выдававших себя за Него лжемахди, которым лишь недолгое время удавалось сопротивляться англичанам и французам в Африке и Индии, а потом, сокрушенные и уничтоженные, они оставили вверившиеся им народы в еще более бедственном положении, чем прежде? (Читая эти страницы книги, мы видим, как Великий Паша доказывает, что сколько-нибудь крупная победа не только ислама, но и вообще Востока над Западом из-за неравенства военных и экономических сил превратилась в несбыточную мечту. Он трезво, как и положено политику-реалисту, сопоставляет богатство Запада и нищету Востока, и Ему – ведь это не какой-нибудь шарлатан, а настоящий Он – остается лишь грустно молчать, признавая правоту собеседника, рисующего столь мрачную картину.).

2. Разумеется, прискорбная эта нищета еще не означает, что несчастным нельзя дать надежду на победу (продолжил Великий Паша, когда было уже далеко за полночь). Да, мы не можем развязать войну против «внешних» врагов. А как насчет внутренних? Разве причина нищеты и всех наших бед не живущие среди нас грешники, ростовщики, кровопийцы и угнетатели, многие из которых притворяются столь благочестивыми? Ты ведь и сам понимаешь, не так ли, что дать несчастным надежду на победу и счастье сможешь, лишь начав войну против внутреннего врага? В таком случае Ты должен понимать и то, что вести эту войну на Твоей стороне будут не герои и бескорыстные борцы за веру, а доносчики, палачи, полицейские. Людям, впавшим в отчаяние, необходимо указать злодея, виновного в их страданиях, дабы они уверовали, что, когда с ним будет покончено, на земле наступит рай. Именно этим, и ничем иным, мы и занимаемся последние три сотни лет. Чтобы подать нашим братьям надежду, мы указываем на злодеев среди них. И они верят, ибо надежда нужна им не меньше, чем хлеб. Самые умные и порядочные из злодеев, видя, какая логика руководит нашими действиями, каются в своих малых винах, ежели таковые есть, всячески их преувеличивая, чтобы подарить хоть немного надежды несчастным братьям, прежде чем будет приведен в исполнение приговор. Некоторых мы даже милуем, и они начинают охотиться на злодеев вместе с нами. Надежда, как и Коран, – наша поддержка не только в духовной, но и в мирской жизни, ибо надежду и свободу мы ждем оттуда же, откуда и хлеб.

3. Я знаю, что у Тебя хватит решимости, чтобы справиться со всеми тяжелыми делами, которых ждут от Тебя. Ты справедлив и сможешь, глазом не моргнув, найти в огромной людской толпе злодеев, сможешь, пусть и без особого желания, подвергнуть их пыткам. Тебе хватит сил справиться со всем этим, ибо Ты – это Он. Но надолго ли хватит людям этой надежды? Пройдет время, и они увидят, что дела не идут на лад. Хлеба у них не станет больше, а оттого и подаренная Тобой надежда начнет истощаться. Тогда они снова утратят веру в Книгу и иной мир, впадут, как прежде, в глубокое отчаяние, безнравственность и духовную нищету. А хуже всего то, что в них зародится сомнение в Тебе. Тебя возненавидят. Доносчики станут испытывать угрызения совести, думая о тех, кого радостно сдали Твоим палачам и усердным заплечных дел мастерам. Полицейские и тюремщики так устанут от бессмысленных пыток, что не утешат их ни самые новые способы истязаний, ни надежда, которую Ты попытаешься им внушить. И однажды они придут к мысли, что несчастные, болтающиеся на виселицах, словно гроздья винограда, принесены в жертву напрасно. В этот страшный день Ты увидишь, что они не верят более ни Тебе, ни тем историям, что Ты им рассказывал. Но увидишь Ты и кое-что похуже: когда у людей не останется истории, в которую они верили бы все вместе, они начнут верить каждый в свою; у всякого будет своя история, и всякий захочет ее рассказать. По грязным улицам переполненных людьми городов, по вечно замусоренным площадям будут печально бродить, словно сомнамбулы, миллионы страдальцев, каждый со своей историей. И тогда уже Ты будешь в их глазах не Им, а Даджалем; Ты станешь Даджалем, а Даджаль – Тобой! Им не нужны будут Твои истории, они захотят поверить в истории Даджаля. Тогда я или кто-нибудь подобный мне, вернувшись домой с победой, обратится в Даджаля. Он расскажет несчастным, что Ты обманывал их все эти годы, что Ты нес им не надежду, а ложь, что Ты на самом деле не Он, а Даджаль. Может быть, впрочем, что в этом и не будет нужды: или сам Даджаль, или какой-нибудь несчастный, убежденный, что Ты много лет обманывал его, однажды в полночь на темной улице разрядит свой пистолет в Твое смертное тело, которое раньше считалось неуязвимым для пуль. Вот так и случится, что Ты, столько лет даровавший людям надежду и обманывавший их, по этой самой причине как-нибудь ночью будешь найден мертвым на одной из грязных улиц, к которым так привыкнешь, что полюбишь их.